Саймон. Пустырь

Мне кажется, что с Пустыря я вернулся не весь. В тот вечер на автопилоте я вполне целенаправленно дошел до дома, поднялся на свой этаж. Ударившись всем корпусом о дверь, открыл ее. Сбросив по дороге обувь, прошел в свою комнату. Споткнулся о кровать и рухнул, отключившись еще, наверное, в полете. Помню, что какая-то часть меня продолжала во сне смотреть в темноту широко раскрытыми глазами. Следующий день я провалялся в постели на животе, старательно утыкаясь в книжку в те моменты, когда не делал вид, что сплю. Но сначала с утра пришлось уверять отца, что вчера я пришел не пьяный. «Просто устал». И это была правда. Я так устал, что если бы не он, не выходил бы из дома и дальше. Но отец как раз был в городе после вахты, поэтому последующие дни я проторчал в читальном зале. Это было идеальное место, где никто не встретится и не помешает думать. Вернее, пребывать в состоянии прострации, в котором я прочно застрял.

Из головы не выходила история Саймона. Она меня отравила. После того, что я услышал, просто кощунством казалось сознательно хотеть чего-то хотя бы отдаленно схожего. А уж тем более хотеть от него. Я ощущал себя еще дальше ушедшим ото всех обычных людей. Ведь даже тот, кто, казалось бы, сам брал кабель в руки, оказался жертвой – и не игры, нет. Как бы ни было все на пустыре реалистично, все же это была жесткая, но условность. Мы пошли туда сами, а потом двадцать раз выбрали остаться, вместо того, чтобы покрутить пальцем у виска и свалить. А с Саймоном произошло совсем другое. Он вырвался чудом. И кем надо быть, чтобы продолжать лелеять в себе ростки… вот этого. Но я не мог их вырвать. Не потому что не хотел. Они упорно пробивались снова. Никогда я еще не был противен себе до такой степени. Я перекатывал перед внутренним взором кадры и ощущения того дня, как кремушки из детской коллекции сокровищ. Оказывается, моя память «нафотала» их целую кучу. Я перебирал их с внутренним трепетом и тянущей тоской, понимая, что, скорее всего, такого больше никогда в моей жизни не будет. Почему я не ушел до того, как Саймон вывернулся перед нами наизнанку! Зачем теперь все так усложнилось?

Потому что потом в этой коллекции шли моменты, от которых меня начинало мутить. Это когда я вспоминал Саймона у стены, зная уже теперь, чем для него это было на самом деле. А еще когда вспоминал свою прощальную речь. «Заодно будешь имидж поддерживать». В который раз мотая головой над книгой, которую я забывал листать хотя бы для вида, повторял себе — я же не это хотел сказать! Я имел в виду, ну, что Саймону надо отпугивать любопытных… Да неважно. «И своих демонов кормить. И моих». Что я знаю о его демонах? Если мне сейчас так хреново, то каково ему? Ведь у него тоже тяга. Только изначально настоенная на отраве. Подчиняясь ей, Саймон превращается в того, кто внушает ему отвращение, страх и ненависть. Мне было жаль наивного себя, каким я был до Пустыря. Жаль свои смешные и такие простые, мне казалось теперь, мечты о справедливом наказании. Ха, я думал, что это у меня все запутано! Я злился на Саймона, на себя, на Макса, который втянул меня во все это. И действительно пытался отвлечься чтением. Но на каждой странице находил зацепку, которая запускала во мне «кинохронику с Пустыря». Да и стоило только пошевелить плечами. Или увидеть какой-нибудь кабель, провод, шнур.

