пока снег падает вверх.

      Заполярный дворец, кабинет Регратора, двадцать третий день месяца Вьюг, утро.               Панталоне проснулся за час до рассвета, как и всегда. Это была не привычка — это была необходимость. В Гегемонии тот, кто встаёт позже, упускает контроль. А контроль был единственным, что имело значение.              Несколько минут он лежал неподвижно, глядя в потолок и прислушиваясь к вою ветра за окном. Мысли текли вязко, цепляясь одна за другую. Делегация Нод-Края. Квартальный отчёт. Все соберутся в Большом зале. Капитано, Дотторе, Арлекино, Сандроне, Коломбина, Пульчинелла, Тарталья — весь бестиарий в сборе, как на подбор, словно кто-то решил собрать коллекцию самых опасных и сломленных существ Тейвата в одной банке и теперь наблюдает, кто кого сожрёт первым. Цифры, которые нужно свести. Пьеро, который будет сидеть во главе стола и смотреть своим единственным глазом так, будто видит каждую недостачу. Царица, которая может явиться лично — или не явиться, что порой было ещё хуже, потому что означало: она следит издалека, и её незримое присутствие давило на плечи тяжелее любого ледника.              Он сел, потянулся к тумбочке. Графин был на месте — пузатый, тёмного стекла, с этикеткой, содержание которой он наконец соблаговолил прочитать вчера, когда Дотторе любезно сообщил ему о нейротоксине. «Внимание: содержит нейротоксин. При регулярном употреблении вызывает необратимые повреждения нервной системы. Не предназначено для внутреннего употребления». И теперь он наливал себе ровно на два пальца, смотрел на маслянистую, отдающую железом жидкость и думал: «Я знаю, что это яд. И я всё равно пью».              Это был осознанный выбор. Маленький акт неповиновения здравому смыслу в мире, где всё было подчинено расчёту. Если Дотторе прав, у него есть два-три месяца до того, как нейротоксин начнёт всерьёз разрушать нервную систему. Два-три месяца, чтобы разобраться с квартальными отчётами, делегацией и чёртовой дырой в балансе. А потом — будь что будет. Может, к тому времени Доктор изобретёт противоядие. Может, нет. В любом случае, это будет интересный эксперимент. На себе. Как Дотторе и хотел. Чем больше знаешь, тем больше пьёшь.              Он сделал глоток. Металлическое послевкусие обожгло горло, и на мгновение перед глазами поплыли алые круги, словно воронка «Сказителя» решила перебраться с голограммы прямиком в его зрительный нерв. Панталоне поморщился, потряс головой и встал.              Час спустя он уже сидел в своём кабинете, безупречный, как всегда: тёмный сюртук, серебряные пуговицы натёрты до блеска, очки сияют. На столе — папка с досье делегации Нод-Края, проект сметы для квартального отчёта и, отдельно, тонкая папка с гербом Дома Очага — отчёт Арлекино, который она прислала накануне. Он просматривал его, когда в дверь постучали.              Не Пульчинелла. Тот стучал, как крыса, грызущая половицу, — мелко, суетливо, с извиняющейся интонацией. Этот стук был другим: два чётких удара, ровных, как сердцебиение механизма, за которым следует пауза и ещё один удар, чуть тише, словно стучавший на мгновение усомнился, стоит ли ему вообще входить, но решил, что да, стоит, ибо он всё равно уже здесь, а разворачиваться и уходить — это не в его стиле.              — Войдите, — бросил Панталоне, поправляя халат. Он не сомневался, что на пороге окажется Тарталья с объяснительной. Одиннадцатый был предсказуем в своей непредсказуемости, как землетрясение, которое случается каждую среду.              Дверь открылась. На пороге действительно стоял Одиннадцатый. Вид у него был… необычный. Если бы существовала шкала степеней помятости, то Тарталья находился бы где-то между «попал под поезд» и «воскрес после трёхдневного запоя». Глаза, обычно горящие предвкушением битвы или просто хорошей драки, сейчас напоминали два мутных болотца, в которых утонула пара светляков. Под глазами залегли тени, более тёмные, чем его обычная подводка. Волосы были влажными — видимо, он попытался привести себя в порядок перед визитом к начальству, — но это только усугубило впечатление: мокрые пряди прилипали ко лбу, делая его похожим на утопленника, которого вытащили из проруби и заставили написать отчёт о своём утоплении. Форма была застёгнута криво: верхняя пуговица отсутствовала, а петля от неё болталась на нитке, как повешенный на виселице. На правом рукаве красовалось пятно неясного происхождения — то ли соус от рябчиков с поминок, то ли кровь, то ли что-то третье, о чём в приличном обществе не спрашивают, а в неприличном — тем более. На правой щеке алела свежая царапина — не боевая, а та, что возникает при случайном знакомстве лба с дверным косяком в тёмное время суток.              В руке он держал лист бумаги. Той самой, казённой, которую выдавали только для особо важных бюрократических нужд: объяснительных, доносов и заявлений на списание испорченного имущества. Лист был помят, словно его предварительно использовали как салфетку, потом разгладили утюгом, а потом снова скомкали в порыве ярости. На нём чернели строчки — Тарталья писал от руки, что для него, человека, привыкшего выражать мысли кулаками, а не пером, было сравни подвигу. А может, он просто продиктовал текст кому-то из своих подчинённых, чтобы соблюсти формальности. Инициатива наказуема, как любил повторять Панталоне.              — Разрешите? — голос Одиннадцатого звучал хрипло и непривычно тихо, словно он сорвал его, крича в пустоту карцера.              — Разрешаю, — кивнул Панталоне, жестом указывая на стул. — Присаживайся, раз уж пришёл. В ногах правды нет, а в твоих ногах, судя по походке, нет и координации.              Тарталья вошёл, стараясь ступать как можно тише, что получалось у него из рук вон плохо: подошвы его сапог всё равно издавали характерный скрип по паркету, а правая нога явно бунтовала против левой. Он сел, положил лист на стол и замер, как школьник перед экзаменатором, не зная, куда деть руки и нужно ли вообще их куда-то девать.              Панталоне взял бумагу. Поправил очки. Пробежал глазами. По мере чтения его левая бровь медленно, но верно ползла вверх, словно ртутный столбик термометра, опущенного в кипяток.              Написано было следующее:       «Я, нижеподписавшийся Тарталья Аякс, Одиннадцатый Предвестник Фатуи, находясь в здравом уме и твёрдой памяти (относительно), признаю факт нанесения материального ущерба государственному имуществу, а именно: обсидиановому столу Зала тактического планирования имени павших героев Морозного переворота, входной двери вышеозначенного зала, а также морального ущерба нервной системе Пятого Предвестника Пульчинеллы (оценка ущерба прилагается отдельной сметой). Вышеуказанные действия были совершены мной в состоянии аффекта, вызванного обнаружением агитационного фарфора с моим изображением в Восточном крыле Заполярного дворца — месте, доступном для курьеров из Морепеска, включая, потенциально, членов моей семьи, что является прямым нарушением протокола безопасности №4728-Б и моих личных договорённостей с Директором Пьеро. Признаю, что метод выражения недовольства был избран неоптимальный. Обязуюсь впредь согласовывать разрушение казённого имущества с Департаментом финансового планирования во избежание внеплановых расходов. Готов возместить ущерб из личных средств, однако ввиду их отсутствия (см. справку из Северного банка о состоянии моего счёта, Приложение 1) прошу рассмотреть возможность отработки ущерба натурой: участие в боевых операциях повышенной сложности без дополнительной оплаты, испытание экспериментальных образцов вооружения или иные задачи на усмотрение Командования. В случае отказа прошу считать данный документ актом о намерениях и закрыть на него глаза, как это обычно делается с отчётами Пятого Предвестника.       P.S. Если эта объяснительная покажется вам недостаточно унизительной, я готов написать ещё одну, в стихах. Рифма «Пульчинелла — по башке табуретка прилетела» уже готова.       С глубоким, хоть и несколько запоздалым, раскаянием,       Тарталья.»              Панталоне дочитал. Снял очки. Протёр их шёлковым платком — медленно, тщательно, давая себе время переварить прочитанное. Надел очки обратно. Перечитал последний абзац. Потом посмотрел на Тарталью. Тот сидел с выражением лица человека, который засунул руку в капкан и теперь ждёт, когда капкан захлопнется, но надеется, что авось пронесёт.              — Аякс, — произнёс Панталоне тоном, каким врач сообщает пациенту, что операция прошла успешно, но пациент всё равно умер. — Это.. объяснительная?              — Так точно, — Тарталья выпрямился, попытавшись изобразить строевую выправку, что в его состоянии было сродни попытке слона станцевать вальс.              — Я просил объяснительную, а не постмодернистский манифест. — Панталоне потряс листом. — Ты написал: «метод выражения недовольства был избран неоптимальный». Ты разнёс зал совещаний, Аякс. Обсидиановый стол за десять миллионов, которому триста лет. Дверь, которая пережила Морозный переворот. Ты превратил казённое имущество в груду обломков, а потом назвал это «неоптимальным методом». Как бы ты назвал оптимальный? Сровнять дворец с землёй и станцевать на руинах вальс?              — Ну, — Тарталья задумался, почесав щетинистый подбородок, — сровнять дворец было бы перебором. Тут всё-таки люди работают. У них семьи, пайки, трудовые жетоны… А вот станцевать — это идея. У меня, кстати, неплохо получается вальс. Научился в Фонтейне, когда мы там… ну, неважно.              — Вальс. На руинах Заполярного дворца, — Панталоне снова снял очки, на этот раз чтобы протереть глаза, а не стёкла. — Я понял. Ещё один вопрос: что значит «прошу закрыть на него глаза, как это обычно делается с отчётами Пятого Предвестника»? Ты что, решил заодно и Пульчинеллу задеть?              — А что, нельзя? — Тарталья изобразил невинное удивление, которое с его лицом, покрытым шрамами и царапинами, выглядело как улыбка акулы, притворяющейся золотой рыбкой. — Я думал, это у нас спорт такой. Все задевают Пульчинеллу. Вы задеваете. Сандроне задевает. Даже Коломбина иногда задевает, хотя она, кажется, делает это бессознательно, как кошка, которая сбрасывает вазу со стола — не со зла, а просто потому что ваза там стояла и напрашивалась.              — Сравнил, — хмыкнул Панталоне. — Я задеваю его профессионализм. Ты — его нервную систему.              — Ну, нервная система — это тоже часть профессионализма. Особенно в нашей работе. Если у тебя нет нервной системы, ты либо Дотторе, либо уже мёртв. А Пульчинелла пока жив, значит, нервная система у него есть. И она, судя по тому, как он дёргается, нуждается в регулярной тренировке. Я, можно сказать, оказываю ему услугу. Бесплатно. Из альтруизма.              Панталоне снова посмотрел на объяснительную. Потом на Тарталью. На его помятое лицо, на отсутствующую пуговицу, на свежую царапину, на пятно неясного происхождения, которое, кажется, начало жить собственной жизнью. Потом на графин с огненной водой. Потом снова на объяснительную.              — Знаешь что, Аякс? — произнёс он наконец. — Я должен был тебя наказать. Серьёзно наказать. Пять суток карцера — это смешно по сравнению с тем, что ты натворил. Я должен был потребовать месяц. Или перевод на границу с Бездной без права переписки. Или заставить тебя присутствовать на совещаниях Пульчинеллы по агитфарфору в качестве консультанта. Представляешь? Ты, Пульчинелла и двадцать три эскиза плакатов «Твой труд — щит Гегемонии». На каждом — твоё лицо. В разных ракурсах. Но..              Он сделал паузу, снял очки, протёр стёкла в четвёртый раз за утро и надел их обратно. Тарталья побледнел так, что даже царапина на щеке стала менее заметной.              — Но ты написал самую идиотскую объяснительную, которую я когда-либо видел. И я работаю с Фатуи уже двадцать лет. Я видел объяснительные от Дотторе — он однажды списал взрыв лаборатории на «непредвиденную экзотермическую реакцию», хотя там, судя по воронке, сдетонировала бомба размером с небольшой дом. Я видел объяснительные от Сандроне — она как-то написала, что её кукла «проявила излишнюю инициативу» и сожрала трёх лаборантов. Но твоя, Аякс… твоя объяснительная — это шедевр. Ты упомянул в ней протокол безопасности №4728-Б. Я не уверен, что такой протокол вообще существует. Ты приложил справку из Северного банка о состоянии своего счёта. Я точно знаю, что у тебя нет счёта в Северном банке, потому что я лично распорядился его не открывать после того, как ты попытался оплатить выпивку в трактире Глазом Порчи. Ты предложил «отработать ущерб натурой». Что это вообще значит? Ты хочешь, чтобы я тебя продал в рабство? Кому? Дотторе на опыты? Сандроне на запчасти?              — Ну, Дотторе я бы не рекомендовал, — Тарталья задумался. — У меня аллергия на скальпели. А Сандроне.. Она милая, когда не язвит и не пытается превратить тебя в куклу. Мы с ней как-то пили чай, и она рассказала, что у неё есть прототип, который умеет петь колыбельные. Я даже не знал, что она умеет петь. Ну, не Сандроне, а прототип. Хотя, может, и Сандроне тоже. Кто её разберёт.              — Она не умеет, — отрезал Панталоне, откладывая объяснительную в сторону. — Она скрежещет. Это другое. Но вернёмся к твоей объяснительной. Я принимаю её. Не потому что ты раскаялся — ты явно не раскаялся. Не потому что ты осознал — ты явно ничего не осознал. А потому что я устал от квартальных отчётов, от каузальных дыр, от Дотторе с его аппетитами, от делегаций из Нод-Края, которые приходят просить оружие, глядя на меня так, будто я лично съел их бабушку. А тут ты со своей объяснительной, и она настолько абсурдна, что я… — он запнулся, подбирая слово, — оценил.              Тарталья моргнул.              — Оценили? То есть вы меня не накажете?              — Я этого не говорил. Объяснительная принята, инцидент исчерпан. Но. — Панталоне поднял указательный палец, на котором блеснул перстень из белого золота. — Ты упомянул «отработку ущерба натурой». И ты знаешь что? Мне это нравится. У меня как раз есть одна задача. Деликатная. Требующая человека, который не боится замарать руки. Или, в твоём случае, который получает удовольствие от того, что марает руки. Жди распоряжений. А пока — свободен.              Тарталья поднялся, явно не веря своему счастью. Он уже был у двери, когда Панталоне окликнул его:              — И, Аякс. В следующий раз, когда захочешь что-то разнести, — он указал на голограмму с алой дырой, — приходи сначала ко мне. У меня есть пара идей, что именно стоит разнести. Например, серверную, где хранятся данные о проекте. Возможно, если мы уничтожим все следы, сальдо наконец сойдётся.              Тарталья обернулся, и в его глазах, до этого мутных и уставших, блеснул знакомый огонёк предвкушения.              — Серверную? Это я могу. Когда?              — Я скажу когда. А пока иди. У тебя ещё двое суток испытательного срока. Не попадайся на глаза Пульчинелле. Он до сих пор вздрагивает, когда слышит твоё имя. Мне доложили, что он начал носить с собой запасной цилиндр на случай, если ты снова решишь выбить дверь.              — Серьёзно? — Тарталья расплылся в довольной улыбке, которая при других обстоятельствах могла бы показаться обаятельной, но сейчас напоминала оскал волка, обнаружившего, что овцы сами выстроились в очередь. — Польщён. Значит, я произвёл впечатление.              — Ты произвёл разгром. Это разные вещи. Иди уже.              Дверь закрылась. Панталоне остался один. Он посмотрел на объяснительную, всё ещё лежавшую на столе, и невольно хмыкнул. Тарталья был невозможен. Но в мире, где всё было подчинено цифрам, отчётам и бесконечной бюрократии, такие, как он, служили своеобразным клапаном для выпуска пара. Хаос, который можно направить в нужное русло. И если удастся натравить этот хаос на серверную с данными о «Сказителе» — что ж, возможно, дыра в балансе наконец затянется. А если нет — всегда можно списать убытки на «внеплановую проверку пожарной безопасности».              Он снова плеснул настойку в стакан. Выпил. И принялся за следующий документ.       

***

      Заполярный дворец, кабинет Регратора, двадцать третий день месяца Вьюг, утро парой часов позже.              Панталоне бегло пролистнул досье делегации за час до встречи, и его внимание, как и следовало ожидать, зацепилось за самый фактурный экземпляр. Флинс — альв, бывший аристократ, участник гражданской войны, Белая Снежная, эмиграция, Хранители Света. Колоритный персонаж, из тех, кого хочется препарировать не скальпелем, а хорошо поставленными вопросами. Что касается второго — некий Иллуги, молод, ратник, без значительной биографии, — Панталоне скользнул по строчкам лениво, как по графе «доставка и упаковка» в смете. Приложение к основному блюду. Даже происхождение не указано — то ли сирота, то ли самозванец, то ли просто ничем не примечательный службист. Решив, что разбираться с ним будет неинтересно, он захлопнул папку и велел подавать ещё настойки.              Теперь, когда делегаты вошли, эта ошибка аукнулась ему с первой же секунды. Потому что первым в кабинет шагнул Флинс — распахнул дверь, придержал и чуть отступил в сторону, пропуская вперёд того самого молодого человека. Иллуги переступил порог без тени колебания и остановился перед столом, глядя на Панталоне прямо, без вызова, но и без подобострастия. Флинс же занял место за его левым плечом и замер там, как в карауле. Не как адъютант. Скорее, как старший наблюдатель при младшем командире. Или как телохранитель, которому доверили нечто более ценное, чем собственная жизнь.              Девятый Предвестник Фатуи мысленно пересобрал картину за долю секунды, и ни одна тень не пробежала по его лицу. «Ах, вот оно что. Главный — этот. А я-то, кретин, развесил уши на участника войны. Впрочем, бывает. Досье составляли идиоты. Или, что вероятнее, сам Флинс настоял на том, чтобы в бумагах главным значился он — специально для таких вот умников, как я, которые падки на яркие биографии. Что ж, учтём».              — Господин Иллуги, — произнёс он вслух, и голос его прозвучал ровно, радушно, ни на градус теплее или холоднее, чем требовал этикет. — Прошу простить, что не сразу к вам обращаюсь. Ваше досье было составлено с досадными упущениями. Присаживайтесь, прошу. И вы, Кирилл Чудомирович.              Иллуги чуть склонил голову — вежливо, но без лишней почтительности.              — Никаких извинений не требуется, Регратор. Я предпочитаю, чтобы моё досье оставалось кратким. Так удобнее работать.              