пей. и молись.
19 апреля 2026 г., 21:39
Заполярный дворец, Зал Вечной Стужи, двадцать первый день месяца Вьюг, полдень.
Зал Вечной Стужи — парадное помещение Заполярного дворца, которое открывали только по особым случаям: коронации, приёмы иностранных делегаций, которые нужно было впечатлить до дрожи в коленях, и, как выяснилось, похороны Предвестников. Идеальное место, чтобы пустить пыль в глаза даже покойникам. Сегодня его задрапировали чёрным шёлком — тем самым, что Панталоне заказал в Ли Юэ по цене, сопоставимой с годовым бюджетом небольшого государства. Ткань блестела в свете магических светильников, приглушённых до траурного полумрака, и колыхалась от сквозняков, которые гуляли по дворцу, несмотря на все старания истопников. Часть национального колорита.
Вдоль стен выстроились венки из живых цветов. Живых. В Снежной. Где всё, что не ледяной кристалл, дохнет за пару часов. Для этого Панталоне пришлось арендовать портальную установку у Дотторе и организовать ежечасную подмену букетов из оранжерей Фонтейна. Каждый венок обошёлся в сумму, на которую можно было бы полгода кормить весь Дом Очага и ещё осталось бы на новый тренировочный манекен. Но Царица желала «высший уровень», а слово Царицы в этих стенах было весомее, чем здравый смысл. Здравый смысл в Фатуи вообще штука опциональная.
В центре зала, на постаменте из чёрного обсидиана, возвышался гроб. Пустой. Абсолютно. Полированное красное дерево, инкрустация перламутром, бархатная обивка цвета запёкшейся крови — и ни грамма покойницы внутри. Синьора всегда любила быть в центре внимания. Даже после смерти она умудрилась заставить всех смотреть на пустое место. Крышка гроба была закрыта — из уважения к отсутствующему телу. Или чтобы никто не заметил, что внутри лежит лишь записка от Панталоне: «Смета на похороны прилагается».
Почётный караул замер у изголовья. Лини, Линетт и Фремине стояли не шелохнувшись, в новеньких парадных мундирах, сшитых по меркам, которые с них сняли в Доме Очага. Чёрная форма с серебряным кантом, высокие воротники, белые перчатки. Лини умудрялся выглядеть так, будто он не в почётном карауле, а на модном показе — подбородок вздёрнут, взгляд загадочный. В любой момент готов исполнить фокус с исчезновением тела, но тела нет и Арлекино запретила. Линетт напоминала фарфоровую куклу, которую забыли в углу: красивая, неподвижная и, кажется, не дышит. Фремине стоял, глядя прямо перед собой, и едва ли дышал — из страха, что если он пошевелится, Арлекино выполнит своё обещание и отправит его к Сандроне. Идеальные манекены. Даже не вспотеют. Профессионалы.
Гости собирались медленно, как и положено на элитных похоронах. Опоздание — признак статуса. Пунктуальность — удел плебеев.
Первым, как ни странно, явился Тарталья. Он был в чёрном мундире, который ему выдали взамен измятого после карцера. Волосы влажные — видимо, успел помыться. Под глазами ещё виднелись тени от недосыпа, но в целом он выглядел бодрым и даже каким-то подозрительно весёлым. Для человека, только что вышедшего из Холодильника, он сиял, как начищенный самовар. Он оглядел зал, присвистнул при виде венков, поправил чёрную повязку на рукаве — под которой, клялся он себе, действительно был спрятан миниатюрный плакат с его лицом — и направился к своему месту.
— Ни хрена себе, — пробормотал он, ни к кому конкретно не обращаясь, — Синьора и после смерти умудряется тратить бюджет так, будто завтра не наступит. Хотя для неё уже и правда не наступило.
Он нашёл своё кресло — одиннадцатое по счёту от алтаря — и плюхнулся в него с грацией медведя, который решил, что он — балерина. Кресло жалобно скрипнуло. Тарталья закинул ногу на ногу и принялся разглядывать присутствующих с видом человека, который пришёл в театр и ожидает начала представления.
Следом, бесшумно ступая, вошла Коломбина. Третья Предвестница. Маленькая, хрупкая на вид, с кукольным личиком и глазами, прикрытыми на сей раз черным кружевом, в которых плясали безумные искры. На ней было чёрное платье с пышной юбкой, больше похожее на наряд для детского бала, чем на траурное одеяние, но чёрный цвет соблюдался. В конце концов, какая разница, если ты всё равно выглядишь так, будто сейчас укусишь кого-нибудь за лодыжку? Она проскользнула к своему креслу, не глядя по сторонам, и замерла, сложив руки на коленях. Никто не узнает, о чём она думает. Никто и не хотел знать. Скорее всего, о том, как бы повеселее провести время. Например, устроить пожар.
Затем появился Пульчинелла. Он был в чёрном сюртуке и, слава Царице, сменил свой дурацкий цилиндр на более уместный траурный котелок. Прогресс. Он семенил к своему месту, нервно оглядываясь, и, казалось, уменьшался в размерах от каждого взгляда, брошенного в его сторону. Он сел рядом с Тартальей, стараясь занимать как можно меньше места.
— О, Пульчинелла, — радостно оскалился Тарталья. — А я уж думал, ты не придёшь. Решил, что траур — это тоже пропаганда, и готовишь серию плакатов «Синьора жива в наших сердцах»?
Пульчинелла побледнел и замахал руками.
— Тише, тише! Какие плакаты?! Регратор сказал — информационная тишина! Полная! Даже некролог в «Вестнике Гегемонии» запретили!
— Да ладно? — Тарталья искренне удивился. — Даже «скончалась после продолжительной борьбы с реальностью» не пропустили?
— Ни слова! — прошипел Пульчинелла. — Царица желает, чтобы всё было… закрыто.
— Ага, закрыто. С бюджетом на открытие нового крыла Дома Очага. Понял.
Пульчинелла ничего не ответил, только втянул голову в плечи и сделал вид, что изучает узор на каменном полу.
Следующими вошли Капитано и Дотторе — странная пара, которая, казалось, существовала в разных плоскостях, но почему-то часто оказывалась рядом. Капитано был огромен, закован в свою неизменную броню, поверх которой теперь была накинута чёрная траурная мантия. Выглядело так, будто шкаф задрапировали в шёлк. Его лица, как всегда, не было видно за шлемом, но по тому, как он двигался, можно было предположить, что он либо скорбит, либо хочет поскорее покончить с этим фарсом.
Дотторе, напротив, выглядел так, будто пришёл на научную конференцию. Его алые глаза с любопытством натуралиста скользили по залу, по венкам, по гостям, по гробу. Особенно по гробу. Он явно прикидывал, у кого из присутствующих самые интересные внутренние органы. И, возможно, строил планы, как бы незаметно утащить тело Синьоры — если бы оно было.
Они заняли свои места — первое и второе кресла соответственно. Капитано сел так, что кресло под ним угрожающе затрещало. Дотторе опустился с грацией хищника и тут же начал что-то чертить пальцем по подлокотнику — видимо, формулы.
Тарталья наклонился к Пульчинелле и шепнул, косясь на Дотторе:
— Глянь на Доктора. У него сейчас такой вид, будто он прикидывает, не вскрыть ли гроб прямо тут, чтобы посмотреть, не выросло ли в нём чего интересного за время простоя. Спорим, он разочарован, что Синьора не оставила тело для опытов?
Пульчинелла нервно хихикнул, но тут же осёкся, поймав взгляд Арлекино, которая как раз вошла в зал.
Арлекино была в строгом чёрном платье, которое сидело на ней как вторая кожа. Белый мундир она сменила на траур, но её осанка и взгляд остались прежними — прямыми и пронзительными. Она прошествовала к своему месту — четвёртому креслу — и села, не удостоив никого взглядом. Кроме, разве что, своих манекенов у гроба. Тех она оглядела с видом экзаменатора, принимающего строевой смотр. Осталась довольна.
Сандроне вошла почти бесшумно — только лёгкий шорох шёлковых юбок. Вопреки обыкновению, сегодня она была одета с иголочки: элегантное чёрное платье из фонтейновского шёлка, с высокой талией и кружевными вставками на рукавах, которые мягко колыхались при ходьбе. Никаких механических сочленений, никакого минимализма — только мрачная, утончённая элегантность, достойная уроженки Фонтейна. Она заняла седьмое кресло, сложила руки на коленях и замерла, устремив взгляд на гроб. Никто не знал, скорбит ли она или просто переводит внутренние процессы в спящий режим.
Панталоне вошёл последним перед Царицей — как и подобает организатору. Он был безупречен: чёрный сюртук, серебряные пуговицы натёрты до блеска, очки сияют. В руках он держал папку — разумеется, со сметой и речью. Он быстро оглядел зал, мысленно пересчитывая присутствующих. Пьеро — ноль, Капитано — раз, Дотторе — два, Коломбина — три, Арлекино — четыре, Пульчинелла — пять.. Он запнулся. Пять. Потом идёт.. кто? Он перевёл взгляд на кресла. После Пульчинеллы стояло пустое кресло — под номером шесть. И ещё одно — под номером восемь, которое принадлежало Синьоре. С восьмым всё ясно, покойница, царствие ей.. небесное. Но шестое? Чьё это, чёрт возьми, кресло? Он точно помнил, что на каждом совещании оно пустовало, но кому оно принадлежало — хоть убей, не мог вспомнить. Как будто кто-то вырезал этот кусок памяти скальпелем и зашил обратно криво. Снова доктор со своими экспериментами. Или просто переутомление. Панталоне потряс головой и отогнал наваждение. Не до того. Сейчас главное — церемония. Он занял своё девятое кресло, положил папку на колени и приготовился ждать.
Наконец, двери распахнулись в последний раз, и в зал вошла Она.
Царица. Анастасия Фёдоровна.
