Марионетка

      Руно их не искала. Они сами её нашли. Она не ждала друзей, не мечтала о компании, не выглядывала в окно в надежде, что кто-то позовёт гулять. После всего, что с ней случилось, она вообще перестала чего-то ждать. Она просто жила. Ей было семь лет, и она уже знала, что такое тишина, которая давит на уши, и что такое пустота, которую ничем не заполнить. Её тётя по маминой линии, которая её удочерила, была женщиной доброй, но вечно занятой. Она уходила рано утром, возвращалась поздно вечером, а иногда и вовсе пропадала на несколько дней. Руно оставалась одна. В чужой квартире, с чужими вещами, с чужим запахом духов, который никак не выветривался. И она не жаловалась. Просто брала ключи, висящие на гвоздике, и выбегала на улицу, вместо того, чтобы сидеть в пустой квартире. Это было невыносимо.       Руно сидела на детской площадке одна, качалась на качелях. Время было позднее, фонари ещё не зажглись, и двор казался безликим, каким-то выцветшим. Качели скрипели, но она не обращала внимания. Она не плакала, не думала ни о чём конкретном — просто смотрела в небо и отталкивалась ногами, чтобы качели двигались. Вперёд-назад. Вперёд-назад. Монотонно, успокаивающе, как будто она пыталась убаюкать саму себя.       Какой-то мальчишка пришёл туда же. Он появился из темноты, как чёрт из табакерки, без предупреждения, без шума — просто возник, и всё. Дома у него, наверное, тоже было пусто, или слишком шумно, или просто не хотелось возвращаться. Может, поругался с кем. Может, сам не знал, почему. Он плюхнулся на соседние качели, даже не спросив, можно ли. Ему было восемь, но выглядел он старше — громкий, дерзкий, с вечно взлохмаченными волосами и руками, которые не могли спокойно лежать на коленях. Он не поздоровался, не представился, не спросил, как её зовут. Просто сел и начал раскачиваться.       Он раскачивался выше всех. Ему хотелось показать, какой он крутой. Может, ей. Может, самому себе. Он отталкивался так сильно, что качели взлетали почти до горизонтали, цепи скрипели, старые железные прутья шатались. Ему было плевать. Он хотел, чтобы она смотрела. Чтобы видела, какой он смелый, какой быстрый, какой не такой, как все. Но Руно не смотрела. Она смотрела в небо. Ей было всё равно.       А потом качели не выдержали. Цепи лопнули, или крепление отвалилось — не важно. Мальчик рухнул вниз, больно ударился спиной о землю, громко застонал и остался лежать, раскинув руки. В глазах потемнело, дыхание перехватило, но он не плакал. Он не из таких. Он просто лежал и смотрел на небо, которое только что было под ногами.       Руно не засмеялась. Не подскочила. Не побежала звать на помощь. Она просто смотрела на него сверху вниз, спокойно, без всяких эмоций, будто он упал с дивана, а не с качелей. Он приподнял голову, зло уставился на неё. Ему было больно, обидно и стыдно, что она видела его падение.       — Чего уставилась? Помогла бы!       Она не пошевелилась. Даже бровью не повела.       — Ты сам виноват.       Сказала спокойно, как есть. Без злости, без насмешки. Просто констатировала факт. И это было хуже, чем если бы она засмеялась или испугалась. Потому что она была права. Он сам виноват. Раскачивался как ненормальный, не думая о последствиях, и получил по заслугам. Парнишка сначала не понял. Обычно девчонки либо визжали, либо бежали жаловаться, либо делали большие глаза и говорили «ой, ты как?». А эта сидела, смотрела и говорила правду. Не злую, не жестокую. Он смотрел на неё снизу вверх, пытаясь сообразить, обижаться ему или нет. А потом до него дошло. И он начал ржать. Громко, взахлёб, так, что эхо разнеслось по пустому двору. Он ржал, пока живот не заболел, пока слёзы не выступили на глазах. Потом сел, отряхнулся и посмотрел на Руно уже совсем по-другому — не как на случайную девчонку, а как на человека, с которым стоит иметь дело.       — Ты жёсткая, — сказал он. — Как тебя зовут?       — Руно Мори.       — А я Кейске Баджи. Пошли, я познакомлю тебя с пацанами, Ру.       Руно задумалась. Посмотрела себе в ноги. Домой не хотелось. Там было пусто, холодно и тихо. Слишком тихо. Тётя снова на работе, холодильник пустой, телевизор молчит. Баджи уточнил:       — Или тебе домой уже пора?       — Нет, — ответила Руно.       Баджи расплылся в улыбке.       — О, заебок! Тогда погнали.       Она не взяла его руку, но встала и пошла следом. Потому что идти было некуда, а дома было хуже. И потому что этот громкий, неуклюжий, только что упавший с качелей пацан был первым, кто позвал её не сжалиться, а просто — пошли. И она пошла.       

