Саймон. Пустырь

— Что будет осенью, Саймон? — Листья пожелтеют и начнут опадать. Макс хмыкнул. И замолчал. Они шли по трубам от колонки. Сегодня было ветрено, деревья пустыря по правую руку бесновались, порывы ощутимо толкали в плечо и сушили мокрые волосы. Это все еще был теплый ветер. Но сентябрь надвигался. — Времени будет меньше. А темнеть – раньше, – снова заговорил он. И слегка внутренне напрягаясь, добавил: — Нам бы приткнуться куда. — Нет.

Пока Макс не столкнулся с Саймоном, он не до конца понимал, что значит «сказал как отрезал». Макс первым дошел до места, откуда спрыгивали на одну из троп вглубь пустыря. Уже оказавшись на земле, он уперся в серебристый кожух ладонями и со стоном принялся растягивать забитые мышцы рук, спины, ног. Саймон продолжал стоять на трубе, где-то очень высоко на фоне еще более высокого неба, и, запрокинув голову, следил за тем, как  крошечный самолетик медленно вел за собой серебристую черту. Макс любил, когда тренировками рулил Саймон. Это редко бывало однообразно, а порой и вообще непредсказуемо. Он менял вводные, подкидывал новые, постоянно выводил знакомые упражнения из привычных рамок, добиваясь, чтобы парни действовали эффективно в любых обстоятельствах. Научился переводить падение в кувырок – будь готов сделать это на пробежке по внезапной команде, не замедляя темпа. Нырнуть ласточкой через поваленное дерево, или товарища, или двух, трех, на мягкую траву, утоптанную землю, старый потрескавшийся асфальт. Перестал задыхаться при беге по тропинке – добавь перелаз через трубы, а теперь уход под них, перекат, снова вскочить и на трубу, и по ней до конца.

Больше всего Макс ненавидел упражнение на пресс, когда Саймон заставлял их лежа на спине выписывать в воздухе прямыми ногами, поднятыми невысоко от земли, строчки стихотворений. Уронил ноги – десять отжиманий. Еще раз – двадцать. Поэзия и математика, блин. Отжиматься Макс не любил еще больше. Вообще, на фоне остальных пацанов он здорово проигрывал. И особенно отчетливо ощущал это, попадая в пару с Тошей. Или когда тот вел тренировку. Это было тягостное испытание – тренировка с Тошей. От одного только его нелепого имени передергивало. Антон, напротив, охотно вставал с ним в пару. А на своих тренировках чаще всего выбирал Макса для демонстраций. С неизменной приглашающей улыбкой и гостеприимным жестом — добро пожаловать в твой личный ад, парень. И Макс, даже если б захотел, не смог бы найти, на что пожаловаться. Но при этом каждый раз неизменно огребал по полной. В тот раз Макс как обычно торчал в овраге. Зашивал разошедшийся шов на макиваре сложенной вдвое суровой ниткой. Позади остался кросс по пересеченке, тело приятно гудело и ныло, отупевшая от усталости голова наконец ни о чем не думала. Саймон закончил перерисовывать иллюстрации из бурой истрепанной брошюрки с самодельным переплетом и подозвал его к себе.

— Макс. Ты пропустил три тренировки. — Занят был. Предки припрягали, — подходя, на автомате ответил тот. Толстая игла, как маятник, качалась под макиварой. Саймон, который до этого момента спокойно смотрел на него, чуть нахмурился и опустил взгляд в землю. — Все три раза это удивительным образом совпало с Тошиной очередью вести тренировку, – медленно произнес он. Когда иголка перестала качаться, Макс наконец заговорил, и голос его позвучал несколькими тонами ниже: — Прости, не вникая ответил. Отбрехался по привычке.  Саймон поднял взгляд. Макс облегченно выдохнул, стараясь сделать это незаметнее. — Да, виноват, – и замолчал. Все ясно же, что еще. Однако Саймону надо было еще. После паузы он спросил: — Почему… так?

— Мне у него неинтересно, – тихо ответил Макс. И после заминки добавил: – И… неприятно. Чувствую себя никчемным. Саймон кивнул. Потом снова спросил: — Считаешь, что прав? Такого Макс не ожидал. Медленно помотал головой. — Надо мне что-то объяснять, или сам скажешь? Макс вопросительно смотрел на Саймона. Тот ждал. Не уверенный, что правильно понял, Макс все так же тихо спросил: — Хочешь услышать, в чем я неправ? – и когда тот кивнул, отвел взгляд и монотонно проговорил: – Ну, не важно, что неинтересно и неприятно. Не пропускай тренировки, и быстрее перестанешь быть никчемным. Так? — Так. Совершенно так, – боковым зрением Макс видел, что Саймон смотрит на него, но упрямо не хотел встречаться с ним глазами. — Значит, решаем просто, – услышал он наконец, и иголка качнулась. – Прогул Тошиной тренировки – запрет на мою. Три тренировки тебя нет.

Лицо Макса исказилось. Но Саймон хладнокровно добавил: — А чтобы ты не мозолил парням глаза, отираясь в штабе без дела, эти дни на Пустырь ни ногой. Смотри на меня! – Макс вздохнул, повернул голову и встретил взгляд холодный и прозрачный. — И только попробуй. Никаких стенок больше не будет. Я просто вышвырну тебя. Он произнес это хлестко, как по лицу ударил. Макс уязвленно покачал головой: — Я настолько виноват? — С прошлого раза еще, —  коротко бросил Саймон. Макс снова не удержался от отрицательного жеста. Потом спросил: — Когда… ты ведешь? И услышал в ответ четкое-чеканное «завтра, послезавтра, послепослезавтра». — Саймон! – не удержался, вскрикнул. — Но обычно вы чередуетесь через день-два!

И наблюдал легкое пожатие плеч. — Есть что еще сказать? — Пожалуйста… — Нет. Макс вдруг почувствовал, что мелко дрожит. Вибрирует всем телом. А больше всего предательски дрожали губы. Он сжал их. Но тут же снова заговорил, опасаясь, что вот сейчас Саймон ушлет его, и стараясь, чтобы это не прозвучало совсем уж жалко (поэтому получилось неожиданно дерзко): — Хорошо. А если… меня не будет все три дня. Ты простишь мне тот раз наконец? И сжался, подумав, что Саймон вышвырнет его вот прямо сейчас. Слишком это смахивало на попытку торговаться. Но тот неожиданно с каким-то восхищением даже протянул: — Ну Хххаззза-а. Вымогатель индульгенций. Макс посмотрел на Саймона как сквозь залитое водой стекло, с которым не справляются дворники.

Когда тот не расплывался, можно было разглядеть грустную усмешку. *** Дел накопилось до хрена. Макс неделями проводил на Пустыре все время, какое только мог. Поэтому сейчас просто спасением было разгребать завалы, в прямом и переносном смысле. Он вылизал всю квартиру. Разобрал наконец балкон и выкинул хлам. Пробежался по всем местам, где давно должен был побывать. Отжимался до тремора в руках. Писал стихи – ногами. Выдержал мучительную попытку разговора «по душам» с матерью. Прочел несколько книг, заданных на лето. А на третий день пошел искать Новичка.