Она была высока и статна, её фигура, затянутая в чёрное платье с серебряной вышивкой, напоминала ледяную статую, которую оживили по чьей-то злой шутке. Белоснежные волосы, уложенные в сложную причёску, сверкали в полумраке, как свежевыпавший снег. Глаза — холодные, серые, как зимнее небо — смотрели сквозь всех и вся. От неё веяло таким холодом, что даже вечные сквозняки Заполярного дворца, казалось, притихли, боясь её потревожить. Снежная Королева во плоти. Только без оленей и Кая, зато с армией и геноцидом в планах. Она прошествовала к своему трону — отдельному возвышению, расположенному так, чтобы видеть всех и всё, — и опустилась на него с грацией падающей снежинки.
Сразу за ней, словно выросши из-под земли, появился Пьеро. Он, как всегда, был в своём тёмном одеянии, скрывающем половину лица. Он встал за правым плечом Царицы, возвышаясь над ней подобно скале.
Тишина в зале сгустилась до звона в ушах. Даже Тарталья перестал ёрзать и уставился в одну точку, стараясь не встречаться взглядом с Царицей. В конце концов, он всё ещё был на испытательном сроке после карцера.
Панталоне поднялся с места, одёрнул сюртук и направился к гробу. Он встал так, чтобы видеть и Царицу, и гостей, раскрыл папку и прокашлялся.
— Ваше Величество, уважаемые коллеги, — начал он ровным, хорошо поставленным голосом, каким зачитывают квартальные отчёты. — Сегодня мы собрались, чтобы проводить в последний путь Восьмую Предвестницу, Синьору, Розалину-Кручку Лоефальтер.
Он сделал паузу, словно ожидая аплодисментов, но, не дождавшись, продолжил:
— В соответствии с волей Её Величества, церемония организована на высшем уровне. Позвольте зачитать краткую выдержку из финальной сметы, дабы все присутствующие имели представление о масштабе мероприятия и понесённых расходах.
Тарталья чуть не поперхнулся воздухом. Он реально будет зачитывать смету на похоронах? Гениально. Панталоне даже траур превратил в бухгалтерский отчёт.
— Статья первая: траурное убранство зала. Шёлк чёрный из Ли Юэ, первого сорта — двести сорок погонных метров. Стоимость — эквивалент двух миллионов трёхсот тысяч золотых кредитов. Доставка порталом — отдельная строка, пятьсот тысяч кредитов. Итого по статье: два миллиона восемьсот тысяч.
— Статья вторая: венки из живых цветов. Розы из Фонтейна, хризантемы из Ли Юэ, сакуры из Инадзумы. Закупка, транспортировка, поддержание жизнеспособности в условиях агрессивной среды Снежной — три миллиона шестьсот тысяч кредитов. Включая аренду портальной установки у Второго Предвестника Дотторе на трое суток.
При упоминании своего имени Дотторе чуть склонил голову, словно принимая заслуженную похвалу. Или прикидывая, сколько ещё можно содрать в следующий раз.
— Статья третья: гроб. Красное дерево, перламутровая инкрустация, бархатная обивка премиум-класса. Изготовлен на заказ в мастерских Фонтейна. Стоимость — один миллион двести тысяч кредитов. С учётом того, что тело отсутствует, гроб выполняет исключительно репрезентативную функцию.
Тарталья тихо хрюкнул, зажимая рот рукой. «Репрезентативная функция». То есть просто стоит красивое пустое корыто за лям двести. Охуеть.
— Статья четвёртая: поминальный ужин. Деликатесы из Ли Юэ и Фонтейна, доставка ледяными контейнерами. Чёрная икра, рябчики, фуа-гра, трюфели. Общая стоимость — четыре миллиона кредитов. Напитки — огненная вода премиум-класса, коллекционные вина. Ещё один миллион двести тысяч. Итого по статье: пять миллионов двести тысяч.
— Статья пятая: услуги почётного караула. Пошив парадной формы для воспитанников Дома Очага, номера один, два и три. Ткань, работа, фурнитура — шестьсот тысяч кредитов. Сами воспитанники предоставлены Четвёртой Предвестницей Арлекино на безвозмездной основе, за что ей отдельная благодарность.
Арлекино не шелохнулась, но её губы чуть дрогнули — то ли в усмешке, то ли в раздражении. «Безвозмездная основа». Как будто у неё был выбор.
— Итого, — Панталоне перевернул страницу, — общая стоимость похоронных мероприятий составила тринадцать миллионов четыреста тысяч золотых кредитов. Бюджет освоен в полном объёме, отклонений нет. Отчёт прилагается.
Он закрыл папку и поднял глаза на Царицу.
— Ваше Величество, прошу утвердить смету и признать церемонию состоявшейся.
Царица медленно кивнула. Её лицо оставалось бесстрастным, но в глубине серых глаз промелькнуло что-то похожее на.. одобрение? Или просто лёд блеснул.
Панталоне поклонился и уже собирался вернуться на место, когда Царица едва заметным жестом остановила его. Она подняла руку, и в зале стало ещё холоднее — если такое вообще было возможно.
— Прежде чем завершить, — произнесла она голосом, похожим на звон ледяных кристаллов, — я желаю, чтобы тело Синьоры было предано пламени. Как подобает. Даже если тела нет, символ должен быть соблюдён. Пусть этот гроб станет погребальным костром.
Панталоне моргнул. Сжечь гроб за такую баснословную сумму? Ну, бюджет уже утверждён, так что.. почему бы и нет? Он кивнул и дал знак факельщикам, которые ждали за дверями. Двое слуг в чёрном внесли жаровню со странным огнём — тем самым, что не гаснет на морозе и пожирает даже камень. Гроб подожгли прямо на постаменте. Пламя взвилось вверх, лижа полированное дерево и перламутр, и вскоре всё, что осталось от «репрезентативной функции», превратилось в горстку пепла и расплавленных гвоздей. Дым от дорогого лака поплыл по залу, смешиваясь с ароматом умирающих цветов.
Тарталья проводил горящий гроб взглядом, полным какого-то извращённого уважения.
— Красиво, — шепнул он Пульчинелле. — Вот это я понимаю — кремация премиум-класса. Даже пепел, наверное, пахнет деньгами.
Пульчинелла ничего не ответил, только нервно сглотнул. Ему было жаль гроба. И бюджета.
Когда пламя угасло и слуги собрали пепел в серебряную урну, Царица снова кивнула — на этот раз удовлетворённо — и поднялась.
— Церемония окончена. Прошу всех проследовать в Малый Зал на поминальный ужин. Регратор, проследите, чтобы деликатесы не остыли. И чтобы Одиннадцатый не съел всю икру.
— Эй! — возмутился Тарталья, но осёкся под взглядом Царицы и моментально изменился в лице. Он изобразил вселенскую скорбь — настолько преувеличенную, что любой, кто знал Тарталью больше пяти минут, понимал: это сарказм. Он выглядел так, будто похоронил любимую тёщу. С которой никогда не ладил.
Гости начали подниматься. Лини, Линетт и Фремине, наконец, выдохнули и чуть расслабили плечи. Живы. Пока что. Арлекино подошла к ним и коротко кивнула — высшая похвала в её исполнении.
***
Заполярный дворец, Малый Зал, поминальный ужин. Малый Зал был обставлен скромнее, чем Зал Вечной Стужи, но всё равно с размахом: длинный стол, накрытый чёрной скатертью, уставлен блюдами, от которых исходил пар и умопомрачительные ароматы. Чёрная икра в хрустальных вазочках, рябчики в сметанном соусе, фуа-гра на тостах, трюфели, нарезанные тонкими ломтиками, заливное из стерляди, пироги с вязигой — всё как полагается на поминках, только раз в десять дороже. Бутылки с огненной водой и коллекционным вином выстроились вдоль стола, как солдаты на параде. Жаль, что Синьора не видит этого гастрономического великолепия. Хотя, с другой стороны, ей уже всё равно. Предвестники расселись без строгого соблюдения номеров, но иерархия всё равно чувствовалась. Пьеро занял место во главе стола, справа от пустующего трона Царицы — сама Анастасия Фёдоровна на поминки не осталась, удалившись сразу после церемонии. Её Величество не ест с подчинёнными. Субординация. Капитано сел рядом с Пьеро, заняв почти половину скамьи своей бронированной тушей. Дотторе устроился напротив, так, чтобы видеть и стол, и всех присутствующих — идеальная позиция для наблюдения. Коломбина примостилась с краю, поджав ноги, и напоминала нахохлившуюся птичку в траурном оперении. Арлекино заняла место неподалёку от своих подопечных — Лини, Линетт и Фремине, которых, в виде исключения, тоже допустили к столу. Сидели они, правда, на самом дальнем конце, как бедные родственники, и старались не привлекать внимания. Фремине, кажется, даже дышать боялся громко. Сандроне грациозно опустилась рядом с Арлекино — две женщины в чёрном, два разных полюса воспитания: одна куёт оружие из детей, другая — из их же останков. Милое соседство. Пульчинелла суетливо пристроился поближе к середине, нервно теребя салфетку. Панталоне занял место напротив него, положив папку со сметой рядом с тарелкой — на всякий случай. Тарталья, разумеется, плюхнулся рядом с Пульчинеллой, практически прижав его к столу своим плечом. Не столько из желания быть ближе, сколько из желания нервировать. Первые минуты прошли в молчаливом наполнении тарелок. Капитано, как ни странно, ел — его шлем приподнялся ровно настолько, чтобы просунуть кусок рябчика, и ни миллиметром больше. Что там под шлемом — оставалось загадкой. Может, лицо. Может, пасть. Может, ещё одна тарелка. Дотторе к еде не притронулся, но внимательно изучал содержимое своей тарелки, словно препарировал взглядом каждую икринку. Коломбина ковырялась вилкой в заливном, явно не собираясь его есть, но находя процесс забавным. Сандроне ела аккуратно, маленькими кусочками, демонстрируя безупречные фонтейновские манеры. Даже Марионетка знает, с какой стороны брать нож для рыбы. Уважение. Арлекино пила вино маленькими глотками, не притрагиваясь к закускам. Её взгляд скользил по столу, задерживаясь то на Лини, который умудрялся выглядеть так, будто он на