***

      Баджи вёл Руно по темнеющим улицам, не закрывая рта ни на секунду. Он говорил без остановки, будто боялся, что если замолчит, то она развернётся и уйдёт. Он рассказывал про своего друга Майки — как тот дерётся, как все его уважают, как он однажды уложил троих старшеклассников одной ногой. В его голосе было столько восторга, будто он рассказывал не про живого человека, а про супергероя из комиксов. Руно слушала вполуха. Ей было всё равно. Она не знала этого Майки, не знала, зачем идёт к нему.       Они вышли на пустырь за старыми гаражами. Там уже кто-то был. Двое. Один стоял в центре, ноги на ширине плеч, руки в карманах. Светлые волосы падали на лицо, но он не убирал их. Второй сидел чуть поодаль на корточках, но, когда они подошли, встал и подался вперёд. Майки даже не поздоровался. Вместо этого он начал показывать трюки. Он высоко поднимал ногу, крутился, бил по воздуху — быстро, резко, будто перед ним был не пустой пустырь, а толпа врагов. Ему было важно, чтобы все смотрели. Чтобы оценили и понимали, насколько он крутой.       Руно смотрела. Но не восхищалась. Ей казалось, что он высокомерный эгоист, который только и ждёт аплодисментов. Она скрестила руки на груди и молчала. Не хлопала, не улыбалась, не говорила «вау». Просто стояла и смотрела. Майки, кажется, этого не ожидал. Он на секунду замешкался, но быстро взял себя в руки и продолжил. Только теперь удары стали чуть злее.       Рядом стоял Казутора. Он не лез, не хвастался, не пытался привлечь внимание. Просто наблюдал, улыбался краем рта, но в глазах чувствовалась настороженность. Он ещё не доверял новенькой. Мало ли кто приходит. Мало ли зачем. Он видел, как Майки выёживается перед ней, и ему это не нравилось. Но он молчал.       Руно отвернулась от Майки, села на бордюр в стороне. Ей было плевать на его трюки. Пусть прыгает сколько хочет. Пусть хоть ноги ломает. Ей всё равно. Она уставилась в землю, в мелкие камешки, в трещины на асфальте. Ей хотелось домой. Но дома было хуже.       А потом её накрыло. Не сразу. Сначала просто тоска. Тягучая, липкая, как смола. Потом ком в горле, который не проглатывался. Потом слёзы — тихие, без всхлипов, без крика. Они текли сами, и она не могла их остановить. Она не хотела плакать. Не хотела, чтобы они видели. Но тело не слушалось. Воспоминания о маме, страх перед новой жизнью после приюта, одиночество — всё это навалилось разом, и она не смогла сдержаться.       Баджи заметил первым. Он перестал болтать, подошёл, сел рядом. Спросил, что случилось. Она не отвечала. Он спросил ещё раз. И ещё. Он не уходил, не злился, не говорил «хватит ныть». Просто сидел и ждал.       Руно сквозь слёзы начала рассказывать. Про маму, которую убили у неё на глазах. Про то, как она спустилась на кухню и увидела её на полу. Про приют, где никто не ждал. Про тётю, которая вечно на работе, и про пустую квартиру, в которой она одна. Про то, что боится, что никому не нужна. Она говорила и не могла остановиться. Слова лились сами, без контроля, без фильтра. Ей было всё равно, что они подумают. Всё равно, что скажут. Она просто выплёскивала то, что копилось внутри годами.       Майки сначала продолжал делать вид, что ему всё равно. Он не смотрел в её сторону, продолжал бить ногами по воздуху. Но удары становились медленнее. Он слушал. Он остановился. Повернулся. Посмотрел на неё — не с жалостью, с узнаванием. Так смотрят только те, кто сам прошёл через что-то похожее. Он не сказал ни слова. Просто смотрел.       Казутора тоже слушал. Его настороженность сменялась интересом. Он не лез, не задавал вопросов, просто запоминал. Эта девчонка, которая не восхищалась трюками Майки, оказалась не просто новенькой. Она была настоящей. Это вызывало не жалость — уважение.       Майки подошёл. Сел рядом на бордюр. Наклонил голову, вглядываясь в её лицо — заплаканное, но не жалкое. Он не сказал «не плачь». Не сказал «всё будет хорошо». Он сказал:       — Тебе нечего бояться. Ты ведь теперь мой друг.       Снисходительно улыбнулся. Без насмешки. Просто тёплой, мальчишеской улыбкой.       Казутора подошёл следом. Улыбался уже по-настоящему — открыто, без тени прежней настороженности.       — Если Майки сказал — значит, так и есть.       С этого момента Руно перестала видеть в Майки дурака. И Казутора перестал быть для неё чужим. Она не стала им подругой в ту же секунду. Не бросилась обниматься. Но что-то изменилось. Как будто в холодной, пустой квартире вдруг зажгли свет. Неяркий, но достаточный, чтобы перестать бояться темноты. Она всё ещё была одна. Но теперь она знала, что есть место, где её ждут. И люди, которые не отвернутся. Даже если расскажет правду.

