Саймон. Пустырь

Сидел в своем закутке, закинув ноги на табурет, зацепившись взглядом за искаженное отражение в пыльном экране маленького телека, и пытался понять. После того, что сделал сегодня с Максом, я был удивительно, настораживающе спокоен. Нет, не совсем так. Я ощущал себя маленькой беспокойной каплей, тревожно вошкающейся в какой-то незнакомой, чужеродной, непоколебимой, самодостаточной, непроглядной среде, в которую брось камень – поглотит, сомкнется без следа. Я делал это с холодной головой? Да. С удовольствием? О да. Я должен чувствовать себя гадом? Да. А чувствую? Нет. Помог Максу привести себя в человеческий вид, отправил домой. Раньше обычного вышел с пустыря. Не пошел на крышу. Зашел в магазин, потом на квартиру. Постоял под душем не дольше, чем это было нужно. Постирал одежду, с наслаждением переоделся в пахнущие солнцем и ветром чистые шмотки с веревки балкона. Поужинал. Вырубился на полчаса. Встал по будильнику и пришел на работу. Что изменилось? Я привыкаю? Вот сейчас я привычно ждал тошноты. Но ее не было. Мне должно стать страшно. Но не страшно. Я становлюсь, как тот? Никогда не мог понять, что у того в голове. Если он как-то по-своему был привязан к матери, то почему так поступал с нею? Мстил, за то, что она умирает? Вымещал на мне свое бессилие что-либо изменить? Или это я пытаюсь хоть как-то оправдать его – чтобы оправдать ее? Но я не винил мать. Говорил себе, что не виню, и хотел в это верить. У нее не было сил решать эту ситуацию. И времени. Этот гад умел задурить мозги – даже мне! А ведь меня с ним ничего не связывало. Матери же не на кого было меня оставить, не с кем посоветоваться. Да и… я не мог представить, как это – знать, чувствовать, что умираешь. Все эти мысли, передуманные много-много раз, привычно выстраивались в голове в четкие, облеченные в слова цепочки. Сегодня даже они не вызывали горечи, отторжения и привычной боли. Приятная усталость. Слегка будоражащая, память о том, как удобно лежал в ладони и играл тяжелый прут, легкое сожаление, что пришлось его выбросить. Удовлетворение от того, как Макс отзывался на каждый удар – как на неизбежное, но такое, что надо принять и удержать, несмотря на обжигающую тяжесть, столько, сколько потребуется. Его трогательное отчаяние — не от того, что это с ним происходит, а от того, что он не сможет вынести это до конца. У меня было не так. Я пытался держаться на стремлении оградить мать, гордости, упрямстве, протесте, ненависти – пока вообще пытался, пока она не ушла. Дальше было что-то беспросветное, перед чем я пасовал, принимая, как есть, на уровне «а потом меня сбил самосвал». Помню, как боролся с желанием перестать бороться. Помню, что стало решающим. Четкая установка: «Не для того мать меня растила». Мама, ты все-таки спасла меня. Смогла дотянуться сквозь навсегда закрытую дверь. Заломило в груди, словно глубоко под водой, когда уже давно надо вдохнуть. Пораженный этим стремительно нарастающим, разрывающим ребра ощущением и невозможностью сделать вдох, я навалился на край стола, почти ткнувшись в свое перекошенное отражение в экране, и наконец судорожно, с пугающим звуком втянул воздух, еще и еще. Эти ужасные сдавленные всхлипы перешли в рыдания. Охохо. Давно такого не было. Как хорошо, что я один. Как я от этого устал.