великосветском приёме, а не на поминках, то на Линетт, которая бесшумно жевала, опустив глаза, то на Фремине, который замер с вилкой в руке, не решаясь ничего взять. Панталоне методично накладывал себе закуски, не глядя по сторонам, и запивал их вином — ровно по глотку на каждое блюдо. Тарталья, в отличие от всех, действовал с энтузиазмом голодного пса. Он придвинул к себе вазочку с чёрной икрой, щедро намазал её на тост, сверху водрузил ломоть фуа-гра и отправил в рот, зажмурившись от удовольствия. — М-м-м, — промычал он с набитым ртом. — Вот это я понимаю — поминки. Не хватает только, чтобы Синьора воскресла и сказала: «Уберите от меня этого деревенщину с его икрой». Коломбина тихо хихикнула. Арлекино едва заметно повела бровью. Панталоне сделал глоток вина и никак не прокомментировал. Пульчинелла, осмелев после первой рюмки огненной воды, которую он выпил залпом, чтобы унять дрожь в руках, поднял вторую и неуверенно произнёс: — Ну.. за упокой души.. эээ… Розалины-Кручки Лоефальтер. Пусть земля ей будет.. ну… где бы она ни была. Она была.. выдающейся женщиной. И… — И тратила бюджет так, что даже Панталоне плакал, — перебил его Тарталья, даже не повернув головы. Он продолжал намазывать икру, но в его голосе прорезались металлические нотки. Стоило лишь Царице оставить их. — Давай, Пульчинелла, пей. Ты же у нас мастер красивых слов. Особенно на плакатах. Пульчинелла осёкся, покраснел и торопливо выпил, чуть не поперхнувшись. Тарталья, не глядя на него, налил ему ещё — до краёв, так что огненная вода едва не переливалась через край. — Пей-пей, — сказал он с ледяной улыбкой, которая совершенно не вязалась с его обычным образом. — За Синьору. За пропаганду. За то, чтобы твои плакаты больше никогда не попадались мне на глаза. За твоё здоровье, мэр. Чтоб ты жил долго и счастливо. Где-нибудь подальше от меня. Пульчинелла судорожно глотнул, обжёг горло и закашлялся. Тарталья хлопнул его по спине — сильно, так, что мэр едва не клюнул носом в тарелку. — Осторожнее, — процедил Одиннадцатый. — Не хватало ещё, чтобы ты подавился. Кто тогда будет сочинять лозунги про «временные корректировки»? Арлекино, наблюдавшая эту сцену, чуть склонила голову набок. В её чёрно-красных глазах промелькнуло что-то похожее на одобрение — или, по крайней мере, профессиональный интерес. Дотторе, который до этого молча разглядывал рябчика, вдруг подал голос: — Любопытно. Одиннадцатый демонстрирует классическую модель пассивной агрессии, сублимированной через алкогольное воздействие на объект неприязни. Тарталья замер с рюмкой в руке. Медленно повернул голову к Дотторе. — Доктор, — произнёс он с натянутой улыбкой, — я, конечно, ценю ваш научный подход ко всему, включая мои методы воспитания мэра. Но, может, вы просто выпьете и не будете лезть? По-братски. Мы с мэром разберёмся.. Дотторе улыбнулся — широко, обнажив зубы, и в этой улыбке не было ни капли тепла. — Братья не препарируют друг друга, Одиннадцатый. А я, увы, не могу обещать того же. — Вот и славно. Тогда за науку. — Тарталья поднял рюмку. — За то, чтобы Дотторе продолжал свои бесценные исследования, а Панталоне продолжал их финансировать. И чтобы никто из нас не попал под скальпель раньше времени. Он выпил. Дотторе, чуть помедлив, поднял бокал и тоже пригубил — скорее из вежливости, чем из солидарности. Панталоне, услышав своё имя, поднял глаза от тарелки. Его взгляд на мгновение встретился со взглядом Дотторе. В этом коротком контакте промелькнуло что-то, понятное только им двоим: раздражение, усталость, странная зависимость и вопрос без ответа. «Отсутствие шестого твоих рук дело, Доктор?» — «Возможно, Регратор. А ты опять не можешь вспомнить?» — «Пошёл ты». Панталоне отвёл глаза первым и сделал глоток вина — больше, чем обычно. Пульчинелла, всё ещё кашляющий и красный, попытался перевести разговор в более безопасное русло. — А помните, как Синьора однажды устроила приём в Ли Юэ? Она потратила на него столько, что даже тамошние купцы ахнули. А потом сказала, что это был «скромный ужин в узком кругу». Вот это был стиль… — Стиль, — хмыкнула Арлекино, впервые подавая голос за столом. — Стиль — это когда ты можешь позволить себе умереть так, чтобы твои похороны стоили как небольшой военный поход. И при этом не оставить тела. Синьора всегда была.. расточительна. Даже в смерти. — Расточительность — признак величия, — негромко произнёс Пьеро с конца стола. Все взгляды обратились к нему. Он сидел, сложив руки перед собой, и его единственный видимый глаз смотрел куда-то в пространство. — Синьора была великой. В своём роде. И её уход.. ощутим. — Особенно для бюджета, — пробормотал Панталоне себе под нос, но достаточно громко, чтобы услышали ближайшие соседи. Арлекино хмыкнула. Тарталья фыркнул. — Кстати, о бюджете, — оживился Тарталья, снова поворачиваясь к Пульчинелле. Тот вздрогнул, как от удара током. — Слышал, ты теперь будешь делать плакаты без лиц. Схематические изображения. «Куёшь победу в тылу» и всё такое. Правда, что ли? Пульчинелла судорожно кивнул. — Д-да. Рабочий у станка, солдаты на заднем плане… Никаких лиц. Регратор приказал. — Ага. — Тарталья налил ему ещё рюмку, на этот раз даже не спрашивая. — Значит, моего лица там не будет. Это радует. А вот чьё-то другое лицо, — он покосился на Панталоне, — может, и появится. Как думаешь, Пульчинелла, Регратор достаточно фотогеничен? Пульчинелла побледнел и замотал головой. — Я… я не… Регратор не… — Да шучу я, — Тарталья хлопнул его по плечу, опять сильно. — Расслабься. Пей. Ты же на поминках. Пей.. — «и молись, чтобы я не вспомнил о плакате снова», явно хотел сказать Аякс, но оставил эту часть при себе. Пульчинелла понял без слов и послушно выпил. Его лицо приобрело нездоровый зеленоватый оттенок. Лини, сидевший на дальнем конце, тихо шепнул Линетт: — Мне кажется, или Одиннадцатый сейчас убьёт Пятого? Линетт молча покачала головой. «Не здесь. Слишком много свидетелей». Фремине, услышав это, втянул голову в плечи ещё сильнее и уставился в свою тарелку, где лежал нетронутый кусок заливного. Коломбина, наблюдавшая за перепалкой с живейшим интересом, вдруг подняла свою рюмку и тоненьким голоском произнесла: — А я хочу выпить за то, чтобы мы все умерли красиво. Как Синьора. Чтобы гроб за миллион, и чтобы сожгли при всех. Она хихикнула и выпила, ни к кому не обращаясь. Никто не поддержал, но никто и не возразил. В конце концов, у каждого свои представления о красивой смерти. Капитано, который всё это время молча поглощал пищу, вдруг поставил кружку с огненной водой на стол с глухим стуком. Все взгляды обратились к нему. — Синьора была воином, — произнёс он глухо, голосом, идущим словно из-под земли. — Она сражалась до конца. Это достойно уважения. Независимо от… личных качеств. Он замолчал так же внезапно, как заговорил, и снова взялся за кружку. Это была самая длинная речь Капитано за последние полгода. Видимо, смерть коллеги даже его проняла. Или просто огненная вода развязала язык. Тарталья, впечатлённый, даже присвистнул. — Ого. Капитано сказал больше трёх слов. За это точно надо выпить. За Первого! За то, что он умеет ценить воинов, даже если эти воины — высокомерные стервы! Он поднял рюмку. Капитано, помедлив, едва заметно качнул шлемом — жест, который можно было истолковать как ответный тост. Они выпили одновременно. Панталоне, допив вино, отставил бокал и поднялся. — Благодарю всех за.. участие. Смета утверждена, церемония проведена. Могу с чистой совестью удалиться. Дела не ждут. Он уже направился к выходу, но у двери остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Доктор. Зайдите ко мне завтра. Обсудим.. финансирование вашего нового проекта и.. побочные эффекты от прошлого. Дотторе улыбнулся — на этот раз чуть уже, но всё равно жутко. — Непременно, Регратор. Я как раз подготовил предварительные расчёты. Думаю, они вас.. заинтересуют. Панталоне вышел, не попрощавшись. Дверь закрылась. Тарталья проводил его взглядом и хмыкнул. — Обожаю эти их беседы. Как будто два айсберга переглядываются. Никогда не поймёшь, кто кого сейчас потопит. — В их случае, — негромко заметила Арлекино, — тонут обычно третьи лица. — К счастью, я плавать умею, — отозвался Тарталья и налил себе ещё. — Ну что, Пульчинелла, по последней? Пульчинелла, уже совершенно зелёный, с ужасом посмотрел на полную рюмку, но под взглядом Тартальи покорно взял её и выпил. Жить захочешь — не так раскорячишься. Поминки продолжались. Вино и огненная вода текли рекой, деликатесы исчезали с тарелок, — в основном стараниями Тартальи и, как ни странно, Капитано — разговоры становились всё более бессвязными. Коломбина что-то тихо напевала себе под нос, раскачиваясь на стуле. Лини, осмелев, показал Линетт карточный фокус с исчезновением хлебной крошки — та слабо улыбнулась. Фремине, наконец, решился съесть кусок заливного и, кажется, остался жив. Сандроне аккуратно промокнула губы салфеткой и, не прощаясь, выскользнула из-за стола — её эксперименты не ждали. Арлекино поднялась следом, кивнула своим подопечным, и они втроём покинули зал, стараясь не шуметь. В конце концов за столом остались только Тарталья, Пульчинелла, который уже клевал носом, молчаливый Капитано и Дотторе, который, кажется, и не собирался уходить — он снова что-то чертил на скатерти, на этот раз используя соус от рябчиков вместо чернил. Тарталья, глядя на спящего Пульчинеллу, удовлетворённо кивнул. Он откинулся на спинку стула, сытый, пьяный и почти счастливый. Хорошие поминки. Жаль, Синьора не оценила.***