***

      Майки вёл их куда-то. Не говорил куда, не объяснял зачем, просто шёл вперёд, засунув руки в карманы, и даже не оглядывался. Баджи, конечно, не мог молчать — он задавал вопросы, на которые Майки не отвечал, высказывал предположения, которые Майки игнорировал, и просто болтал, чтобы заполнить тишину. Руно шла молча. Ей было всё равно. Она уже поняла, что с этими людьми всё происходит как-то само собой. Никто ничего не объясняет, никто не спрашивает разрешения. Просто идут — и ты идёшь. Просто делают — и ты делаешь.       Они свернули в какой-то двор, обогнули старый гараж, вышли на другую улицу. Майки шёл уверенно, не сбавляя шага. Он знал, куда идёт. Или делал вид.       Они вышли на детскую площадку. Там уже кто-то был. Один. Стоял, опираясь о карусель, скрестив руки на груди, и смотрел на них свысока.       Майки кивнул в его сторону.       — Это Дракен.       Без лишних слов. Без «познакомьтесь». Просто — это Дракен. Баджи сразу подался вперёд. Он зацепился взглядом за выбритый висок и татуировку дракона. Глаза у него полезли на лоб. Он выпалил, даже не подумав:       — Нихуя себе! Тебе ж лет десять, откуда у тебя тату?       Дракен даже бровью не повёл.       — Мои дела.       Руно молчала. Она тоже разглядывала татуировку — чёрную, чёткую, как будто её сделали недавно. Она не спрашивала. Ей не было интересно.       Дракен перевёл взгляд на неё.       — А ты чего молчишь?       Она пожала плечами.       — Мне всё равно.       Она не врала. Ей действительно было всё равно. Она не понимала, зачем люди набивают тату в таком возрасте, зачем привлекают к себе внимание, зачем выпендриваются. Ей казалось, что Дракен — из тех, кто любит, чтобы на него смотрели. Вот и набил тату, чтобы все пялились. Ну и пусть. Её этим не удивить.       Дракен усмехнулся.       — Нормальная. В отличие от этого.       Он кивнул на Баджи. Тот уже бегал вокруг него, заглядывая то с одной стороны, то с другой. Он не мог насмотреться. А потом он вообще дотянулся пальцем до виска Дракена и начал гладить татуировку, будто проверял, настоящая она или нарисованная.       Дракен дёрнул головой.       — Убери руку.       Баджи не убрал.       — А больно было?       — Убери, сказал.       — А сколько делали?       Дракен уже не просто раздражался, он реально зверел.       — Я сказал — убери руку, придурок!       Баджи наконец отдёрнул руку, но продолжал сверлить татуировку взглядом, будто это было чудо света. Майки стоял чуть поодаль и улыбался. Не широко, но довольно.       Знакомство состоялось.