Панталоне позволил себе лёгкую, понимающую улыбку. «Удобнее. Ну да, конечно. Парень не только манеры имеет — он ещё и не дурак. Интересно, кто его учил? Уж точно не в Нод-Крае, где этикет считается таким же излишеством, как центральное отопление».              Он жестом пригласил гостей садиться. Иллуги опустился в кресло напротив — спина прямая, подбородок чуть вздёрнут, руки спокойно легли на подлокотники. Ни одного лишнего движения. Флинс разместился чуть поодаль, у левого края, и Панталоне заметил, как альв бросил быстрый взгляд на своего молодого командира — не контролирующий, а скорее оценивающий. Так смотрят не на начальника. Так смотрят на ученика, которого готовили к этому моменту долго, трудно и, возможно, не без сожаления о том, что момент настал так скоро.              — Итак, — Панталоне сложил руки на столе, — Нод-Край нуждается в оружии для защиты от порождений Бездны. Я изучил вашу заявку. Винтовки Д-9, патроны, медикаменты, усиленные пайки. Всё это мы можем предоставить. Вопрос — в цене и условиях.              — Мы готовы платить, — ответил Иллуги ровно, и его голос прозвучал на удивление весомо для столь молодого человека. — Нод-Край не так богат, как Снежная, но и не нищ. У нас есть ресурсы, которые могут заинтересовать Гегемонию. Редкие минералы из восточных кряжей, артефакты старых династий, разведывательные данные о Бездне.              — Данные — это интересно. Дотторе будет счастлив. — Панталоне чуть склонил голову набок, разглядывая собеседника поверх очков. — Но позвольте вопрос, господин Иллуги. Вы ведь сами не застали гражданскую войну. Не видели старой Снежной. Не принадлежите к старой аристократии — её, как вы знаете, вырезали под корень или переплавили в «ресурсы». Откуда же у ратника из Нод-Края такая впечатляющая выправка? Манеры, которым позавидовал бы иной выпускник царского пажеского корпуса?              Флинс за спиной Иллуги едва заметно напрягся — точнее, не напрягся, а словно бы стал ещё более неподвижным, чем прежде. Сам Иллуги, напротив, остался совершенно спокоен. Уголки его губ дрогнули в чём-то, что можно было принять за тень улыбки.              — Вы не первый, кто спрашивает, Регратор. И я не первый раз отвечаю: это заслуга моего наставника. — Он едва заметно качнул головой в сторону Флинса. — Кирилл Чудомирович взял на себя труд обучить меня не только военному делу, но и тому, что сам помнил о старом мире. Этикет, риторика, история. Всё, что Гегемония предпочла бы забыть. В Нод-Крае это не запрещено. Пока.              — Пока, — эхом повторил Панталоне, и слово прозвучало двусмысленно — не то предупреждение, не то простая констатация факта. «Мальчишка хорошо подготовлен. Флинс вышколил его на совесть. Но зачем? Чтобы воспитать идеального переговорщика? Или чтобы передать знамя, когда самому не хватит сил?»              — Что ж, — он откинулся в кресле, — вернёмся к делу. Вы предлагаете информацию о Бездне. Это ценный актив. Но информация — товар специфический: её нельзя взвесить, как зерно, или пересчитать, как патроны. Как я могу быть уверен, что ваши данные не окажутся дезинформацией или, скажем так, преувеличенными слухами?              — А как я могу быть уверен, что винтовки Д-9, которые вы поставите, будут стрелять без осечек? — парировал Иллуги, не моргнув глазом.              Панталоне улыбнулся — на этот раз чуть шире. «А мальчишка-то с характером. Флинс, судя по всему, учил его не только этикету, но и дерзости. Или это врождённое? В любом случае, с ним приятнее иметь дело, чем с большинством дипломатов, которых ко мне присылают».              — Справедливо, — кивнул он. — Предлагаю бартер. Первая партия винтовок — в обмен на разведывательные данные за последние полгода. Если данные подтвердятся, мы продолжим поставки. Если нет… — Он не закончил фразу, но в этом не было необходимости.              Иллуги понимающе наклонил голову. Затем, чуть помедлив, заговорил снова — и теперь в его голосе прорезалась та особая, сдержанная твёрдость, которая выдаёт человека, привыкшего брать на себя ответственность.              — Я согласен на такие условия. Но хочу добавить ещё одно, от себя. Нод-Край — не провинция Гегемонии. Мы автономны по факту, если не по букве ваших законов. Я хочу гарантий, что после получения оружия Снежная не решит навести у нас порядок. По своему образцу. Я видел ваш «образец» по пути сюда: очереди у продуктовых лавок, патрули на каждом углу, люди, которые боятся собственных детей. Это не та жизнь, которую мы хотим для своего народа.              В кабинете повисла тишина. Флинс, стоявший за плечом Иллуги, чуть прикрыл глаза — то ли в знак согласия, то ли в молитве кому-то из старых богов, чтобы молодой командир не перегнул палку. Его руки, скрещённые на груди, оставались неподвижными, но в самой этой неподвижности было что-то от сжатой пружины. За всё время разговора он не проронил ни звука, лишь смотрел на Панталоне с той особой, выдержанной враждебностью, которая не нуждается в словах.              Панталоне, со своей стороны, старался не встречаться с ним взглядом — не потому, что опасался, а потому, что предпочитал вести беседу с тем, кто принимает решения. Тем не менее, краем глаза он фиксировал каждое движение альва, каждый едва уловимый признак напряжения: как побелели костяшки пальцев на скрещённых руках, когда Иллуги упомянул «образец» Гегемонии; как дрогнул желвак на скуле, когда Панталоне заговорил о бартере. Флинс был здесь не просто как охрана. Он был здесь как напоминание — живое, дышащее, обдающее холодом — о том, что эта сделка не дружеская встреча, а вынужденный компромисс между непримиримыми врагами.              — Господин Иллуги, — произнёс Регратор мягко, — если бы Морозная Гегемония хотела навести порядок в Нод-Крае, она бы уже это сделала. Без вашего согласия. Без переговоров. Просто прислала бы Капитано с Северным корпусом, и через две недели на ваших улицах висели бы такие же плакаты, как здесь. — Он сделал паузу. — То, что вы до сих пор сохраняете автономию, говорит о том, что Царица ценит вашу роль в защите южных рубежей. Пока вы сражаетесь с Бездной, вы делаете работу, которую в противном случае пришлось бы делать нашим солдатам. Капитано, поверьте, предпочёл бы, чтобы вы продолжали.              Он снял очки, протёр их шёлковым платком, надел снова.              — Так что можете быть спокойны. Гегемония не заинтересована в аннексии Нод-Края — по крайней мере, на данном этапе. Мы заинтересованы в том, чтобы Бездна не прорвалась на север. Для этого вам нужно оружие. У нас оно есть. Всё остальное — детали.              Иллуги молчал несколько секунд, переваривая услышанное. Потом кивнул — коротко, по-деловому.              — Хорошо. Я услышал вас, Регратор. Если цифры сойдутся, первая партия отправится в Нод-Край в течение месяца.              — Вот и договорились. — Панталоне поднялся, давая понять, что официальная часть встречи окончена.              Иллуги поднялся следом. Флинс разомкнул скрещённые на груди руки и выпрямился — движение вышло скованным, словно он заставлял себя не сделать что-то иное. На мгновение его взгляд пересёкся со взглядом Панталоне, и в этом пересечении не было ни намёка на теплоту: только холодная, выдержанная годами ненависть, которую альв не считал нужным прятать, но и не собирался выплёскивать. Панталоне ответил ему лёгким, ничего не выражающим кивком — тем самым, каким обмениваются два дуэлянта за секунду до того, как секундант скомандует «сходитесь».              — Детали поставок обсудите с моими помощниками, — добавил он, переводя взгляд на Иллуги. — Всего доброго, господа.              Иллуги склонил голову в вежливом полупоклоне и направился к выходу. Флинс задержался ровно на секунду дольше необходимого — словно хотел что-то добавить, но передумал, — и последовал за своим молодым командиром. Его спина, обтянутая тканью пальто, была прямой, как ствол винтовки, которую он надеялся получить по этой сделке.              Дверь закрылась.              Панталоне опустился в кресло, снял очки и потёр переносицу. Потом плеснул себе настойки — ровно на два пальца — и задумался. Флинс за весь разговор не проронил ни слова, но его молчание сказало больше, чем иная речь. Что-то в этом альве было… цепляющее. Не просто ненависть — ненависть в Гегемонии была разменной монетой, не дороже трудового жетона. Нет, что-то другое. Сдержанность, граничащая с яростью. Или ярость, граничащая с мудростью.              «Старый солдат, — подумал Панталоне, делая глоток. — Он потерял всё. Родину, мир, будущее. И теперь стоит за плечом мальчишки, который, возможно, станет тем, кем он сам когда-то надеялся быть. И ненавидит меня. И будет ненавидеть до самой смерти — своей или моей. И при этом не скажет ни слова, если это повредит делу».              Металлическое послевкусие обожгло горло. Панталоне перевёл взгляд на окно, за которым кружился снег — вечный, равнодушный, заметающий всё.              «Таких, как он, — единицы. Остальные сломались. Или сломаются. Машина перемалывает всех. А этот — нет».              Он допил настойку, поставил стакан на стол и принялся за следующий отчёт. В конце концов, до квартального совещания оставалось два часа, а ему ещё предстояло подготовить ответы на все возможные запросы — включая те, которые ещё не были озвучены.       