Заполярный дворец, кабинет Регратора, двадцать второй день месяца Вьюг, ночь Цифры всё ещё не сходились. Прошла неделя с того проклятого разговора с Дотторе, а алая воронка на голограмме по-прежнему пульсировала, как издевательский глаз, который смотрит прямо в душу и видит там только убытки. Панталоне сидел в кресле, откинувшись на спинку, и смотрел в потолок. Коньяк кончился ещё час назад. Настойка на крови бездонного вишапа — та самая, из запасов Доктора, — тоже подойдёт к концу, если делец продолжит налегать на неё так, будто пьёт в последний раз. В графине плескалось с половину бурой, маслянистой жидкости, отдающей железом и чем-то сладковатым, как гниющая плоть. Идеальный напиток для вечера, когда осознаёшь, что реальность — это лоскутное одеяло, сшитое слепым мясником. Панталоне не был пьян в привычном смысле слова. Алкоголь давно перестал действовать на него как на обычного человека — годы тренировок, контрактов и обедов с партнёрами сделали своё дело. Но сегодня он целенаправленно доводил себя до состояния, которое можно было назвать «пограничным»: когда мысли замедляются, а чувство собственной беспомощности притупляется до терпимого уровня. Потому что трезвым смотреть на дыру в балансе было решительно невозможно. Он снова и снова прокручивал в голове цифры. Квинтиллионы кредитов. Тонны звёздной материи. Всё исчезло. Не растрачено, не украдено, не заморожено на счетах — просто перестало существовать. Как будто кто-то взял ластик и стёр кусок реальности, оставив только зияющую пустоту. И эту пустоту Панталоне, девятый Предвестник, гениальный финансист, человек, который мог найти деньги на что угодно, даже на похороны пустого гроба за тринадцать миллионов, — эту пустоту он не мог заполнить ничем, кроме бессильной ярости. Он ненавидел это чувство. Ненавидел так же сильно, как Дотторе — неэффективные эксперименты. Как Арлекино — непослушных детей. Как Тарталья — плакаты с его лицом. Ненависть — отличное топливо. В дверь постучали. Не Пульчинелла — тот стучал мелко, суетливо, будто извиняясь за сам факт своего существования. Этот стук был другим: два чётких удара, ровных, как сердцебиение механизма. Так стучит только один человек во всей Гегемонии. И он никогда не приходит с хорошими новостями. — Войдите. Дверь открылась, и на пороге возник Дотторе. Белое пальто, тёмно-синяя рубашка, чёрные ремни, маска, скрывающая верхнюю половину лица. Снежинки, залетевшие с ним из коридора, тут же растаяли, не коснувшись пола — как будто сама реальность не решалась прикасаться к Доктору. Алые глаза за стёклами маски смотрели прямо на Панталоне — не изучающе, а констатирующе. Так смотрят на уравнение, которое уже решили, но проверяют на всякий случай. «Ты всё ещё мучаешься. Это нерационально. Но я здесь не для того, чтобы тебя утешать. Я здесь, потому что мне что-то нужно». — Вы пьяны, — произнёс Доктор. Это был не вопрос. Его голос, как всегда, звучал ровно, металлически, без интонаций, но в нём слышался оттенок.. чего? Не осуждения — Дотторе не умел осуждать. Скорее, лёгкого профессионального интереса. «Как долго человеческий организм может функционировать под воздействием токсинов? Зафиксируем». — Я в процессе, — ответил Панталоне, не открывая глаз. Веки казались свинцовыми. — Присоединитесь? Коньяк кончился, но у меня есть настойка. Ваша, кстати. На крови бездонного вишапа. Отвратительная дрянь. Пьётся прекрасно. Он махнул рукой в сторону графина, даже не потрудившись открыть глаза. В конце концов, Дотторе видел всё и так — он всегда видел больше, чем показывал. — Вы в курсе, что она содержит нейротоксин, который накапливается в организме? Панталоне вновь, не открывая глаз, слабо махнул рукой. Дотторе бесшумно пересёк кабинет, остановился у стола. Его взгляд упал на голограмму, где по-прежнему пульсировала алая воронка «Сказителя». Статус: НЕ РАСПОЗНАН. Сальдо: НЕОПРЕДЕЛЕНО. На мгновение — на долю секунды — его плечи напряглись. Панталоне заметил это даже с закрытыми глазами. Он научился читать Доктора по едва уловимым знакам: по движению пальцев, по наклону головы, по частоте дыхания. За годы работы с ним это стало второй натурой. И сейчас этот язык тела говорил: «Мне неуютно. Я знаю причину этой дыры. И я не хочу о ней говорить». — Вы всё ещё пытаетесь найти то, чего нет, — сказал Дотторе. Его пальцы в чёрных перчатках легли на край стола, почти касаясь голограммы. — Я пытаюсь найти то, что было. — Панталоне открыл глаза, сел прямо. В голове слегка зашумело, но он заставил себя сосредоточиться. — Разница есть. — Разницы нет. — Доктор обошёл стол, встал за спиной Регратора, как любил делать на совещаниях. Его присутствие ощущалось физически — холодное, давящее, как близость незаземлённого генератора. Панталоне чувствовал спиной этот холод, и по позвоночнику пробегала дрожь — не от страха, а от какого-то извращённого, болезненного возбуждения. Он всегда так стоял. Всегда за спиной. Как будто напоминал: я могу достать тебя в любой момент. Но не достаю. Пока. — Объект вырезал себя. Предположительно, при помощи Ирминсуля. Не просто из памяти, не просто из записей. Из причинно-следственных связей. Деньги, которые вы ищете, не «ушли» куда-то. Они были потрачены на проект, который реальность больше не признаёт существовавшим. Это не бухгалтерская ошибка, Панталоне. Это каузальный разрыв. — Я знаю, — тихо сказал Панталоне. Слова давались с трудом, не потому что он был пьян, а потому что каждое из них было пропитано ядом бессилия. — Тогда почему вы до сих пор сидите здесь и смотрите на эту дыру, как на личное оскорбление? — В голосе Дотторе прорезалось что-то, отдалённо напоминающее любопытство. «Зачем человеку тратить ресурсы на заведомо безнадёжное занятие?» Панталоне снял очки, медленно протёр их шёлковым платком. Без очков его лицо казалось моложе, уязвимее. Под глазами залегли тёмные круги, а на белках лопнули капилляры — результат недосыпа и алкоголя. Но глаза — холодные, расчётливые — оставались прежними. Глаза человека, который считает деньги даже во сне. — Потому что, Дотторе, я финансист. — Он надел очки, и стёкла скрыли красные прожилки, но не скрыли упрямства во взгляде. — Моя работа — знать, куда уходят деньги. Всегда. При любых обстоятельствах. Я могу оправдать любые траты: безумные эксперименты, провальные кампании, даже похороны пустого гроба за тринадцать миллионов. Потому что я понимаю, зачем они нужны. Я вижу логику. Пусть извращённую, пусть аморальную, но логику. А тут я не знаю. И это.. — он сделал паузу, подбирая слово, и губы его скривились, — унизительно. Я чувствую себя слепым кротом, который тычется носом в пустоту и не может понять, почему здесь нет червяка. Дотторе молчал. Его пальцы в чёрных перчатках легли на спинку кресла Панталоне, вновь не касаясь, но почти. Регратор кожей чувствовал близость этих пальцев, холодных даже через перчатку, и по спине снова пробежала дрожь. — Унижение, — произнёс Доктор наконец, и в его металлическом голосе прорезалась странная, почти человеческая интонация. — Я понимаю это чувство. Когда мой сегмент в Сумеру был уничтожен, когда остальные были стёрты по условиям сделки с Дендро Архонтом — я помнил факт их существования, но не помнил деталей. Не помнил, кем они были, что думали, что чувствовали. Я знал, что потерял части себя, но не мог вспомнить, какие именно. Это.. похоже на вашу ситуацию. Панталоне поднял глаза. Дотторе редко говорил о себе. Ещё реже — о своих слабостях. То, что он делал это сейчас, означало.. что именно? Попытку установить связь? Или просто констатацию факта, лишённую эмоциональной нагрузки? Скорее второе. Но даже это было.. неожиданно. Как если бы айсберг вдруг признался, что ему холодно. — И что вы сделали? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Ничего. — Дотторе отошёл от кресла, направился к окну. Его шаги были абсолютно бесшумны — казалось, он не идёт, а скользит над полом. — Смирился. Адаптировался. Продолжил работу. У меня не было выбора. Сегменты — это расходный материал. Как и воспоминания о них. — У меня тоже нет выбора. — Панталоне проводил его взглядом. — Но я не могу смириться. Пока не могу. Смириться — значит признать, что моя бухгалтерия, моя система, мой порядок — всё это бессильно перед хаосом, который вы, Доктор, так любезно создаёте. А я не готов это признать. — Тогда вам придётся научиться жить с этой дырой. — Дотторе стоял у окна, глядя в снежную круговерть. Его профиль на фоне белого хаоса казался вырезанным из другого мира — слишком чёткий, слишком правильный, слишком чуждый. Снег бился в стекло, но ни одна снежинка не могла проникнуть внутрь — как будто сама природа боялась Доктора. — Я пришёл не для того, чтобы утешать вас, Панталоне. Я по делу. Панталоне горько усмехнулся. — Разумеется. Вы никогда не приходите просто так. Даже на похороны вы пришли, потому что это было.. любопытно. Что у вас на этот раз? Новая партия детей для препарирования? Очередной сегмент, который нужно финансировать? Или вы хотите, чтобы я нашёл деньги для доступа к Ирминсулю? В кабинете повисла тишина. Дотторе медленно повернулся, и его алые глаза блеснули в полумраке. — Именно, — произнёс он. — Вы почти угадали, Регратор. Панталоне моргнул. — Проект «Генезис» требует доступа к Ирминсулю. Вы знаете это — я запрашивал