***

      В какой-то день Майки сказал: «Есть ещё двое. Пойдём, познакомлю». Баджи, конечно, тут же затарахтел: «Кто? Откуда? А они крутые? А они дерутся?». Руно шла рядом, закатив глаза. Она уже привыкла к баджиевской болтовне и даже начала вставлять свои едкие замечания, когда он слишком уж загонялся.       — Да отстань ты от него, — сказала она, пихнув Баджи локтем. — Он всё равно не скажет, пока не приведёт.       — А вдруг там какие-то лохи? — не унимался Баджи.       — Тогда ты с ними быстро подружишься, — парировала Руно.       Они вышли к набережной. Там уже ждали двое. Один — пошире в плечах, с добродушным лицом, сразу подался вперёд, когда увидел их. Второй — спокойный, с мягкой улыбкой, стоял чуть в стороне, но не отстранённо, а так, будто давал пространство, но был готов в любой момент подойти.       Майки остановился, кивнул в их сторону.       — Это те, о ком я говорил.       Первый уже шагнул к ним и широко улыбнулся:       — Я Па-Чин. А это Мицуя.       Второй подошёл следом. Не спеша, спокойно. Улыбнулся — не широко, но тепло, по-доброму.       — Привет, — сказал он. — Ты, наверное, Руно? Майки о тебе рассказывал.       Руно скрестила руки на груди и усмехнулась.       — И что же он такого сказал?       — Что ты не боишься его трюков, — ответил Мицуя без тени смущения.       — Ну, это правда, — Руно повернулась к Майки.       Майки закатил глаза, но уголки его губ дрогнули в улыбке.       Па-Чин, не выдержав, что его игнорируют, выпалил:       — А я вчера чуть не побил троих старшеклассников!       — Чуть не побил? — переспросила Руно, приподняв бровь. — То есть они тебя побили?       — Не побили! Они убежали!       — От тебя? — Баджи заржал.       — От нас! Мы с Мицуей вдвоём!       Мицуя вздохнул и покачал головой.       — Па-Чин, ты бы иногда думал, прежде чем говорить.       — А я думаю!       — О чём?       — О том, что сказать, — буркнул Па-Чин.       Руно посмотрела на него с прищуром.       — Ты тупой, — сказала она.       Па-Чин не обиделся. Вообще. Он заржал и ответил:       — А ты злая!       Баджи и Казутора закатились со смеху.       Мицуя посмотрел на Руно, чуть улыбнулся.       — Ты быстро засекла, какой он. Но он нормальный. Тупой, но нормальный.       — Спасибо, — сказал Па-Чин, не поняв, оскорбление это был или комплимент.       Мицуя рассмеялся. Тихо, но искренне.       В конце дня Па-Чин выдал ещё какую-то тупую шутку. Руно снова назвала его тупым. И Баджи снова закатился со смеху.       Так в их компании стало на два человека больше.

