Саймон. Пустырь

Макс заснул еще посветлу. Несмотря на жажду, жар и боль. Придя домой, он несколько бесконечных, блаженных минут пил из-под крана, потом, опершись грудью на бортик ванны, просто засунул голову под струю. Забраться бы под прохладный душ целиком, но на это сил уже не оставалось. Осторожно лег в кровать, с облегчением ткнувшись мокрой головой в подушку, но во рту уже снова было сухо. Ну и ладно, все завтра. Думал, вырубится сразу. Но нет. …Саймон пошел за водой. Макс, накинув футболку на плечи, бездумно рассматривал какую-то травинку перед носом и машинально разминал пальцы. Гудела голова. Потом все же встал, придерживаясь за дерево. Хотелось уйти прямо сейчас, пока Саймон не вернулся. Но это было бы… Макс сейчас не владел словами. Он не мог сформулировать ни фразы, чувства были в смятении, даже додумать мысль не удавалось. Что-то было не так. Унизительность ситуации? Да, тут Саймон оторвался сполна. Макс ухватил мысль за хвост.

Турник… Жар прилил к щекам и отхлынул холодком, когда Макс представил, как выглядели его попытки держаться и как он застрял наверху, не в силах заставить себя разогнуть руки. Макс зажмурился, словно эта картинка была не внутри, а перед глазами, и ткнулся лбом в тополь, пытаясь выбить ее из головы. Да, с каждым разом Саймон брал в оборот все жестче. «Это я. Нарываюсь все сильнее». Он вспомнил облегчение, когда Саймон сказал «накажу». Горько усмехнулся — наивный дурачок. Для Макса это всегда был самый простой способ получить прощение, сколько себя помнил. Без мучительного недовольства, недомолвок, натянутости, фальши и игнора. Иногда нужно было только чуть додавить ситуацию, зато потом все оставалось позади разом, одним махом. «Рассчитывал ли я легко отделаться? Нет! Но не так». Саймон снова повернул все по-своему. И даже когда Макс уже, казалось, понял, каким бывает это «по-своему», и считал, что готов, и радовался, что вот сейчас с него больно, трудно, но снимут вину – оппа! Саймон поставил его в ситуацию, где – или отработай на новом пределе, или гуляй со своей виной дальше.

«Но иначе она бы и не отпустила», – вдруг четко понял Макс. А отпустила ли? Саймон-то сам – отпустил?  «А я?» Он попытался мысленно окинуть взглядом то, что наворотил. Мысли завертелись, уклоняясь, рассыпаясь, мерцая, не желая складываться в целое. Снова чужими и бессмысленными стали слова. Тогда Макс включил в голове голос Саймона. *** «Зачем ты опять его позвал? Зная, что ни он не сможет отказаться, ни я? Зная…»  «Это месть? За три дня отлучения? Ну же, Хаза, скажи честно?» Скажи честно хотя бы себе. «Это не я!..» Не охватить, не сдвинуть. Темный, скрученный, нависающий стог, путаница причин. Не разобрать.

«Все, Макс. Тема с Сашкой закрыта. Пришел и пришел. Ты позвал, я не дал уйти».  Я хотя бы снова стал для него Максом. *** Ноги подкосились. Но, продолжая опираться на дерево, он остался стоять, пытаясь продышать разъедающую все защиты смесь раскаяния и облегчения. Разлепил мокрые опять глаза и пошарил взглядом по траве. Поднял прут. Целый. Так и знал. Хотя… Даже сломайся он, разве сложно было срезать другой? Выходит, Саймон посчитал наказание достаточным. «Я больше бы и не смог». Макс перехватил тугой побег – он удобно лег в ладонь. Покачал. Прут, недавно еще тянувшийся вверх, все еще налитый жизнью и силой, с готовностью упруго отозвался.