доступ в смете. — Дотторе шагнул ближе, и воздух вокруг него, казалось, стал холоднее. — Но я хочу большего. Я хочу не просто читать Ирминсуль. Я хочу понять, как его.. редактировать. — Редактировать, — повторил Панталоне, чувствуя, как хмель медленно отступает, сменяясь холодной, липкой трезвостью. — Именно. — Дотторе остановился напротив стола, глядя на Регратор сверху вниз. — Объект, которого вы не можете вспомнить, — Панталоне сразу понял, что речь идёт о шестом, — предположительно, он смог вырезать себя из Ирминсуля. Не просто скрыть информацию, а полностью удалить своё существование из причинно-следственных связей. Это беспрецедентный случай. И это доказывает, что Ирминсуль уязвим. Им можно манипулировать. Его можно.. переписывать. Панталоне смотрел на Доктора, и в его голове щёлкали цифры. Стоимость. Риски. Потенциальная отдача. Переписывание Ирминсуля — это не просто проект. Это конец мира, каким его знают, и начало чего-то нового. Чего-то, где бухгалтерия больше не будет страдать от каузальных разрывов, потому что каузальных разрывов не будет. Будет только порядок. Наш порядок. — Вы хотите понять, как объект «Сказителя» стёр себя, — медленно произнёс он. — Именно. — Дотторе чуть склонил голову, и в его алых глазах промелькнуло что-то похожее на азарт. — Если мы поймём механизм, мы сможем не только предотвратить подобные инциденты в будущем, но и.. использовать его. Получить возможность стирать из реальности всё, что нам мешает. Долги. Обязательства. Врагов. Саму память о сопротивлении Морозной Гегемонии. Представьте мир, где не существует самого понятия «дефицит бюджета», потому что мы можем просто стереть причину этого дефицита. Где ваши отчёты всегда сходятся, потому что реальность подгоняется под них, а не наоборот. — Вы говорите о переписывании истории, — сказал Панталоне, но в его голосе не было осуждения. Только холодный, расчётливый интерес. — Я говорю о создании новой реальности. — Дотторе шагнул ещё ближе, и теперь его лицо оказалось на одном уровне с лицом Регратора. Панталоне чувствовал запах антисептика и чего-то металлического, почти озонного, исходящий от Доктора. — Ирминсуль хранит всё. Каждое событие, каждую мысль, каждую эмоцию. Но что, если мы сами станем авторами реальности, а не её заложниками? В кабинете повисла тишина. Даже метель за окном, казалось, притихла, прислушиваясь. Панталоне смотрел на Дотторе, и в его голове щёлкали цифры. Конец старого мира. Начало нового. Без «Проклятого Времени Упадка». Без каузальных разрывов. Без пустых кресел на совещаниях. Без дыр в балансе. — Это безумие, — произнёс он наконец. Но прозвучало это не как отказ. Скорее, как констатация факта, за которой должно последовать «но». — Это эволюция, — возразил Дотторе. — Безумием было бы продолжать жить в мире, где боги решают нашу судьбу, а реальность может быть переписана по чьей-то прихоти. Я предлагаю взять контроль в свои руки. — Вы предлагаете уничтожить фундамент мироздания. — Я предлагаю построить новый фундамент. Наш. Такой, где ваша бухгалтерия всегда будет сходиться, Панталоне. Потому что не будет никаких непредвиденных трат. Никаких исчезнувших проектов. Только то, что мы решим оставить. Панталоне потянулся к графину из-под коньяка, вспомнил, что он пуст, и отдёрнул руку. Настойка Доктора после его слов настораживала. Пальцы дрожали — то ли от нехватки алкоголя, то ли от масштаба предложения. — Мне нужно подумать, — сказал он. — Это не тот проект, который можно утвердить за один вечер. Даже за одну неделю. Это.. это меняет всё. — Разумеется. — Дотторе выпрямился и направился к двери. Его походка была всё такой же бесшумной, но в ней появилась какая-то новая, пружинистая уверенность. Он знает, что Панталоне согласится. Он всегда знает. — Если вы не примете решение, я буду вынужден искать альтернативные источники финансирования. Панталоне вскинул голову. — Угрожаете, Доктор? — Констатирую факт. — Дотторе остановился в дверях, не оборачиваясь. Его спина в белом пальто казалась стеной из льда. — Вы не единственный, кто понимает ценность денег, Регратор. Но вы — единственный, кто понимает ценность моих проектов. Я бы предпочёл работать с вами. Но если вы откажетесь.. я найду другого. Панталоне усмехнулся. Конечно, найдёшь. Ты всегда находишь. Но другого такого кретина, который будет финансировать твои безумства и при этом понимать их масштаб, — вряд ли. — Я подумаю, — повторил он. — А теперь.. что насчёт настойки? Вы сказали, она содержит нейротоксин. Это правда или вы просто хотите, чтобы я перестал пить ваши запасы? Дотторе обернулся. Его алые глаза блеснули. — Правда. Настойка на крови бездонного вишапа не предназначена для употребления в таких количествах. Она содержит нейротоксин, который накапливается в организме. Через три-четыре недели регулярного употребления вы начнёте видеть сны, которые не сможете отличить от реальности. Через два месяца — потеряете способность различать цвета. Через три — умрёте от отказа нервной системы. Панталоне посмотрел на наполовину пустой графин, потом на Дотторе. В его глазах промелькнуло что-то похожее на.. веселье? Или это токсин уже начал действовать? — И вы только сейчас мне об этом говорите? — Вы не спрашивали. — Дотторе пожал плечами — жест, который у него выглядел так же естественно, как у манекена. — К тому же, я предполагал, что человек вашего интеллекта догадается не употреблять внутрь в таких количествах жидкость с пометкой «Токсично». На этикетке всё написано. Панталоне перевёл взгляд на графин. Этикетка, приклеенная к горлышку, действительно содержала мелкий, почти нечитаемый текст. Он никогда не удосуживался его прочитать. — Подонок, — произнёс он с чем-то, отдалённо напоминающим восхищение. — мерзавец, не иначе. Вы знали, что я не читаю этикетки. — Знал, — спокойно подтвердил Дотторе. — Но вы также знаете, с кем имеете дело. Если вы продолжите пить эту настойку, зная о последствиях.. что ж. Это будет ваш осознанный выбор. А я всегда уважаю осознанный выбор. Даже если он ведёт к летальному исходу. Особенно если он ведёт к летальному исходу — так я получаю ценные данные. Он развернулся и вышел, закрыв за собой дверь. Звук закрывающейся двери прозвучал как точка в конце приговора. Панталоне остался один. Он смотрел на полупустой графин, на голограмму с алой воронкой, на снег за окном. Потом перевёл взгляд на этикетку. «Внимание: содержит нейротоксин. При регулярном употреблении вызывает необратимые повреждения нервной системы. Не предназначено для внутреннего употребления». А я-то думал, это такая оригинальная рекомендация по сервировке. «Подавать охлаждённым до паралича дыхательных путей». Он медленно улыбнулся. Взял графин, плеснул в стакан — ровно на два пальца. Поднёс к губам. — Значит, у меня есть три месяца, Доктор? — произнёс он в пустоту. — Или меньше, если я продолжу. А ещё вы хотите взять контроль над реальностью, чтобы мои отчёты всегда сходились.. — Резюмировал весь диалог Панталоне. — Это самый романтичный жест, который мне когда-либо делали. Даже если он убьёт нас всех.. Он выпил залпом. Металлическое послевкусие обожгло горло. Мысли потекли вязко, как остывающий жир. Завтра. Делегация из Нод-Края. Орден Хранителей Света. Он вспомнил пометку в ежедневнике, сделанную аккуратным почерком секретаря. «Обсуждение поставок вооружения для подавления Бездны». Бездна в Нод-Крае бушевала с особой силой — местные отряды не справлялись, а молитвы богам, как обычно, оставались без ответа. И вот они пришли к Фатуи. К Предвестникам. К тем, кого весь остальной Тейват считал исчадиями ада, но когда припекло — побежали именно сюда. Лицемерие — лучшая смазка для дипломатии. Панталоне хмыкнул. Оружие. Как будто у него тут благотворительный фонд. Как будто тринадцать миллионов на похороны пустого гроба — это мелочь, и можно просто взять и выписать ещё чек на винтовки Д-9. «Помогите, спасите, Бездна нас сожрёт, а вы же сильные, у вас есть пушки». Конечно, есть. Но пушки стоят денег. А деньги, как недавно выяснилось, имеют свойство исчезать в онтологических провалах, оставляя после себя только изжогу и желание кого-нибудь придушить. Он представил лица делегатов — скорее всего, суровые мужики в мехах, с обветренными лицами и фанатичным блеском в глазах. Хранители Света. Они будут говорить о долге, о чести, о том, что Морозная Гегемония — их последняя надежда. Будут заламывать руки и, возможно, даже предложат какие-то преференции в обмен на оружие. Но Панталоне знал: преференции от разорённого Бездной региона — это как расписка от покойника. Ценность нулевая. И всё же Царица велела «рассмотреть вопрос». А слово Царицы — закон. Даже если этот закон противоречит здравому смыслу и бухгалтерскому учёту. Придётся выкроить что-то. Или убедить их, что моральная поддержка — тоже оружие. А моральную поддержку мы можем оказать в неограниченных количествах. Даже агитфарфор напечатаем. «Нод-Край, мы с тобой! Держись!» Пульчинелла будет счастлив. Он откинулся на спинку кресла, чувствуя, как приятно покалывает где-то на границе сознания. Дотторе предлагает свергнуть нынешний порядок. А он завтра будет обсуждать поставку стрелкового оружия против монстров. Масштаб несопоставим. Но оба занятия требуют одного — умения врать с каменным лицом. И считать деньги. — Завтра, — повторил он вслух, ни к кому не обращаясь. — Сначала делегация. Потом — квартальный отчёт. Когда-нибудь — ответ Доктору. А пока… Он поставил пустой стакан на стол и закрыл глаза. Где-то в глубине сознания уже формировался план: выделить Нод-Краю партию устаревших винтовок Д-7, которые пылились на складах Северного корпуса. Списать их как «гуманитарную помощь». Запросить взамен разведывательные данные о передвижениях Бездны — они пригодятся. Беспроигрышный вариант. И волки сыты, и овцы вооружены. Пустота не ответила. Но Панталоне уже привык. В конце концов, он работал не с пустотой. Он работал с цифрами. А цифры, в отличие от богов и делегатов, никогда не врали. Они просто исчезали. Или начинали вести двойную жизнь. Он усмехнулся собственным мыслям и позволил себе провалиться в тяжёлый, тревожный сон — первый за много дней, в котором не было ни алых воронок, ни пустых кресел. Только снег за окном и бесконечные колонки бюджета, которые, наконец, сходились. Идеально. До последнего кредита. Жаль, что это был всего лишь сон. Или нейротоксин уже начал действовать.***