***

      Время шло. Руно уже не была той тихой девочкой, которая боялась собственной тени. Она вписалась в эту компанию так, будто всегда в ней была. С Баджи они ссорились и мирились по десять раз на дню, с Мицуей могли молчать часами, с Па-Чином обменивались тупыми шутками, с Казуторой спорили о всякой ерунде. Дракен стал для неё кем-то вроде старшего брата — он не лез в душу, но всегда был рядом. А Майки... Майки был просто Майки. Сонный, ленивый, но когда он открывал глаза, все замолкали.       Они собирались почти каждый день. На пустырях, на крышах, в заброшенных зданиях. Иногда их было пятеро, иногда семеро, иногда больше. Новые лица появлялись и исчезали, но этот костяк — Майки, Дракен, Баджи, Казутора, Мицуя, Па-Чин и Руно — держался вместе. Они уже не были просто шайкой сорванцов, которые бегают по дворам. Они были чем-то большим. Они чувствовали это, но никто не говорил вслух.       Однажды вечером они открыли для себя площадку у храма Мусаши. Баджи жевал чипсы, сидя на ступеньке, Па-Чин пытался пнуть банку и попал себе по ноге. Казутора ржал. Мицуя молча смотрел на закат. Дракен стоял у края лестницы, скрестив руки на груди. Майки, как обычно, сидел на парапете, свесив ноги, и смотрел вниз.       Руно сидела рядом, болтала ногами и крутила в руках зажигалку, которую стащила у Баджи.       — Слушайте, у меня есть идея, — сказал вдруг Баджи. — Давайте создадим свою банду!       — Свою банду? С чего вдруг? — Мицуя удивленно повернулся.       — Казутора один бьется с «Черными Драконами». Если мы создадим банду, у нас будет повод вписаться за него всем вместе. Мы будем бандой, которая стоит друг за друга.       — Баджи… — прошептал Казутора.       Майки заинтересованно повернулся, откинувшись на руки.       — Хм, звучит неплохо. И какие будут роли?       — Главой будет Майки! Самый сильный из нас. Замом — Дракен, он рассудительный. А все остальные — командиры отрядов.       — А я? — спросила Руно.       — Ты будешь той, кто говорит правду в глаза, — сказал Майки. — Даже когда мне это не нравится.       Она усмехнулась.       — Я и так это делаю.       — Знаю, — сказал Майки. — Поэтому ты с нами.       — А название? — наконец отозвался Дракен.       Майки с сияющими глазами встал на парапет, даже не боясь упасть.       — Назовём её «Токийская банда Манджиро»! В честь меня!       Тишина. После все открыли рты:       — Чё-ё-ё?       — Майки, это же полный отстой.       — «Банда Манджиро»? Ну ты и ребенок, Майки!       — Это звучит слишком пафосно, даже для нас.       — Эй! Это крутое название! Коротко будет «Тосва». По-моему, идеально! — дуется Майки.       — Ладно, проехали. Главное не название, а зачем мы это делаем. — вздохнул Дракен.       — Идемте. Раз уж решили, надо отметить это дело. Купим один амулет на всех. — Баджи достает из кармана мелочь. — Ру, а у тебя есть? — подбежал к подруге, считая мелочь в её ладонях.

***

      Через несколько месяцев о Токийской Свастике заговорили. Сначала шёпотом, потом громче. Они захватывали территории, дрались с другими бандами, побеждали. К ним присоединялись новые люди. Тосва росла. Но для Руно она всегда оставалась той самой — компанией пацанов, которые нашли её и сказали: «Пошли с нами». И она пошла. И не пожалела ни разу. Даже когда было больно. Даже когда было страшно. Даже когда казалось, что всё рушится. Потому что они были рядом. И она — с ними. И это называлось Тосвой.