***

      Заполярный дворец, Большой зал совещаний, двадцать третий день месяца Вьюг, полдень.              Сегодня здесь собрались все.              Пьеро сидел во главе стола — огромный, молчаливый, в своей неизменной маске, скрывающей половину лица. Он редко появлялся на обычных совещаниях, предпочитая работать в тени, но когда появлялся, воздух в помещении становился тяжелее, как перед обвалом в ледяных шахтах. Он был первым Предвестником, основателем Фатуи, правой рукой Царицы. Он помнил каждого из сидящих здесь в самом начале их пути — юными, амбициозными, сломленными или полными надежд. Он видел, как они менялись, как машина Гегемонии перемалывала их души, превращая в то, чем они стали. Но он никогда не говорил об этом. Он просто смотрел — и в его взгляде читалось что-то, что Панталоне не мог расшифровать. Не гордость. Не разочарование. Что-то среднее. Что-то отеческое, с лёгким привкусом усталости, как старое вино, которое слишком долго пролежало в бочке.              Капитано сидел справа от Пьеро — монументальная фигура в полном боевом облачении, непроницаемый шлем, ровное дыхание. Он был Первым по номеру, но не по власти. Власть в Фатуи измерялась не номерами, а влиянием. У Капитано была армия. У Панталоне — деньги. И они оба знали, кто на самом деле контролирует Гегемонию, хотя ни разу не обсуждали это вслух. Возможно, именно поэтому они до сих пор не поубивали друг друга.              Дотторе стоял у окна, как всегда, спиной к собравшимся. Белое пальто, черные ремни, маска, черные перчатки. Алые глаза за маской смотрели в снежную круговерть, но Панталоне знал: Доктор слышит каждое слово. Он всегда слышал. И, что более важно, всегда анализировал. Даже сейчас, пока все рассаживались, Дотторе наверняка уже успел мысленно препарировать каждого присутствующего и выставить предварительный диагноз: «хроническая паранойя», «латентная агрессия», «глубокая депрессия, замаскированная под сарказм».              Коломбина сидела на полу в углу, плела очередной венок — на этот раз из белых цветов, похожих на звёзды, которые, казалось, распускались прямо у неё в пальцах. Её губы беззвучно шевелились. Она была единственной, кто не смотрел на Пьеро. Она вообще ни на кого не смотрела. Впрочем, Панталоне подозревал, что она видит куда больше остальных — просто то, что она видит, не имеет отношения к реальности. Или имеет. Никто не брался проверять.              Арлекино сидела с идеально прямой спиной, в безупречном белом мундире без единой складки. Её чёрные глаза с кроваво-красными крестами зрачков были устремлены на Пьеро с холодным, вышколенным вниманием. Перед ней лежала папка с гербом Дома Очага — неизменный атрибут. Панталоне иногда казалось, что Арлекино даже спит с этой папкой. Или не спит вообще.              Пульчинелла ёрзал. Маленький, сморщенный, в своём дурацком цилиндре, который он сегодня, кажется, накрахмалил особенно тщательно — то ли для солидности, то ли в надежде, что жёсткая ткань защитит его от возможного нападения Тартальи. Его папка была самой толстой — списки «неблагонадёжных», отчёты по агитфарфору, данные по трудовым жетонам. Он нервничал, и было от чего: волнения на улицах из-за урезанных жетонов нарастали, и сегодня ему предстояло отчитаться перед Пьеро. Если бы страх можно было конвертировать в валюту, Пульчинелла был бы богаче Панталоне.              Сандроне сидела, откинувшись в кресле, и постукивала пальцами по подлокотнику. Её заводной ключ мерно щёлкал в такт дыханию. На голове у неё был венок Коломбины — тёмные цветы, свисающие на лоб. Она не сняла его. Никто не спрашивал почему. Панталоне подозревал, что ответ был бы каким-нибудь жутким, в духе «он помогает мне слышать, как плачут детали в моих куклах».              Тарталья сидел, закинув ногу на ногу, и выглядел так, будто размышлял, не разнести ли и этот стол заодно. После карцера и объяснительной он вёл себя тихо — слишком тихо для Одиннадцатого. Панталоне знал: это затишье перед бурей. Аякс не умел долго сидеть смирно. Энергия требовала выхода, и если он не получал его в бою, то начинал искать другие способы — обычно сопряжённые с разрушениями и головной болью для бухгалтерии.              И наконец, во главе стола, рядом с Пьеро, сидела Она.              Царица.              Она редко появлялась на совещаниях. Её присутствие было подобно приходу зимы — холодное, всепоглощающее, неизбежное. Она была воплощением Морозной Гегемонии, сердцем льда, которое билось в груди государства. Её лицо было скрыто полупрозрачной вуалью, но даже сквозь неё Панталоне чувствовал её взгляд — древний, всезнающий, лишённый эмоций. Она смотрела на них, своих Предвестников, и видела не людей — инструменты. Орудия для достижения цели, которую никто из них до конца не понимал. Впрочем, положа руку на сердце, большинство уже давно перестало задаваться этим вопросом. Какая разница? Жалованье платят исправно, полномочия дают широкие, а на вопросы о высшем смысле можно ответить старой доброй формулой: «Царица велела — мы исполняем».              — Начнём, — произнёс Пьеро, и его голос, низкий и глубокий, заполнил зал, как паровой котёл заполняется давлением — неспешно, но с ощутимой угрозой. — Доклады по текущим проектам. Пульчинелла, вы первый.              Мэр вздрогнул так, будто его ударили током. Цилиндр едва не слетел, но он успел подхватить его дрожащей рукой. Поправив головной убор, Пульчинелла вытащил из папки мятый лист и начал читать, запинаясь на каждой цифре:              — З-за последний месяц выдано четыре миллиона двести тысяч трудовых жетонов. В связи с временной корректировкой нормы выдачи сокращены на пятнадцать процентов. Производительность труда… — он сглотнул, — снизилась на один и восемь десятых процента. Зафиксированы волнения в трёх промышленных секторах. Подавлены силами Северного корпуса. Общие потери среди гражданского населения — двадцать три убитых, сто семьдесят четыре отправлены в лагеря трудового перевоспитания.              В зале повисла тишина — та особенная, вязкая тишина, какая бывает, когда все одновременно думают: «Ну и кто теперь будет это комментировать?» Царица не шевельнулась. Пьеро не изменился в лице. Только пальцы Арлекино сжались на папке, да Тарталья перестал покачивать ногой. Сандроне издала тихий скрежет — не то смешок, не то звук переключения внутренней передачи.              — Двадцать три убитых, — нарушил молчание Тарталья. — Пульчинелла, а ты уверен, что это именно «подавление волнений», а не, скажем, «открытие нового филиала Дома Очага»? Потому что цифры, знаешь ли, подозрительно похожи на отчётность Арлекино за плохой месяц.              — Одиннадцатый, — предостерегающе произнесла Арлекино, не поворачивая головы. — В Доме Очага не убивают. Мы воспитываем.              — Ага. И я — балерина, — хмыкнул Тарталья.              — Если ты балерина, то я — фонтейновская герцогиня, — проскрежетала Сандроне. — Хотя, знаешь, твоя поза сейчас действительно напоминает четвёртую позицию. Только грации не хватает.              — Господа, — Пьеро произнёс это слово с такой интонацией, что оно прозвучало не как обращение, а как угроза. — Продолжайте, Пульчинелла. Причины волнений?              Мэр судорожно кивнул, поправляя цилиндр и едва не сбивая его снова.              — Урезание жетонов совпало с повышением цен на продукты первой необходимости, — пролепетал он, теребя поля головного убора так, словно пытался отжать из них воду. — Рабочие… они голодают. Буквально. Жетонов хватает только на хлеб и воду. Мяса нет уже месяц. Даже синтетического. Даже того, что делают в лабораториях Дотторе из… ну, вы понимаете.              — Из отходов производства, — подсказал Дотторе, не оборачиваясь. — Вполне питательного. Но у него специфический привкус.              — Привкус чего? — насторожился Тарталья.              — Совести, — ответил Доктор ровно, и по интонации было невозможно понять, шутит он или констатирует факт.              — Мясо уходит на нужды армии, — подал голос Капитано, не поворачивая шлема. — Северный корпус требует усиленных пайков. Без них солдаты не выдержат климата.              — Солдаты не выдержат, рабочие не выдержат, — пробормотал Тарталья. — Кто-нибудь вообще выдержит?              — Ты, — отрезала Сандроне, и её заводной ключ издал серию громких щелчков. — Ты выдержишь. Ты у нас герой пропаганды. А герои, как известно, не нуждаются в мясе. Они питаются славой и лозунгами.              Тарталья дёрнулся, как от удара током, но сдержался. После карцера он научился не реагировать на провокации. Ну, почти. Тем не менее, его пальцы сжались на подлокотнике с такой силой, что дерево жалобно скрипнуло.              — Решение? — спросил Пьеро, глядя на Панталоне. Его тон ясно давал понять, что прения окончены.              