Снежная, улицы Заполярного, двадцать второй день месяца Вьюг. Агитфарфор был повсюду. Не просто «висел» — он въедался в сетчатку, лез в глаза из каждой щели, как запущенный грибок. Казалось, сама столица Гегемонии была построена не из камня и льда, а из спрессованной лжи, покрытой глянцевым, не боящимся мороза слоем. Даже снег не лип к этим плакатам, даже ветер не рвал — висели себе, яркие, сочные, бессмертные, как сама идея светлого будущего, которое всё никак не наступит, но зато отлично продаётся. «ТВОЙ ТРУД — ЩИТ ГЕГЕМОНИИ» — орал один с угла бывшей булочной, ныне пункта выдачи пайков по жетонам. Рабочий у станка, лицо заботливо скрыто, чтобы никто, не дай боги, не узнал в этом истукане себя, любимого, с больной спиной и пустым желудком. Силуэт — и ладно. На заднем плане — солдаты Северного корпуса с новыми винтовками Д-9, которые, если верить слухам, стреляли через раз, но на плакате выглядели внушительно. Главное в агитации — не функционал, а эстетика. «КАЖДЫЙ ТРУДОВОЙ ЖЕТОН — ТВОЙ ВКЛАД В ПОБЕДУ» — вторил ему другой, над входом в мясную лавку, где уже третий день не было мяса, только кости и жилы по цене золота. Семья за столом: папаша с блаженной улыбкой идиота вертит в пальцах жетон, мамаша лыбится, как будто ей только что выдали внеочередной паёк, дети смотрят с обожанием, явно не понимая, что жрать сегодня опять пустую баланду. Идиллия. Ложь, от которой сводило скулы. «ВСТУПАЙ В РЯДЫ ФАТУИ. СЛУЖИ ЦАРИЦЕ. СТРОЙ БУДУЩЕЕ» — третий, самый большой, на центральной площади, где раньше стоял памятник Белому Царю, а теперь — ледяная статуя Царицы с поднятой рукой, указывающей куда-то в серую мглу. На плакате лицо было — схематическое, без деталей, но узнаваемое до зубовного скрежета. Одинадцатый предвестник фатуи. Вернее, то, что осталось от его рожи после того, как Панталоне лично прошёлся по макету красным карандашом, оставив только контур и оскал. Цензура — мать порядка. Даже герои должны быть безликими, чтобы не смущать народ своим существованием. Кирилл Чудомирович Флинс шёл по главной улице Заполярного — столицы Морозной Гегемонии, сердца новой Снежной, которое билось ровно и глухо, как метроном в морге, — и смотрел на всё это с чувством глубочайшей, почти эстетической брезгливости. Ему было несколько сотен лет. Несколько сотен грёбаных зим, несколько сотен циклов выживания в этом мире, который с каждым столетием становился всё безумнее, словно старая дева, впадающая в маразм. Он помнил времена, когда Снежная была другой. Когда здесь правил Белый Царь — государь, конечно, был не без греха, но, по крайней мере, не вешал на каждом углу портреты с лозунгами, от которых хотелось выколоть себе глаза. Когда Фатуи были лишь кучкой радикалов в подвалах, над которыми смеялись даже пьяные извозчики, и никто не воспринимал их всерьёз, включая, подозреваю, их самих. Когда улицы не были обклеены этой ядовитой пропагандой, от которой у нормального человека начиналась мигрень и несварение. Когда люди могли говорить то, что думают, не оглядываясь через плечо и не прощаясь мысленно с родными. Теперь он был здесь. В столице государства, которое ненавидел с той холодной, выдержанной яростью, на какую способен только аристократ, чей род вырезали, а имение пустили с молотка. Ратник ордена Хранителей Света, член делегации из Нод-Края — последнего осколка старого мира, который ещё держался, как гнилой зуб в челюсти, и причинял всем невыносимую боль. Официально — для переговоров о поставках оружия против порождений Бездны. Неофициально — чтобы увидеть своими глазами, во что превратилась его родина. Не трудно было догадаться, что в выгребную яму. Но это надо было лицезреть воочию, чтобы оценить глубину падения. Он поправил воротник пальто — старого, ещё дореволюционного покроя, с мехом снежного лиса внутри, который уже начал редеть и попахивать псиной, но грел лучше любого новомодного синтетического дерьма, — и двинулся дальше. Подошвы его сапог, разношенных, из кожи, которую выделывали по технологиям, утерянным вместе с империей, скрипели по утоптанному снегу, смешанному с пеплом из котельных и какой-то бурой жижей, происхождение которой лучше было не выяснять — из соображений гигиены и душевного спокойствия. Вокруг спешили люди — серые тени в серых пальто, с серыми лицами и пустыми глазами. Они двигались, опустив головы, как скот на бойню, и каждый инстинктивно прижимал к груди нагрудный карман, где лежала трудовая книжка — священный Грааль гражданина Гегемонии. Потеряешь её — и ты уже не человек, а так, биомасса, подлежащая утилизации. У каждого на поясе или в кармане позвякивал трудовой жетон — персональный идентификатор, ключ ко всему: к еде, к врачу, к праву дышать. Система, выстроенная Панталоне, работала безупречно. Каждый человек — винтик, каждый винтик — на учёте, и если ты сломаешься, тебя просто заменят, списав в утиль. Эффективный менеджмент. В его время такого не умели — больше полагались на кнут и пряник, а не на бухгалтерию. У входа в продуктовую лавку, откуда тянуло кислой капустой и безнадёгой, висело свежее объявление. Флинс подошёл ближе, щурясь. Буквы плясали, но он разобрал: «ВНИМАНИЕ! В СВЯЗИ С ВРЕМЕННОЙ КОРРЕКТИРОВКОЙ ВЫДАЧИ ТРУДОВЫХ ЖЕТОНОВ НОРМЫ ОТПУСКА ТОВАРОВ ПЕРВОЙ НЕОБХОДИМОСТИ СОКРАЩЕНЫ НА 15%. ПАТРИОТИЧЕСКИЙ ДОЛГ КАЖДОГО ГРАЖДАНИНА — ПРОЯВИТЬ СОЗНАТЕЛЬНОСТЬ И ПОНИМАНИЕ. АДМИНИСТРАЦИЯ ЗАПОЛЯРНОГО ОКРУГА.» «Патриотический долг» — изящный эвфемизм для обозначения того, что вам урезают паёк, а вы должны при этом изображать радость, что не на все двадцать. Прелестно. В его время таких пиита называли демагогами и вешали на воротах — но времена, увы, меняются, и не всегда в лучшую сторону. Флинс позволил себе тонкую, почти незаметную усмешку и сплюнул в снег. Слюна была вязкой, с привкусом табака и желчи — отменный коктейль для завершения прогулки. Очередь у лавки напоминала похоронную процессию. Люди стояли молча, плотно, плечом к плечу, но не касаясь друг друга — личное пространство здесь было единственной роскошью, которую ещё не отняли. Лица угрюмые, осунувшиеся, с синими кругами под глазами и обветренными губами. Женщина с ребёнком на руках — малыш хныкал, просил есть, она машинально качала его, глядя в одну точку, и в глазах её не было ничего, кроме тупой, животной усталости. Старик с трясущимися руками, который, судя по выправке, когда-то служил в царской гвардии — Флинс узнал эту осанку, её не спутаешь ни с чем, — а теперь донашивал серую шинель Фатуи без знаков отличия. Видимо, списанный по инвалидности и брошенный подыхать в очереди за пайком. Молодой парень с безумными глазами, который то и дело дёргал головой и что-то бормотал — кандидат в лагеря, если не заткнётся, причём, судя по его виду, в самое ближайшее время. И все они молчали. Потому что знали: скажешь слово — и окажешься там, откуда не возвращаются. А если и возвращаются, то уже не людьми, а расходным материалом. — Добро пожаловать в новую Снежную, — пробормотал Флинс себе под нос, ощущая, как мороз щиплет ноздри и забирается под воротник. — Страна равных возможностей... Возможностей сдохнуть молча. Он пошёл дальше, стараясь не вдыхать слишком глубоко — воздух здесь был пропитан смогом от фабрик, работающих на износ, и каким-то сладковатым химическим запахом, от которого першило в горле. Наверняка одно из производств Дотторе. Вырабатывают эликсир бессмертия из детских слёз и мочевины. Или, что более вероятно, очередную партию агитфарфора. У перекрёстка, где раньше была кондитерская с потрясающими медовыми пряниками — Флинс помнил их вкус, хотя прошло уже больше четырёхсот лет, — а теперь пункт выдачи агитфарфора, его остановил патруль. Трое фатуи в серых шинелях, пахнущих мокрой шерстью и ружейным маслом. Винтовки наперевес, лица — бесстрастные маски, но в глазах у старшего горел тот особый, фанатичный огонёк, который бывает только у людей, свято верящих в то, что они — орудие высшей справедливости. Воспитанник Дома Очага, вне всяких сомнений. Арлекино отлично делает свою работу: штампует идеальных солдат, как пельмени, только начинка не мясо, а промытые мозги. — Документы, гражданин, — голос у парня был ломкий, юношеский, но с металлическими нотками, как будто он репетировал эту фразу перед зеркалом, добиваясь идеального тембра. Флинс молча полез за пазуху, где в потайном кармане лежало удостоверение. Пальцы нащупали холодную бумагу, он вытащил и протянул с тем