Конечно, потом накал начал остывать. За мою прозрачную стенку стали проламываться повседневные события и заботы, а под пальцами оставалось все меньше следов, когда я уже привычно обхватывал себя руками. «Тебя морозит что ли?» – спросил меня однажды вечером отец, зайдя на кухню. «А, нет, так что-то…» – бормотнул я и показал себе мысленно кулак. Все, хватит. Больше всего я боялся где-нибудь встретить Саймона. Ходит же он по улицам. Не знаю почему, но при мысли об этом меня бросало то в жар, то в холод. Я помимо воли рисовал себе эту встречу и, в очередной раз ловя себя на этом, давал тумака, когда никто не видел. Картины в моей безумной голове рождались одна хлеще другой. Как навстречу мне по пустынной улице идет темный против солнца силуэт, а приблизившись, вынимает из-за спины руку, в которой зажата упругая петля. Или наоборот, будто я издалека вижу, что это именно Саймон, и, идя навстречу, мучительно раздумываю, свернуть, или просто сделать вид, что я его не знаю, или кивнуть? Как я стою у киоска, а кто-то кладет мне на плечо руку и говорит голосом Саймона: «Идем». Но однажды я услышал это голосом Макса.

Покупал мороженое в парке. И так дернулся, ощутив эту руку на плече, что только что развернутое подтаявшее эскимо слетело с палочки и шмякнулось на асфальт. Сердце колотилось как бешеное, и я чувствовал пульс даже в кончиках пальцев на треклятой палочке. Апогеем нелепости было сунуть ее в рот. Макс считал меня моментально, я это видел. Хрустнул вязкой деревяшкой, заныли зубы. Выкинул ее в урну. С каким-то иррациональным в этой ситуации сожалением посмотрел на уродливую кляксу мороженого в солнечном пятне. Очень похоже на то, во что в одно мгновение превратилась вся моя реальность. Вздохнул. И спросил: — Тебя Саймон послал? Вот тут мороженое мог бы уронить он. Внешне ничего не произошло, но в глазах его что-то промелькнуло – как разряд. Макс медленно помотал головой. — Тогда… что? Макс двинулся по аллее, я, как привязанный, следом. Мы сели на лавку в тени. Он уперся локтями в колени, сцепил пальцы. Я смотрел на его набитые костяшки.

— Ты в отряде? Он взял тебя? Макс поднял голову, кивнул, не глядя. Он словно уже не рад был, что окликнул меня. — Ты сказал «идем», – после паузы напомнил я. С неожиданным для себя напором. Макс зажмурился, еще крепче сцепил руки и сделал такое движение, словно пытался размять спину. Я ничего не понимал. Он поежился и наконец выдавил: — Сегодня нельзя. Да… С апогеем нелепости я ошибся. Но возможно, и это был еще не предел. Я почувствовал себя старшим в этой ситуации и невольно заговорил с Максом тоном, которым разговаривают с кем-то не вполне адекватным, опасаясь его спугнуть. — Хорошо, Макс. Если нельзя, то сегодня не пойдем. А когда будет можно?

Он посмотрел наконец на меня. Со смехом и обидой одновременно. Я неуверенно улыбнулся в ответ. — Слушай, прости конечно. Как тебя зовут? – вдруг спросил он. От его странной напряженности не осталось и следа. Я хмыкнул: – Сашка. Он кивнул — вроде как так и думал. Посерьезнел и спросил: — А ты чего так и не пришел? Настала моя очередь мяться и маяться. Но Макс терпеливо ждал. И меня прорвало. Я вывалил на него все свои самоуничижительные рассуждения. О том, что теперь стало еще хуже, чем было. Что ощущаю себя окончательно ненормальным. И появляться Саймону на глаза считаю запредельным свинством. Он снова уселся в профиль. Я уже пожалел об этой своей вспышке откровенности. Мне не стало легче, напротив. Озвучив все это, я как будто переложил ответственность на Макса. В тайной надежде, что он, вхожий теперь в ближайшее окружение Саймона, замолвит за меня словечко. И меня самого как-нибудь переубедит. Стало противно. И он спросил:

— А ты хотел бы? Появиться?  Это не был неожиданный вопрос, наоборот. Но меня словно волной окатило. Как в сильный прибой, когда пытаешься проскочить прижим вдоль скалы. Понимаешь, что рано или поздно накроет. Но все равно оказываешься не готов. С грохотом и шипением унесло все – укоры совести, твердое решение больше не участвовать в этом запутанном спектакле, робкий шепоток здравого смысла. Я готов был идти прямо сейчас. И будь что будет.