Регратор снял очки, медленно протёр их шёлковым платком. Все ждали. Он наслаждался моментом — не потому что был тщеславен, а потому что понимал: в этом зале только он может дать ответ, от которого зависит, начнут ли люди жрать друг друга в следующем месяце или всё-таки дотянут до поставок зерна.              — Увеличить поставки зерна из Ли Юэ, — произнёс он наконец. — У меня есть договорённости с торговой гильдией. Зерно пойдёт по сниженной цене в обмен на наши минералы. Это покроет дефицит на ближайшие три месяца. Что касается мяса — сократить пайки тыловых частей Северного корпуса на десять процентов. Границу это не затронет. Экономия позволит перенаправить ресурсы на гражданский сектор.              Капитано медленно повернул голову к Панталоне. Его шлем был непроницаем, но воздух вокруг него, казалось, стал холоднее на несколько градусов.              — Мои солдаты сражаются на границе с Бездной, — произнёс он. Голос его, искажённый шлемом, звучал как гул приближающегося обвала. — Они умирают за Гегемонию. А ты предлагаешь урезать их пайки? Тем, кто в тылу, тоже нужно есть.              — Я предлагаю оптимизировать распределение ресурсов, — ответил Панталоне ровно, встречая его невидимый взгляд с абсолютным спокойствием. — Тыловые части не бегут по ледяным пустошам в полной выкладке. Их энергозатраты ниже. Следовательно, и паёк может быть скорректирован. Это не наказание, Капитано. Это математика.              — А если они начнут бунтовать? — глухо поинтересовался Первый.              — Тогда ты лично объяснишь им, почему они едят меньше, — Панталоне позволил себе лёгкую улыбку. — Ты хорош в объяснениях. Особенно когда они подкреплены парой векторов боевого развёртывания.              В зале на мгновение повисла тишина, а затем Сандроне издала короткий скрежещущий смешок:              — Другими словами, «пусть радуются, что их вообще кормят, а не пустили на запчасти для моих кукол». Я бы на их месте была довольна.              — Ты на чьём угодно месте была бы довольна, если бы это место включало доступ к свежим трупам, — негромко заметил Тарталья.              — Одиннадцатый, — в голосе Сандроне прорезалась сталь, — ещё одно слово, и я попрошу Панталоне выделить тебя в качестве добровольца для тестирования моего нового прототипа. Он, кстати, называется «Каракули». Угадай, почему.              — Потому что после тестирования от подопытного остаются одни каракули в отчёте о вскрытии?              — Потому что он умеет рисовать. Но твоя версия мне тоже нравится.              — Достаточно, — произнёс Пьеро, и это слово прозвучало как удар гонга. — Решение принято. Панталоне, обеспечьте поставки зерна. Капитано, проследите за выполнением новых норм в тыловых частях. Следующий.              Царица едва заметно кивнула. Панталоне мысленно выдохнул. Ещё одна буря миновала. По крайней мере, до следующего пункта повестки.              — Дотторе, — Пьеро перевёл взгляд на фигуру в белом пальто. — Проект «Генезис». Докладывайте.              Доктор наконец соизволил отвернуться от окна. Его алые глаза за стёклами маски обвели зал — холодные, аналитические, лишённые эмоций. Он не спешил начинать, словно наслаждаясь напряжением, которое его молчание создавало.              — Фаза первая близка к завершению, — сообщил он наконец. — Однако возникла… потребность. Для перехода ко второй фазе необходимы лунные осколки. Редкий ресурс. Очень редкий. И очень дорогой. Я подготовил смету на дополнительное финансирование для их закупки.              — Насколько дорогой? — уточнил Панталоне, внутренне готовясь к очередной астрономической цифре.              — Восемьдесят миллионов, — произнёс Дотторе так, словно говорил о стоимости чашки кофе. — За первую партию. Возможно, потребуется ещё.              Панталоне снял очки, протёр их и надел обратно. Это заняло ровно столько времени, сколько ему требовалось, чтобы мысленно пересчитать бюджет проекта «Генезис», прикинуть, сколько уже потрачено, и прийти к выводу, что отступать поздно.              — Восемьдесят миллионов за камни, которые светятся в темноте? — Тарталья недоверчиво прищурился. — Доктор, ты уверен, что тебе не продали крашеное стекло? Могу порекомендовать хорошего ювелира в Ли Юэ.              — Лунные осколки, — произнёс Дотторе, и в его голосе прорезалась та особая, ледяная интонация, которая обычно предшествовала длинной лекции, — не «камни, которые светятся в темноте». Это фрагменты силы, аналогичной природе Коломбины. Без них её сущность не сможет быть интегрирована в структуру будущего божества. Она попросту рассеется, как туман на рассвете. И тогда мы потеряем не только проект, но и Третью Предвестницу.              Все посмотрели на Коломбину. Она сидела в углу, плела венок и, казалось, не слушала. Но когда Дотторе произнёс её имя, она подняла голову и улыбнулась — жуткой, нечеловеческой улыбкой, от которой у Пульчинеллы, кажется, волосы под цилиндром встали дыбом.              — Я не рассеюсь, — сказала она тихо, мелодично. — Я уже рассеяна. Я везде и нигде. Дотторе просто собирает меня обратно. Как пазл. Только пазл этот мокрый, и кусочки всё время выскальзывают.              — Мокрый пазл, — эхом повторил Тарталья. — Ну да, конечно. В этом дворце вообще что-нибудь бывает нормальным? Просто хоть что-нибудь?              — Ты разнёс зал совещаний из-за плаката, — напомнила Сандроне с нескрываемым удовольствием. — Кто бы говорил о нормальности.              — Я разнёс его не из-за плаката, а из принципа! — возмутился Тарталья.              — Принцип, значит, стоил двенадцать миллионов, — заметил Панталоне, не поднимая глаз от бумаг.              — Двенадцать? — Тарталья поперхнулся. — В прошлый раз вы говорили — десять!              — Инфляция. И доставка нового обсидиана.              — Какая, к Бездне, инфляция?! Обсидиан что, дорожает с каждым моим выдохом?              — В твоём присутствии — да.              Тарталья открыл рот, чтобы возразить, но Пьеро поднял руку, и он осёкся, словно захлопнутая книга.              — Проект «Генезис» продолжается, — резюмировал Пьеро. — Панталоне, одобрите дополнительное финансирование на лунные осколки. Дотторе — еженедельные отчёты. Мне и Регратору лично. Следующий. Арлекино. Дом Очага.              Арлекино выпрямилась и открыла папку. Движение было чётким, как щелчок затвора винтовки.              — За последний месяц подготовлено двести тридцать новых агентов. Сто восемьдесят направлены в регулярные части Фатуи. Пятьдесят оставлены для дальнейшей специализации. Отбраковано… — она сделала паузу, и в зале стало чуть тише, — двенадцать. Из них четверо переданы Сандроне для проекта «Безмолвный хор». Остальные переведены на небоевые должности.              — Всего двенадцать? — удивился Пульчинелла, нервно поправляя цилиндр. — Обычно больше. Что случилось? Дети стали лучше? Или ты стала добрее?              Последнюю фразу он произнёс и тут же пожалел об этом: Арлекино медленно повернула голову в его сторону, и Пульчинелла сжался в кресле, став похожим на сушёный гриб.              — Я улучшила методики отбора, — ответила она ровно, и в её голосе звенел металл. — Меньше детей ломается. Больше становится полезными. Это не доброта, Пульчинелла. Это эффективность. Вам ли не знать разницу: вы с ней сталкиваетесь каждый раз, когда смотритесь в зеркало.              Пульчинелла открыл рот, потом закрыл. Тарталья тихо присвистнул. Даже Сандроне, казалось, была впечатлена.              — Меньше детей ломается, — повторила она, растягивая слова. — Какая трогательная забота. А те четверо, что ты отдала мне, — они не сломались? Они просто… перестали быть детьми?              — Они перестали соответствовать критериям, — отрезала Арлекино. — Это не одно и то же.              — Для них — одно и то же, — заметил Тарталья, и в его голосе не было обычной насмешки — только глухая, сдержанная горечь. — Они же не знают, по каким критериям их оценивают. Они просто узнают, что не прошли. И их отправляют… куда? К Сандроне? В куклы?              — В куклы, — подтвердила Сандроне с довольным скрежетом. — Или в запчасти. Зависит от состояния. Кстати, о моём проекте. Вы, кажется, забыли обо мне, Панталоне.              — Вас забудешь, — пробормотал Регратор, поднимая глаза от бумаг. — С тех пор как вы начали трясти финансирование для «Безмолвного хора», я сплю с открытыми глазами и проверяю, не стоите ли вы у меня за спиной. С вашей настойчивостью, Сандроне, я начинаю подозревать, что однажды вы просто подерётесь со мной за бюджет. Врукопашную. И, зная ваши… таланты, я не уверен, что вышел бы из этой схватки живым. Или целым. Или хотя бы собранным.              Сандроне издала короткий скрежещущий смешок, и её стеклянные глаза на мгновение блеснули чем-то, отдалённо напоминающим веселье.              — Не обольщайтесь, Регратор. Если бы я хотела подраться с вами за бюджет, я бы не стала делать это врукопашную. Я бы просто прислала к вам в кабинет прототип с вежливой запиской: «Утвердите, пожалуйста, смету». И посмотрела бы, сколько времени вам понадобится, чтобы согласиться.              — Сколько? — с интересом спросил Тарталья.              — Судя по его выдержке, минуты три. Может, четыре, если он сначала снимет очки и протрёт их.              — Пять, — поправил Панталоне. — Я бы ещё спросил, нельзя ли урезать смету процентов на десять.              — А прототип бы ответил?              — Прототип бы промолчал. Но посмотрел бы так, что я бы сам себе урезал.              — Достаточно, Сандроне, — поторопил Пьеро, и в его голосе послышалось что-то, отдалённо напоминающее усталость. — Ваш отчёт.              Марионетка поднялась, поправила венок на голове — жест, который Панталоне мысленно зафиксировал как подозрительный, — и начала:              — Проект «Безмолвный хор». Первая партия из двухсот единиц готова на семьдесят два процента. Использованы добровольцы из лагерей трудового перевоспитания — благодарю Пульчинеллу за бесперебойные поставки. Качество материала… среднее. Много истощённых, психически нестабильных. Но для моих целей это не критично. Куклы не наследуют психику донора. Только тело.              — А душа? — спросила вдруг Коломбина с пола.              Все замолчали. Сандроне посмотрела на неё, и в её стеклянных глазах промелькнуло что-то, похожее на замешательство — редкое, почти невозможное выражение для Марионетки.              — У кукол нет души, — ответила она.              — У всего есть душа, — возразила Коломбина, не отрываясь от венка. — Даже у камней. Даже у снега. Даже у твоих кукол. Просто ты её не видишь. Или не хочешь видеть. Потому что если увидишь — тебе придётся признать, что ты делаешь с ними что-то плохое.              Сандроне скрежетнула зубами так громко, что Пульчинелла подпрыгнул в кресле.              — Я делаю то, что необходимо, — отрезала она. — А душа — это абстракция. Удобная метафора для тех, кто боится смотреть на плоть как на материал.              — А ты боишься? — спросила Коломбина и, не дожидаясь ответа, вернулась к венку.              Сандроне несколько секунд смотрела на неё, и в воздухе между ними, казалось, потрескивало напряжение. Потом она встряхнула головой — венок на лбу колыхнулся — и продолжила, будто ничего не произошло:              — Вторая партия запланирована на следующий квартал. Требуется дополнительное финансирование — сто миллионов. И доступ к «отбракованным» из Дома Очага. Живым. Мёртвые не подходят — тела должны быть свежими.              Арлекино сжала кулаки с такой силой, что костяшки побелели. Панталоне заметил это и сделал пометку в своём блокноте: «Арлекино — напряжение с Сандроне. Возможен конфликт. Мониторить». Вслух же он произнёс:              — Финансирование одобрено. Доступ к «отбракованным» — по согласованию с Арлекино. Индивидуально. И, Сандроне… — он сделал паузу, поправляя очки, — слово «свежими» в данном контексте вызывает у меня вопросы, на которые я, пожалуй, не хочу знать ответов.              — А я и не собиралась на них отвечать, — проскрежетала Марионетка. — Это делает чаепития куда более… загадочными.              — Кстати о чаепитиях, — оживился Тарталья, явно радуясь смене темы. — Ты обещала чай с галлюциногенными грибами. Это всё ещё в силе?              — В силе, — кивнула Сандроне.              — Я пела им колыбельные, — подтвердила Коломбина с пола. — Они выросли большие и страшные.              — Замечательно, — пробормотал Тарталья. — Чай с грибами, которые выросли под колыбельные Третьей Предвестницы. Что может пойти не так?              — Многое, — честно ответила Сандроне. — Но самое интересное — это то, что ты увидишь. Или что увидит тебя.              — В каком смысле — «увидит тебя»?              — В прямом. Грибы иногда… смотрят в ответ. Не обращай внимания. Это не опасно. Наверное.              — Наверное?!              Тарталья открыл рот, закрыл, потом сполз в кресле, бормоча что-то о том, что когда-нибудь он всё-таки научится отказываться от приглашений Сандроне, желательно до того, как у него появится шанс в этом раскаяться. Судя по тому, как он нервно покусывал губу, шанс уже маячил на горизонте.              — Следующий, — произнёс Пьеро, и в его голосе послышалось что-то, отдалённо напоминающее вздох. — Одиннадцатый. Ваш отчёт.              Тарталья откинулся в кресле так, что оно жалобно скрипнуло, и закинул руки за голову.              — Да что там отчитываться. Сидел в карцере. Писал объяснительную объёмом в три страницы, включая приложения и постскриптум в стихах. Плакаты с моим лицом убрали. Всё. Если хотите подробностей — спросите Панталоне, он эту объяснительную, кажется, в рамку вставил.              — Пока нет, — отозвался Регратор, не поднимая глаз. — Но думаю над этим. Она украсит мой кабинет.              — Не всё, — вдруг возразил Пульчинелла, нервно поправляя цилиндр. — Новый агитфарфор готов. На этот раз без твоего лица. Схематическое изображение. Лозунг: «ТВОЙ ПУТЬ — ПУТЬ ГЕГЕМОНИИ». Ты доволен?              Тарталья помолчал. Потом уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.              — Знаешь, Пульчинелла, я был бы доволен, если бы меня вообще не пихали в пропаганду. Но я понимаю, что это неизбежно, потому что я, видите ли, «герой» и «пример для молодёжи». — Он изобразил пальцами кавычки. — Так что… да. Спасибо, что убрали лицо. И спасибо, что не повесили этот плакат в Восточном крыле, где его могут увидеть курьеры из Морепеска. Это всё, чего я хотел.              — И ради этого ты разнёс зал? — уточнила Сандроне.              — Я не разнёс зал. Я разнёс стол и дверь. Это разные вещи.              — Двенадцать миллионов, — напомнил Панталоне.              — Одиннадцать и восемьсот!              — Инфляция.              Тарталья застонал и сполз в кресле, бормоча что-то о том, что в следующий раз он будет крушить что-нибудь подешевле. Скамейку, например. Или Пульчинеллу.              — На этом официальная часть закончена, — объявил Пьеро, поднимаясь. — Царица, вам есть что добавить?              Царица медленно поднялась. Все замерли. Она редко говорила, но когда говорила, её слова имели вес ледника, сходящего с горы. Её лицо, скрытое вуалью, было обращено к собравшимся, и каждому казалось, что она смотрит именно на него.              — Вы все служите Морозной Гегемонии, — произнесла она, и её голос был как звон хрусталя на морозе — чистый, холодный, проникающий до костей. — Каждый по-своему. Кто-то — оружием. Кто-то — деньгами. Кто-то — наукой. Кто-то — пропагандой. Кто-то, — её взгляд, казалось, на мгновение задержался на Тарталье, — физическими ресурсами.. Но цель у нас одна. Новая Снежная. Свободная от богов. Свободная от старого мира. Свободная от самой памяти о «Проклятом Времени Упадка».              Она обвела взглядом собравшихся. Панталоне почувствовал, как её взгляд на мгновение задержался на нём — холодный, оценивающий, словно она прикидывала, насколько хватит его терпения и его бюджета.              — Я знаю, что между вами есть… трения, — продолжила она. — Это неизбежно. Вы разные. У вас разные методы, разные взгляды, разные… слабости. — При слове «слабости» Пульчинелла вздрогнул. — Но пока вы служите Гегемонии, пока вы работаете на общую цель, эти трения — не более чем шум. Не позволяйте шуму заглушить главное.              Она замолчала. Тишина в зале стала осязаемой, как стекло, готовое треснуть.              — Продолжайте работу, — закончила Царица. — И постарайтесь, чтобы к следующему квартальному отчёту у меня было меньше поводов сомневаться в вашей… синергии.              Она вышла. Пьеро последовал за ней, бросив на Предвестников последний, нечитаемый взгляд, в котором, как показалось Панталоне, промелькнуло что-то похожее на тихое, усталое «ну почему вы все такие…».              Дверь закрылась.              В зале повисла расслабленная тишина. Официальная часть закончилась. Теперь можно было выдохнуть, размять затёкшие плечи и переключиться на куда более важный вопрос: как пережить предстоящее чаепитие у Сандроне с минимальными потерями для рассудка, а возможно, и для жизни.              — Ну что, по чаю? — предложила Марионетка, поднимаясь. — У меня в покоях. Грибы уже заварены.              Сандроне направилась к выходу, и её заводной ключ пощёлкивал в такт шагам, как метроном, отсчитывающий секунды до начала эксперимента. Панталоне поднялся следом, поправил очки и бросил взгляд на Тарталью, который всё ещё сидел с таким видом, будто прикидывал, можно ли отказаться от приглашения, не спровоцировав Сандроне на то, чтобы превратить его в куклу.              — Идём, Аякс, — сказал Регратор, проходя мимо. — Если ты не явишься, она обидится. А обиженная Сандроне — это последнее, что мы хотим видеть перед чаем с грибами.              — А весёлая Сандроне? — спросил Тарталья. — Она лучше?              — Весёлая Сандроне — это та, которая ещё не придумала, что именно добавить в твою чашку.       