особым, чуть небрежным жестом, каким аристократы подают лакею визитную карточку. Патрульный взял, поднёс к глазам, шевеля губами — читал, сука, по слогам. Образование в Гегемонии было на высоте: умеешь читать лозунги — уже молодец, остальное не надо. — «Кирилл Чудомирович Флинс, представитель Нод-Края, член делегации по вопросам обороны», — прочитал он вслух и поднял глаза. Взгляд стал ещё более подозрительным, если такое вообще возможно. — Нод-Край? Это где ваши Хранители Света до сих пор молятся старым богам и жгут костры по праздникам? — Совершенно верно, — ответил Флинс с лёгкой, светской улыбкой, в которой не было ни тени тепла. — Это то самое место, где мы до сих пор имеем смелость помнить, какой Снежная была до того, как её.. мм.. реформировали. Полагаю, это не возбраняется вашими законами? Патрульный сузил глаза. Его пальцы сжались на цевье винтовки так, что побелели костяшки. — Осторожнее с выражениями, гражданин. В Гегемонии не приветствуется ностальгия по «Проклятому Времени Упадка». Это может быть расценено как антигосударственная деятельность. Вам следует тщательнее подбирать слова. — Я всего лишь констатирую факт, — Флинс развёл руками, демонстрируя открытые ладони — жест, одновременно показывающий мирные намерения и лёгкую издёвку. — Разве в вашей поистине прекрасной стране факты запрещены? Меня уверяли, что Морозная Гегемония — это царство разума, просвещения и неуклонного движения к светлому будущему. Неужели меня ввели в заблуждение? Патрульный заколебался. Было видно, как в его промытой башке борются два желания: пристрелить наглеца на месте, не сходя с этого самого места, и не связываться с дипломатическим скандалом, который наверняка повлечёт за собой кучу бумажной работы и, возможно, личное неудовольствие Пульчинеллы. Второе, к счастью, победило. Он вернул документы, почти швырнув их Флинсу в грудь. — Следуйте по своим делам. И помните: Царица наблюдает за вами. — Я ни на мгновение в этом не сомневаюсь, — бросил Флинс через плечо, убирая удостоверение в карман. — Приятно осознавать, что государство проявляет такую трогательную заботу о моей безопасности. Он пошёл дальше, чувствуя спиной их взгляды, как прицелы — липкие, холодные, въедливые. Уже отойдя на безопасное расстояние — за угол, в переулок, где воняло мочой, дешёвым табаком и, кажется, разлагающимся трупом какой-то мелкой живности, — он позволил себе выдохнуть. Воздух вышел облачком пара, смешанным с тихим, но от души матом. Пальцы, сжимавшие пропуск, дрожали — не от страха, нет, от ярости, от бессильной, старческой злобы на этот мир, который катился в бездну, причём с песнями, барабанами и под аккомпанемент агитфарфора. Сотни лет он жил на этой земле, видел, как рождаются и умирают империи, как приходят и уходят династии, как люди грызутся за власть, а потом сдыхают в тех же нелепых позах, что и их предки. Но такого, как сейчас, не было никогда. Морозная Гегемония была не просто государством — это была идеально отлаженная мясорубка, перемалывающая людей в фарш, из которого потом лепили новых, послушных, безмолвных. И эта мясорубка работала без сбоев, смазанная кровью, страхом и трудовыми жетонами. Он свернул в переулок, прижался спиной к обледенелой стене, чувствуя, как холод проникает даже сквозь мех старого пальто, и достал из внутреннего кармана флягу. Огненная вода — настоящая, не та бурда, что продавали по карточкам в жестянках с клеймом «ГОСТ — ГОВНО ОСОБОЙ СТОЙКОСТИ». Глотнул. Жидкость обожгла горло, пищевод, упала в желудок горячей волной, и на мгновение стало легче. Алкоголь был единственным, что осталось неизменным в этой стране. Народ пил при царе, пил при Фатуи, будет пить всегда, кто бы ни стоял у власти — хоть сама Бездна. Это было не просто привычкой, это было генетической необходимостью, способом выжить в реальности, которая иначе была бы невыносимой. Водка — национальный антидепрессант. И, в отличие от агитфарфора, она хотя бы не врёт. Она просто убивает — медленно, но честно. Флинс убрал флягу, вытер губы рукавом — движение, совершенно не аристократическое, но в данных обстоятельствах простительное, — и пошёл к гостинице, где остановилась делегация Нод-Края. Завтра у него встреча с представителем Фатуи по вопросам поставок. Он не знал, кого назначат — возможно, кого-то из среднего звена, а может, и одного из Предвестников. В любом случае, ему нужно быть готовым. Быть готовым смотреть в глаза тем, кто уничтожил его мир, и улыбаться. Улыбаться, потому что Нод-Край нуждается в оружии. А оружие, по иронии судьбы, дают только те, кто уничтожил его родину. Ирония, от которой хотелось не выть, — выть было бесполезно — а просто лечь в сугроб и заснуть. Желательно навсегда. Но он не лёг. Потому что у него ещё были дела. И потому что сугробы в Заполярном, скорее всего, были радиоактивными после экспериментов Второго Предвестника, а умирать от лучевой болезни в его планы не входило. Снежная, Заполярный, гостиница «Северное сияние», двадцать второй день месяца Вьюг, вечер. Флинс закрыл за собой дверь номера, прислонился к ней спиной и наконец позволил себе выдохнуть. Не облегчённо — так, как выдыхает человек, который весь день провёл на минном поле и только сейчас понял, что не подорвался, но осколками его всё равно посекло, и теперь саднит в боку, хотя физической раны нет. Гостиничный номер был казённым, безликим, как и всё в этой проклятой столице: серая мебель, серые стены, серый вид из окна на серую улицу, залитую холодным, мертвенным светом фонарей, которые гудели, как комары-переростки. В углу, под потолком, висела паутина, которую не убирали, кажется, с момента постройки гостиницы — и правильно, паук хоть как-то разнообразил интерьер, создавая иллюзию жизни. Единственным цветным пятном была бутылка огненной воды на тумбочке — местная, из запасов делегации, привезённая с собой, потому что здешнюю пить было опасно для жизни, если, конечно, эта самая жизнь ещё представляла для вас ценность. Он подошёл, откупорил зубами — пробка вылетела с хлопком, — сделал глоток прямо из горла. Горько, жжёт, но жить можно. По крайней мере, можно сделать вид, что живёшь. В дверь постучали. Не патруль — те ломились бы без стука, а если бы и стучали, то ногами, сопровождая процесс громогласным «ИМЕНЕМ ЦАРИЦЫ, ОТКРОЙТЕ!». Этот стук был тихим, вежливым, почти извиняющимся, как будто стучавший боялся побеспокоить даже воздух в коридоре. Истинно аристократическая манера, подумал Флинс с невольным одобрением. — Войдите, — бросил он, не оборачиваясь. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Иллуги. Молодой, светловолосый, с безупречной осанкой, которую не смогли вытравить даже годы жизни в Нод-Крае. Он был из нового поколения — родился уже после Морозного переворота, вырос в автономии, никогда не видел старой Снежной, только слышал рассказы старших, похожие на сказки о золотом веке, в которые уже и сами рассказчики не очень-то верили. Но манеры у него были такие, будто он только вчера вышел из царского дворца — прямая спина, плавные жесты, речь без слов-паразитов, даже голову держал с тем особым наклоном, который выдаёт в человеке либо потомственного аристократа, либо очень хорошего актёра. И, что важно, он был выше Флинса по иерархии — не намного, но достаточно, чтобы Кирилл Чудомирович чётко соблюдал субординацию. — Господин Иллуги, — произнёс Флинс, выпрямляясь и чуть склоняя голову в приветствии. — Прошу прощения, не ожидал вас увидеть в столь поздний час. Проходите, присаживайтесь. Иллуги вошёл, аккуратно прикрыв за собой дверь. Замок щёлкнул тихо, как мышеловка. — Флинс, вы в порядке? Выглядите.. несколько утомлённым, если позволите заметить. — Благодарю за беспокойство, молодой господин, — Флинс сделал ещё глоток и жестом пригласил его садиться. — Насколько вообще можно быть в порядке в этом муравейнике, где даже воздух, кажется, доносит на тебя в соответствующую канцелярию. Присаживайтесь, прошу вас. Иллуги прошёл к окну, выглянул на улицу сквозь щель в шторах, задёрнул их плотнее. Жест был машинальным — привычка, выработанная годами жизни в месте, где у стен есть уши, а у глаз — винтовки с оптическими прицелами. Он сел на край стула, положив руки на колени, и Флинс заметил, что пальцы у него подрагивают — совсем чуть-чуть, почти незаметно, но достаточно, чтобы выдать внутреннее напряжение. — Завтра встреча с представителем Фатуи, — напомнил Иллуги, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Канцелярия Пульчинеллы соизволила прислать уведомление. Примет нас некто «Предвестник Девятый». Я позволил себе навести кое-какие справки. Это Панталоне, Регратор. Главный финансист Гегемонии. Утверждают, что на нём держится вся экономика этого государства. Также поговаривают, что он спит с отчётами под подушкой. Варварский обычай, не находите? — Говорят, много чего говорят, — эхом отозвался Флинс, отставляя бутылку. — Например, что Морозная Гегемония — это царство справедливости, процветания и всеобщего равенства. Вы видели очереди у продуктовых лавок, господин Иллуги? Вы обращали внимание на то, чем там пахнет? Кислой капустой, мочой, немытыми телами и отчаянием. Это и есть хвалёное процветание? Иллуги промолчал. Он видел. Он вообще много чего видел за те несколько дней, что делегация провела в Заполярном. Видел, как патруль избивал пьяного рабочего прямо на улице — не столько за пьянство, сколько за то, что тот, падая, имел