«Тебе все равно, в чьей ты руке, да?» Макс одним хлестким ударом скосил верхушки травы, чудом уцелевшей на краю вытоптанной поляны. Услышал за спиной: — Хорош, верно?   Макс понимал – надо было обернуться. Но он не смог. Спросил как стоял: — Саймон. Самый последний раз скажи. Ты простил? Тишина. Вздох. — Да, Макс. Тогда он взял гибкую палку обеими руками, помедлил. И переломил. И только потом обернулся. Саймон покачал головой. Макс умывался, неловко согнувшись над травой, и пытался понять. Вот Саймон стоит рядом, понемногу льет из бутылки воду ему на руки, и… «Могу я попросить его сейчас? Если нет, решусь вообще когда-нибудь?»

Представил, как тот среагирует — и каждой клеточкой захотелось оказаться подальше. «Я стал бояться его?» – Макс похлопал себя мокрыми руками по щекам, приводя в чувство, полетели брызги. Саймон не отодвинулся. Нахмурившись, Макс выпрямился. С челки капала вода, он нетерпеливым движением смахнул ее на сторону. — Ну что еще? – Саймон был очень близко и смотрел в упор. Вопреки тону, мягко смотрел. Макс знал этот взгляд. Так глядят на непутевого ребенка, смирившись – вот такой он у нас. Чувствуя, что в нем начинают закипать одновременно злость и слезы, еще больше вытянулся и сдавленно, негромко проговорил: — Саймон. Что мне сделать… чтобы ты никогда… никогда… чтобы… – он сглотнул, глядя в его холодеющие, темнеющие глаза, все больше жалея, что начал это. Но остановиться уже было невозможно. – Чтобы ты… Ни Тоше, никому! Только сам. Что? Мне? Сделать?! Макс ждал, что Саймон заставит его произнести вслух пропущенные слова. Но тот не стал.

Но молчал долго. Так долго, что Макс понял – не удержать ему слез, опять. На лице Саймона было ничего не прочесть. — Будь по-твоему, – наконец произнес тот. Не «ладно», не «хорошо», а вот так. Боясь радоваться, Макс ждал. И дождался: — Не уверен, что ты об этом не пожалеешь. Все это, то проваливаясь в сон, то снова просыпаясь, до последней черточки восстанавливал в памяти Макс. Пока наконец не вырубился окончательно. Проснулся посреди ночи от прикосновения. Не сразу понял, что происходит. Сонная одурь отпускала неохотно, словно болотная трясина. Кто-то склонился над ним и гладил по волосам. Мать. Было темно. Макс приподнялся, спина пульсировала, язык еле ворочался в пересохшем рту. — Ты чего? – кое-как просипел он, неловко пытаясь сесть. — Ты стонал во сне, сына, – в голосе матери он слышал робкое беспокойство. Макс не мог ничего разглядеть. Но она давно не называла его так, по-детски. – Прости, что разбудила.

Макс потер лицо, чтоб хоть немного прийти в себя. — Да кошмар наверно приснился, мам, – невольно в тон ей ответил он. Потом только вспомнил, что они не разговаривают с весны. Ну почти. Только о том, без чего никак не обойтись. — Ты горячий, давай воды принесу, – она не уходила. Макс уже сидел, завернувшись в покрывало. Знобило, но пить хотелось страшно. Он кивнул, не зная, увидела ли мать в темноте. Но она ушла на кухню, и он слышал, как открывается дверца шкафчика над раковиной, кружка стукает о стол, льется вода. Глаза немного привыкли, он видел фигуру матери, когда она снова подошла к кровати, хотел взять кружку обеими руками, чтоб не разлить, но и она держала ее обеими руками. И тогда он обхватил своими ладонями ее прохладные руки, мимоходом поразился, какие они стали маленькие, и потянул сесть рядом. — Сына, что ты, ведь разольем, – но мать опустилась на кровать возле него. А Макс молча сидел в темноте, удерживая ее пальцы, а потом уткнулся ей в плечо и затих, умирая от жажды над кружкой с водой, и потрескавшиеся губы щипало от слез и онемелой улыбки.