***

      Заполярный дворец, покои Сандроне, двадцать третий день месяца Вьюг, вечер.       Чай действительно был с грибами.              Панталоне понял это не сразу. Первые несколько глотков — травяной сбор из Нод-Края, тот самый, с металлическим послевкусием, который Сандроне заваривала всегда. Мята, ромашка, что-то ещё, неуловимо знакомое, и железо. Много железа. Он пил медленно, смакуя, пока Сандроне разливала по чашкам, а Коломбина, сидя на полу, плела очередной венок — на этот раз из чёрных цветов, похожих на маленькие звёзды, которые она, видимо, вырастила в гидропонных садах дворца.              Арлекино сидела с идеально прямой спиной, держа чашку так, будто это был не хрупкий фарфор, а рукоять церемониального кинжала. Она пила молча, не выражая никаких эмоций. Тарталья, напротив, влил в себя первую чашку залпом, как стопку огненной воды, и теперь сидел, откинувшись в кресле, с отсутствующим выражением лица.       — Ну как? — спросила Сандроне, и в её голосе прорезался тот самый скрежет, который Панталоне научился распознавать как предвкушение. — Чувствуете?       — Что чувствовать? — Тарталья моргнул. — Чай как чай. Травяной. С железом. Ты всегда такой завариваешь.       — Подожди, — сказала Сандроне. — Эффект наступает не сразу.       Панталоне опустил чашку и посмотрел на неё. В голове начало что-то происходить — лёгкое, едва уловимое смещение реальности. Краски стали ярче. Звуки — отчётливее. Он слышал, как тикает заводной ключ в спине Сандроне, как дышит Арлекино, как шелестят цветы в пальцах Коломбины. И ещё он слышал что-то другое — далёкое, потустороннее, похожее на пение.              — Сандроне, — произнёс он медленно. — Что именно ты добавила в чай?       — Грибы, — ответила она с довольным скрежетом. — Те самые, о которых говорила. Галлюциногенные. Из Нод-Края. Растут только в пещерах, освещённых лунным светом. Очень редкие. Очень дорогие. Я берегла их для особого случая.       — И какой же это случай? — спросила Арлекино, и в её голосе впервые прорезалось что-то, отдалённо напоминающее эмоцию. Кажется, раздражение.       — Сегодняшнее совещание, — ответила Сандроне. — Пьеро был мрачен. Царица — холодна. Тарталья воздержался от разрушений. Опять. Панталоне урезал пайки солдатам Капитано. Дотторе просил терпения. Всё это — повод расслабиться. Или, наоборот, напрячься. Зависит от того, как на вас подействуют грибы.       Тарталья вдруг засмеялся. Смех был странным — не его обычный, мальчишеский, а какой-то отстранённый, будто он смотрел на всё со стороны.       — У меня стены дышат, — сообщил он. — Это нормально?       — Для первой чашки — да, — кивнула Сандроне. — К третьей они начнут разговаривать.       — ЧТО? — Тарталья резко выпрямился. — Ты серьёзно?       — Абсолютно. — Сандроне налила себе ещё. — Коломбина, как ты?       Маленькая фигурка на полу подняла голову. Её пустые, кукольные глаза смотрели куда-то сквозь стену, но на губах играла улыбка — не жуткая, как обычно, а почти… счастливая.       — Я всегда такая, — ответила Субретка, — Грибы ничего не меняют. Я и так вижу то, чего нет. И не вижу того, что есть. Это просто… подтверждение.       — Подтверждение чего? — спросил Панталоне.       — Что реальность — это иллюзия, — произнесла Коломбина и вернулась к венку.       Панталоне перевёл взгляд на свою чашку. Жидкость в ней мерцала — или ему это только казалось? Он сделал ещё глоток. Металлический привкус стал сильнее, но теперь к нему примешивалось что-то сладкое, цветочное, почти тошнотворное.       — Знаешь, Сандроне, — сказал он, отставляя чашку, — если бы я не знал тебя столько лет, я бы решил, что ты пытаешься нас отравить.       — Если бы я хотела вас отравить, вы бы уже лежали на полу с пеной у рта, — ответила она, и это было настолько знакомо, что Панталоне невольно улыбнулся. — А так — просто чай. С секретом. Как и всё в этом дворце.       Арлекино вдруг поставила чашку на блюдце с таким стуком, что все вздрогнули.       — Я вижу их, — произнесла она ровно. — Детей. Отбракованных. Тех, кого я отдала тебе, Сандроне. Они стоят в углу. Смотрят на меня.       В комнате повисла тишина. Даже Коломбина перестала плести венок и подняла голову.       — Что они делают? — спросила Сандроне с интересом.       — Ничего, — ответила Арлекино. — Просто смотрят. У них пустые глаза. Как у твоих кукол. Они не обвиняют. Не просят. Просто… смотрят.       — Это грибы, — сказал Тарталья, и его голос прозвучал неуверенно. — Это просто грибы. Их нет.       — Я знаю, — ответила Арлекино. — Но это ничего не меняет.       Панталоне смотрел на неё, и в его голове, затуманенной грибами, всплыла мысль: «Она видит их всегда. Грибы просто сняли блоки». Он не сказал это вслух. Вместо этого он снова взял чашку и сделал глоток. Реальность поплыла.

***

      Заполярный дворец, покои Сандроне, двадцать третий день месяца Вьюг, ночь.       К тому моменту, как Тарталья начал разговаривать со стенами, Панталоне потерял счёт времени.       Он сидел в кресле, откинув голову, и смотрел в потолок. Потолок был белым, но ему казалось, что он видит в нём звёзды — холодные, далёкие, равнодушные. Где-то на периферии сознания пульсировала алая воронка — «Проект: Сказитель. Статус: НЕ РАСПОЗНАН». Даже грибы не могли заглушить эту дыру. Она была частью его теперь — как шрам, как хроническая боль, как напоминание о том, что реальность несовершенна.       — Эй, регратор, — голос Тартальи донёсся откуда-то слева. — Ты как?       — Жив, — ответил Панталоне, не открывая глаз. — Кажется.       — Стена говорит, что ты врёшь.       — Стена может идти на хуй.       Тарталья засмеялся — на этот раз почти нормально, по-мальчишески.       — Она не обиделась. Она говорит, что привыкла. Тут все врут.       Панталоне открыл глаза и повернул голову. Тарталья сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел на неё с выражением глубокой задумчивости. Его лицо было расслабленным, почти детским — без обычной маски веселья и безумия.       — Что ещё она говорит? — спросил Панталоне.       — Что я должен съездить домой. — Тарталья помолчал. — В Морепесок. К матери. К Тевкру. К Тоне. Я не был там… сколько? Два года? Три? Я посылаю деньги, но не пишу. Они не знают, жив ли я. А я не знаю, живы ли они.       — Почему не едешь?       — Потому что боюсь. — Тарталья сказал это просто, без пафоса, как констатируют факт. — Боюсь, что они увидят, кем я стал. Не героем пропаганды. Не Одиннадцатым Предвестником. А… мной. Тем, кто убивает. Тем, кто наслаждается убийством. Тем, кто вернулся из Бездны и принёс её с собой.       Панталоне молчал. Он знал историю Тартальи — сельский мальчик, сбежавший из дома в четырнадцать, упавший в Бездну, выживший там три месяца, вернувшийся… другим. Пульчинелла нашёл его, завербовал, обучил. К совершеннолетию Аякс стал одним из самых опасных бойцов Фатуи. Идеальный кандидат для агитфарфора. Идеальное лицо Морозгега. Идеальная машина для убийств.       — Они твоя семья, — произнёс он наконец. — Они примут тебя любым.       — Ты правда в это веришь? — Тарталья повернулся к нему, и в его глазах, затуманенных грибами, мелькнуло что-то острое, почти отчаянное. — Ты, человек, у которого нет семьи? Ты, который построил империю на цифрах и крови? Ты веришь в безусловную любовь?       — Я верю в математику, — ответил Панталоне. — А математика говорит: вероятность того, что твоя семья отвернётся от тебя, стремится к нулю. Они ждали тебя три месяца, когда ты был в Бездне. Они ждали тебя годы, пока ты служишь Фатуи. Они будут ждать всегда. Это не любовь. Это статистика.       Тарталья смотрел на него несколько долгих секунд. Потом улыбнулся — криво, устало, но искренне.       — Ты утешаешь, как бухгалтер, Панталоне.              — Я и есть бухгалтер, — ответил он. — Лучший в Тейвате.              — Ладно, — Тарталья поднялся, пошатываясь. — Я поеду. Завтра. Или послезавтра. Когда перестану видеть говорящие стены.       — Стены перестанут говорить через пару часов, — подала голос Сандроне. Она сидела в углу, обняв руками колени, и выглядела… умиротворённой. Редкое зрелище. — Грибы действуют недолго. Но послевкусие останется на пару дней. Будешь видеть сны. Яркие. Странные. Возможно, пророческие.       — Пророческие? — переспросила Арлекино. Она всё ещё сидела с прямой спиной, но её взгляд был устремлён в пустоту — туда, где, как ей казалось, стояли отбракованные дети.       — Коломбина говорит, что иногда видит будущее, — ответила Сандроне. — Я не знаю, правда ли это. Но после грибов… всякое бывает.       Коломбина, сидевшая на полу, подняла голову и улыбнулась.       — Я вижу, как Дотторе стоит у окна и смотрит на луну, — произнесла она. — Он думает о чём-то. О чём-то важном. О чём-то, что изменит всё. Но он не знает, как это сделать. И поэтому он злится. Он всегда злится, когда не знает.       — Дотторе не умеет злиться, — возразил Тарталья. — Он умеет только… анализировать.       — Ты просто не видел его злым, — ответила Коломбина. — Я видела. Один раз. Когда его сегмент в Сумеру был уничтожен. Он не кричал. Не крушил мебель. Он просто сидел в темноте и смотрел в стену. Три дня. А потом вышел и продолжил работу. Но что-то в нём сломалось. Что-то, что уже не починить.       В комнате повисла тишина. Панталоне думал о Дотторе — о его холодных алых глазах, о безупречном белом пальто, иногда испачканном реактивами. О руках в перчатках, сквозь которые просачивается холод. О том, как Доктор стоял за его спиной на совещаниях, не касаясь, но почти. О том, как он говорил о «каузальном разрыве» и «онтологическом дефолте». О том, как он пообещал, что его отчеты наконец сойдутся.       «Что-то в нём сломалось, — подумал Панталоне. — Что-то, что уже не починить. И это делает его опасным. Или… ценным. В зависимости от того, как посмотреть».       Он потянулся к чашке, но Сандроне остановила его:       — Хватит. Третья чашка — это уже перебор. Ты не уснёшь неделю.       — Я и так не сплю, — ответил Панталоне.              Но отставил чашку.       