неосторожность задеть плечом плакат с изображением Царицы. Били ногами, молча, сосредоточенно, с той деловитой жестокостью, которая хуже любой истерики. Били, пока рабочий не перестал шевелиться, а потом просто отволокли в подворотню, как мешок с костями, и бросили там — не то умирать, не то приходить в себя, это уже никого не интересовало. Видел, как дети — маленькие, лет по десять, с бледными лицами и пустыми глазами воспитанников Дома Очага — сдавали патрулю собственных родителей «за антигегемонистские высказывания». Родители плакали, пытались что-то объяснить, цеплялись за детей, но те стояли с каменными лицами, как маленькие надзиратели, и тыкали пальцами с той безжалостной уверенностью, которую может дать только хорошая идеологическая обработка. Видел агитфарфор на каждом углу, кричащий о светлом будущем, которого никто никогда не увидит, потому что будущее здесь было одно — серое, холодное, безмолвное и пахнущее карболкой. И он молчал, потому что был не дурак и отлично понимал: в этом городе каждое слово, каждый вздох, каждое неосторожное движение бровью может стать последним. — Я принёс кое-что, — сказал он наконец, нарушая тишину, и достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист бумаги. Бумага была дешёвая, серая, с водяными разводами — видно, что её не раз перекладывали из рук в руки, возможно, прятали в сапоге или в нижнем белье. — Удалось раздобыть у местных. Это сводка по волнениям за последний месяц. Неофициальная, разумеется. Официальная, как вы изволите догадываться, гласит, что «народ един в своём патриотическом порыве и полностью поддерживает мудрую политику партии и Царицы». Флинс развернул лист. Цифры, даты, локации — корявым почерком, с помарками и кляксами, но разборчиво. Завод № 17 в Восточном секторе — забастовка, подавлена силами Северного корпуса с образцовой жестокостью, семеро убитых, из них двое — женщины, пытавшиеся закрыть собой мужей, сорок два человека отправлены в лагеря. Текстильная фабрика в Южном — голодный бунт, подавлен, двенадцать убитых, включая одного ребёнка, который просто оказался не в том месте и не в то время. Шахта № 9 — массовый отказ от работы из-за невыплаты жетонов, подавлен, двадцать три отправлены в лагеря, судьба остальных неизвестна. И так далее, и так далее, на три страницы мелким, убористым почерком, от которого рябило в глазах и начинало ломить в висках. — Откуда эти сведения? — спросил Флинс, не поднимая глаз от листа. Голос его был ровным, но пальцы, державшие бумагу, чуть заметно побелели — единственный признак того, что прочитанное задело его сильнее, чем он хотел показать. — Есть один человечек в канцелярии Пульчинеллы, — уклончиво ответил Иллуги, отводя взгляд. — Мелкий клерк, занимается сортировкой входящих отчётов и прочей бумажной рутиной. Работает, по сути, за еду. В буквальном смысле. После того как урезали жетоны на пятнадцать процентов, он не в состоянии прокормить семью — жену и троих детей. Я плачу ему из нашего бюджета, из тех скромных средств, что были выделены на «представительские расходы». Немного, сущие гроши по здешним меркам, но для него это разница между жизнью и голодной смертью. Он рискует головой каждый раз, когда выносит мне эти сводки. Флинс кивнул. Он не спрашивал, надёжен ли источник. В Морозной Гегемонии не было надёжных источников — были только люди, доведённые до отчаяния, загнанные в угол, как крысы. А отчаяние — самый надёжный мотиватор из всех, что он знал. Крыса, которую травят, укусит даже того, кто её кормит, но до поры до времени она будет исправно носить еду в зубах. — Завтра, значит, — произнёс он, сворачивая лист и убирая его в потайной карман, туда же, где лежало удостоверение. — Панталоне. Регратор. Финансист. Тот, кто придумал всю эту гениальную систему с жетонами — держать людей на грани голода, чтобы у них не было сил бунтовать, но и не давать им сдохнуть с голоду окончательно, ибо мёртвые, как известно, не работают. Тот, кто, по слухам, лично утверждает каждую смету на чудовищные идеи всех предвестников и каждую статью расходов на «перевоспитание» недовольных граждан. Любопытный экземпляр, не правда ли? — Вы встречались с ним ранее? — спросил Иллуги, подавшись вперёд. В его глазах читался неподдельный интерес, смешанный с тревогой. — Не имел чести, господин Иллуги, — Флинс снова взял бутылку, но пить не стал, просто повертел в руках, глядя, как жидкость колышется в мутном стекле, ловя тусклый свет лампы. — Однако я встречался с подобными людьми. Банкиры, финансисты, дельцы всех мастей — те, для кого цифры в отчёте имеют несравненно большее значение, нежели жизни, за этими цифрами стоящие. Они все, в сущности, одинаковы. Холодные, расчётливые, с вежливыми, почти ласковыми улыбками на лицах и калькуляторами вместо сердец. Они смотрят на тебя и считают: сколько ты стоишь, какую прибыль можно из тебя извлечь, какова будет маржа от твоей своевременной или, напротив, безвременной кончины. — Он помолчал, прислушиваясь к завыванию ветра за окном, и добавил с ноткой философской грусти: — Но этот.. как мне докладывали, особенный. У него нет Глаза Бога, только Глаз Порчи — и он, несмотря на столь прискорбный недостаток, всё равно поднялся на самую вершину, стал Девятым Предвестником, правой рукой Пьеро по финансовым вопросам. Это вызывает.. скажем так, профессиональное любопытство. Примерно такое же, какое испытываешь к ядовитой змее, научившейся доить коров. Противно, опасно, но нельзя не признать определённую.. элегантность решения. Иллуги ничего не ответил. Он сидел, глядя на свои руки, сложенные на коленях, и о чём-то напряжённо думал. Флинс знал, о чём. О том, что они здесь чужие. О том, что Нод-Край — последний оплот старого мира, и этот оплот трещит по швам, осаждённый со всех сторон порождениями Бездны и равнодушием остального Тейвата. О том, что завтра им придётся смотреть в глаза человеку, который олицетворяет всё, что они ненавидят — холодный расчёт, бездушную систему, машину, перемалывающую людей в пыль, — и просить у него оружие. Унижаться, улыбаться, торговаться. Потому что без этого оружия Нод-Край падёт. Не сегодня, так завтра. Не от Фатуи, так от Бездны. Какая, в сущности, разница? Конец один. Вопрос лишь в том, кто именно нажмёт на спусковой крючок. Ирония была столь густой и осязаемой, что её можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо масла. Вот только хлеба не было — жетоны урезали, и даже представители иностранных делегаций это чувствовали на себе. — Идите спать, господин Иллуги, — сказал Флинс, наконец отставляя бутылку. Голос его прозвучал мягче, но всё ещё почтительно. — Завтра нас ожидает тяжёлый день. Нам потребуется выглядеть свежими, уверенными и, желательно, не производить впечатления людей, которые собираются продать душу дьяволу. Мы, разумеется, именно это и собираемся сделать, но дьяволу вовсе не обязательно знать об этом заранее. Пусть думает, что мы просто обсуждаем взаимовыгодное деловое партнёрство. — А мы разве не продаём душу? — тихо спросил Иллуги, поднимаясь со стула. Его голос дрогнул, выдавая тщательно скрываемое отчаяние. — Мы покупаем оружие, господин Иллуги. — Флинс позволил себе кривую, усталую усмешку, в которой, однако, промелькнуло что-то почти доброе. — Вся разница заключается в формулировках. Душа же наша.. боюсь, уже давно заложена, перезаложена и, если верить документам, просрочена к взысканию. Так что спите спокойно. То, что у нас пытаются отнять завтра, и так уже нам не принадлежит. Иллуги кивнул, не найдя слов, и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Его шаги затихли в коридоре, и Флинс снова остался один. Он сидел в сером номере серой гостиницы, в сердце серого государства, и смотрел на сводку волнений, которую вытащил из кармана и разложил на колене. Семь убитых. Двенадцать убитых. Двадцать три отправлены в лагеря. Цифры, за которыми стояли люди. Люди, которых он не знал и никогда не узнает. Люди, которые просто хотели есть. Люди, которые устали бояться и поэтому умерли. Или будут умирать долго и мучительно где-нибудь в лабораториях фатуи, что, пожалуй, ещё хуже. Он снова взял бутылку. Сделал глоток — на этот раз маленький, экономный, почти ритуальный, словно огненная вода могла закончиться раньше, чем его терпение. Потом подошёл к окну, чуть отодвинул штору и выглянул на улицу. Там, в свете фонарей, кружился снег — белый, пушистый, почти невинный в своей монотонной белизне. И на фоне этого снега, на стене соседнего здания, висел очередной агитфарфор: «МЫ СТРОИМ НОВЫЙ МИР. ПРИСОЕДИНЯЙСЯ». — Благодарю покорно, — прошептал Флинс в стекло, и его дыхание осело на холодной поверхности мутным пятном. — Я, пожалуй, воздержусь. Ваш новый мир, господа, отчего-то напоминает мне старую добрую выгребную яму, только с более качественной рекламой. Он задёрнул штору и стал ждать рассвета. Завтра он будет улыбаться. Завтра он будет вежлив, обходителен и, возможно, даже очарователен — ровно настолько, насколько это требуется для успешных переговоров с дьяволом. Потому что другого выхода нет. А сегодня — сегодня он просто старый, уставший человек, который пьёт самогон в номере гостиницы и ненавидит этот мир так сильно, что это чувство заменяет ему сердцебиение. И, полагает, это единственное, что у него осталось по-настоящему его. Всё остальное — долги, обязательства и бесконечная, выматывающая душу игра в выживание.