Он чувствовал, как грибы делают своё дело — медленно, неотвратимо, словно ледяная вода, поднимающаяся от ступней к груди. Реальность больше не была твёрдой. Она мерцала, дышала, искажалась по краям, как старый пергамент, поднесённый к огню. Цвета стали слишком яркими. Звуки — слишком громкими. Тиканье заводного ключа в спине Сандроне превратилось в ритмичный, гипнотический стук, напоминающий сердцебиение огромного механического зверя. А за окном — он мог поклясться — снег падал вверх.       — Красиво, — произнёс он, глядя на это. — Снег, падающий в небо. Символично.              — Это грибы, — отозвалась Сандроне, и её голос прозвучал неожиданно близко, будто она сидела не в кресле напротив, а прямо у него в голове. — Снег не падает вверх. Это твой вестибулярный аппарат сходит с ума. Первый признак. Потом начнутся голоса.       — Голоса? — переспросил Тарталья. Он уже лежал на полу, раскинув руки, и смотрел в потолок, который, судя по его взгляду, был чем-то гораздо более интересным, чем просто белая штукатурка. — А у меня уже. Стена, помнишь? Она сказала, что я должен съездить домой. И ещё она сказала, что ты, Сандроне, врёшь про грибы. Что это не просто грибы. Что это… что-то другое.              Сандроне скрежетнула — её версия смеха, от которой у нормального человека кровь стыла бы в жилах. Но здесь нормальных не было.       — Стена отчасти права, — сказала она. — Это не просто грибы. Это споры, собранные в пещерах Нод-Края, освещённых лунным светом. Коломбина помогла их… активировать. Правда, дорогая?       Коломбина, сидевшая на полу, подняла голову. Её пустые, кукольные глаза под кружевом мерцали в полумраке — или это грибы заставляли их мерцать? Панталоне уже не мог отличить.       — Я просто спела им колыбельную, — произнесла она тихо. — Споры любят, когда им поют. Они просыпаются и начинают… показывать. То, что скрыто. То, что забыто. То, чего никогда не было, но могло бы быть.       — Охуеть, — резюмировал Тарталья. — Просто охуеть. Я поехал домой.       Он попытался встать, но пол под ним качнулся, и он рухнул обратно.       — Завтра, — поправил он. — Завтра поеду. Когда перестану видеть, как снег падает вверх.       Панталоне перевёл взгляд на окно. Снег действительно падал вверх — белые хлопья поднимались от земли к небу, медленно, торжественно, словно души умерших, возвращающиеся домой. Он знал, что это грибы. Знал, что его вестибулярный аппарат сходит с ума. Но знание не помогало. Реальность была тем, что он видел, а видел он, как мир выворачивается наизнанку.       — Сандроне, — произнёс он медленно, и его голос прозвучал странно — будто со стороны. — Когда ты говорила, что добавишь грибы в чай на общем чаепитии… ты ведь не шутила?       — Никогда не шучу о грибах, — ответила она с довольным скрежетом. — Общее чаепитие будет через неделю. Пьеро одобрил. Все Предвестники. Даже Царица, возможно, заглянет. И да, грибы будут. Я уже заварила пробную партию. Вы — подопытные.       — Ты траванула нас в качестве эксперимента? — Тарталья снова попытался встать, и на этот раз ему это удалось. Он стоял, пошатываясь, и смотрел на Сандроне с выражением, которое можно было бы назвать возмущённым, если бы его зрачки не были размером с блюдца. — Ты серьёзно?       — Абсолютно. — Сандроне налила себе ещё чаю, сделала глоток. — Мне нужно было проверить дозировку. Вы — идеальные испытуемые. Разные типы личности, разная устойчивость к психоактивным веществам, разный… бэкграунд. Арлекино видит своих мёртвых детей. Ты разговариваешь со стенами. Панталоне смотрит на снег, падающий вверх. Коломбина… — она бросила взгляд на маленькую фигурку на полу, — Коломбина остаётся Коломбиной. Это ценные данные.              — Ты ебанутая, — сказал Тарталья. Но в его голосе не было злости. Только усталое принятие.       — Я знаю, — согласилась Сандроне.       Арлекино, которая всё это время сидела молча, уставившись в пустоту, вдруг заговорила:       — Они уходят. Дети. Они разворачиваются и уходят в темноту. Но один… один остаётся. Маленькая девочка. Лет семи. Она смотрит на меня и улыбается. Она говорит… — Арлекино замолчала, её голос дрогнул — впервые за всё время, что Панталоне её знал. — Она говорит: «Спасибо, что отпустила».       В комнате повисла тишина. Даже Сандроне перестала скрежетать. Коломбина подняла голову и посмотрела на Арлекино своими пустыми глазами.       — Она правда это говорит, — произнесла Коломбина. — Я её слышу. Она благодарна. Она не злится. Она просто… уходит. Туда, где нет боли.       Арлекино закрыла глаза. Её лицо, обычно бесстрастное, как маска, на мгновение исказилось — боль, вина, облегчение, всё сразу. А потом она снова стала собой. Прямая спина, холодный взгляд, идеальный контроль.       — Спасибо, Коломбина, — сказала она ровно. — Я… ценю это.       — Не благодари, — ответила Коломбина и вернулась к венку. — Я просто говорю то, что вижу.       Панталоне смотрел на них и думал о том, как странно устроен этот мир. Арлекино, которая сломала сотни детских жизней, превратив их в идеальных солдат, — и она же видит их во сне, слышит их голоса, несёт эту ношу. Сандроне, которая превращает людей в бездушных кукол, — и она же собирает Предвестников на чаепития, добавляет в чай грибы, чтобы «проверить дозировку», и слушает, как Коломбина поёт под её дверью. Коломбина, которая существует на грани реальности, поёт колыбельные спорам и видит то, чего не видят другие. И он сам — человек, который построил империю на цифрах и крови, сидит в кресле, смотрит на снег, падающий вверх, и чувствует, как грибы разъедают его защиту, обнажая что-то, что он давно похоронил.       — Сандроне, — произнёс он. — Сколько ещё будет действовать эта дрянь?       — Часа три-четыре, — ответила она. — Потом отпустит. Но послевкусие останется на пару дней. Будешь видеть сны. Яркие. Странные. Возможно, пророческие. Коломбина говорит, что иногда видит будущее. Я не знаю, правда ли это. Но после грибов… всякое бывает.       — Пророческие сны, — повторил Панталоне. — О чём? О дыре в балансе? О проекте, которого никогда не было? О квинтиллионах, исчезнувших в никуда?       — О чём угодно, — ответила Сандроне. — Грибы показывают то, что скрыто. Не всегда буквально. Иногда — метафорами. Иногда — абсурдом. Но если ты увидишь что-то важное… не игнорируй.       Панталоне кивнул. Он не верил в пророчества. Он верил в цифры. Но сегодня цифры не работали. Сегодня реальность была зыбкой, как снег, падающий вверх. И, возможно, в этой зыбкости скрывалось что-то, чего он не мог увидеть в стройных колонках отчётов.       — Ладно, — сказал он, поднимаясь. Ноги держали нетвёрдо, но он устоял. — Я пойду. Мне нужно… подумать.       — В таком состоянии? — усомнился Тарталья. — Ты до своей двери не дойдёшь.       — Дойду. — Панталоне поправил очки, которые почему-то сидели криво. — У меня отличная память на маршруты. Даже когда реальность… плывёт.       Он направился к двери. Каждый шаг давался с трудом — пол под ногами то прогибался, то вздымался, то вообще исчезал, оставляя ощущение падения в пустоту. Но он шёл. Потому что Панталоне всегда шёл, даже когда не знал куда. Даже когда дорога исчезала под ногами. Даже когда снег падал вверх.       У двери он обернулся.       — Сандроне. На общем чаепитии. Предупреди заранее. Я хочу быть… готовым.       — Не будешь, — ответила она с довольным скрежетом. — Никто не будет. В этом и смысл.       Панталоне вздохнул и вышел в коридор.       Коридор встретил Панталоне тишиной — той особенной, ватной тишиной Заполярного дворца в ночные часы, когда даже вездесущие патрули фатуи словно растворялись в тенях. Светильники под потолком горели вполнакала, отбрасывая на стены дрожащие, неверные тени. Пол под ногами всё ещё дышал — грибы не отпускали, — но идти стало легче. Он сосредоточился на ритме шагов: левой, правой, левой. Вдох, выдох. Цифры. Сто семьдесят четыре отправлены в лагеря. Двадцать три убитых. Квинтиллионы в чёрной дыре. «Проект: Сказитель. Статус: НЕ РАСПОЗНАН».       Цифры помогали. Они были якорем, единственным, что оставалось твёрдым в мире, где снег падал вверх.       Он свернул в боковой коридор, ведущий к его личным покоям, и замер.       У стены, в тени гобелена с гербом Гегемонии — стилизованной снежинкой, пронзённой тремя мечами, — кто-то стоял. Фигура в белом лабораторном халате, заляпанном бурыми пятнами. Не Дотторе — рост не тот, плечи уже, посадка головы другая. Клон. Один из сегментов, которые Доктор использовал для рутинных задач, не требующих его личного присутствия. Панталоне знал их всех в лицо — профессиональная привычка. Этого звали Омега-семь, он специализировался на сборе данных и наружном наблюдении.       — Давно стоишь? — спросил Панталоне, не замедляя шага.       Клон не ответил. Он просто смотрел — алые глаза, такие же, как у оригинала, но пустые, лишённые той холодной, аналитической искры, которая делала Дотторе… Дотторе. Панталоне прошёл мимо, чувствуя спиной его взгляд. Он не обернулся. Он знал, что клоны следят за ним уже несколько месяцев — с того самого дня рождения, когда Дотторе подарил ему антикварный арифмометр. Позолоченный, с инкрустацией из слоновой кости, предположительно из личной коллекции какого-то негоцианта из Ли Юэ. Панталоне тогда улыбнулся, поблагодарил, а ночью разобрал подарок до последнего винтика. Нашёл три прослушивающих устройства, один миниатюрный передатчик и нечто, отдалённо напоминающее детонатор. Вытащил всё, аккуратно сложил в бархатную коробочку и на следующее утро вернул Дотторе со словами: «Вы забыли это внутри, Доктор. Будьте внимательнее».       Дотторе тогда впервые на его памяти моргнул — не от удивления, а словно перезагружаясь. А потом улыбнулся — той самой тонкой, холодной улыбкой, которая могла означать что угодно: от «вы меня разочаровали» до «вы меня заинтриговали». Панталоне так и не узнал, что именно. Но клоны появились через неделю.       Он не подавал виду. Пусть наблюдают. Пусть докладывают. У него не было секретов от Дотторе — только цифры, а цифры не спрячешь.       Покои встретили его темнотой и холодом. Он не стал зажигать свет — просто прошёл к креслу у окна, сел, откинул голову. За стеклом клубилась метель. Снег всё ещё падал вверх, но теперь это казалось почти естественным. Может, он всегда падал вверх, просто никто не смотрел достаточно внимательно?       Он закрыл глаза.       И провалился в сон.