Жизнь цвета неба

Вот, значит, как выглядит рай? Ну, или то место, куда попадают порядочные девушки, подавившиеся куском вчерашней трески в час ночи у открытого холодильника. Шанхай был прекрасен. Я бы даже сказала — ослепителен в своей красоте ровно до того момента, пока мое бренное тело не решило, что умереть от рыбьей кости в гастрономической столице Азии — это оригинально и чертовски иронично. Занавес. Конец долгожданной поездки. Все мои планы на завтрашний променад по набережной Вайтань, фотографии на фоне небоскребов и дегустацию сомнительных уличных шашлычков накрылись медным тазом. Абсолютно все. Как всё произошло? Весьма просто. Итак… Я стояла в этом чертовом сиянии лампочки холодильника, как хищник в ночи, в одной футболке с Микки Маусом, которая с трудом прикрывала позорную задницу, и с философским спокойствием жевала холодную, жирноватую треску. В голове роились мысли истинной эстетки: «А не рано ли я встану, чтобы занять очередь в Юйюань? Успею ли выпить нормальный латте, прежде чем меня сожрет толпа китайских туристов?». Я никого не трогала. Я созерцала. Я была в гармонии с миром и рыбьим жиром, мать вашу! А потом вселенная решила напомнить мне, кто в доме хозяин и нечего загадывать наперёд. По горлу прошлась адская боль. Не та боль, от которой можно пошипеть, выругаться матом и запить водичкой, а потом загрызть коркой хлеба. Это была первобытная, паническая агония. Кость, словно специально заточенная ножом мстительного маньяка, встала поперек моего дыхательного горла с уверенностью альпиниста, покоряющего Эверест. Я даже не успела испугаться как следует. Помню лишь вспышку паники в собственных глазах, отраженную в темном стекле микроволновки, и тупой, неотвратимый звук, с которым мой многострадальный локоть впечатался в дверцу холодильника. А потом темнота. Не бархатная, утешающая темнота, а глухая, душная вата небытия. Обратно меня выдернули не ангельские хоры, пламенные речи с «Добро пожаловать в рай» и не свет в конце туннеля. Меня вернули к жизни грубые, яростные мужские крики, пробирающие до самых кишок, которые, судя по ощущениям, теперь были абсолютно чужими. — Бесполезная девка! Мэй, тупая ты корова! Где зеркало Божественной Истины?! Опять все перепутала! Господин тебя четвертует, если мы опоздаем к подношению! Че за хрень? Мысль оформилась в голове быстрее, чем я смогла разлепить веки. Потому что веки, как и все остальное тело, ощущались свинцовыми гирями, подвешенными к истерзанному сознанию. Нахмурила брови. С трудом, словно отдирая присохшую изоленту, приоткрыла один глаз. Картинка плыла, но угадывалась четко: пол. Светлый, до отвращения чистый кафель. Прямо перед моим носом — пара багровых, уже начавших темнеть капель. А под носом и на разбитой верхней губе — то самое липкое, засыхающее коркой ощущение, знакомое каждому, кто в детстве падал с велосипеда лицом в асфальт. Вкус железа во рту. Чужой, тяжелый воздух, пахнущий не выхлопами Шанхая и уличной едой, а благовониями и почему-то сырой землей. Я не видела своего отражения, но готова была поклясться, что та самая треска сейчас стоит где-то в астрале и мерзко хихикает. — …и чтобы к возвращению господина издохла, но прибралась! — орал тот же голос, сотрясая не только мои перепонки, но и, кажется, сами стены этого помещения. Меня вздернули под руки. Просто взяли и поставили вертикально, как тряпичную куклу с плохо прикрученной головой. Я болталась в чужих цепких пальцах, совершенно не контролируя ноги. То, что находилась я в прострации — мягко сказано. Я была похожа на потерянный багаж, который швыряют из терминала в терминал, не объясняя ни рейса, ни пункта назначения. В голове бился один-единственный вопрос, пульсирующий в такт шагам моего конвоира: «Какого хрена вообще происходит?». Меня волокли по каким-то бесконечным деревянным переходам, украшенным красными фонарями. Очень аутентично, черт возьми. В другой ситуации я бы вырывала руку, чтобы сделать сториз в Инстаграм. Сейчас же меня интересовало только одно: почему эти руки тащат МЕНЯ? Путь закончился резко и унизительно. Меня не завели, не втолкнули — меня именно зашвырнули. Я пролетела пару метров в кромешной темноте какого-то чулана, врезалась плечом в груду каких-то бамбуковых коробок и съехала на жесткий, холодный пол. — Сиди тут, дура, и не высовывайся! — рявкнул мужик с той стороны раздвижной двери, которая с мерзким стуком встала на место. — Жди, пока благородные гости не уйдут. И молись, чтобы Господин не вспомнил о твоем существовании раньше завтрашнего утра! Тишина. Темнота. Запах пыли и старого лака. Гости? Какие к чертям собачьим гости? Я сижу в каком-то карцере, разбитая в хлам, в теле какой-то несчастной Мэй, которую тут явно держат за домашнее растение уровня «кактус в сортире», и вместо объяснений мне выдают сводки с великосветского приема? Медленно подняла узкую, бледную, с длинными пальцами руку, явно привыкшими к работе и осторожно потрогала саднящую губу. Пальцы стали липкими. Чёрт… Оставшись сидеть в этой кромешной тьме, привалившись спиной к чему-то, что подозрительно напоминало погребальную утварь, по крайней мере, воняло оттуда ладаном и вековой скорбью, тяжело вздохнула. Знаете это чувство, когда ваш мозг отказывается обрабатывать входящие данные, потому что они не укладываются ни в одну из заготовленных схем реальности? Вот у меня случился именно такой системный сбой. Синий экран смерти, только в голове. Сначала попыталась включить рационализацию. Шаг первый, базовый, проверенный веками женской истерики: «Это сон». Я ущипнула себя за предплечье. Было больно. Очень больно, учитывая, что ногти на этих чужих руках оказались длинными. Способ номер два: «Я в коме, и мой умирающий мозг генерирует бред на основе последних просмотренных дорам». Логично. Я же перед поездкой как раз пересматривала пару серий «Благословение небожителей». Мозг заботливо подсунул мне декорации Поднебесной, парочку хамоватых слуг и роль девочки для битья. Спасибо, дорогой гиппокамп, удружил. Но паника, к сожалению, хитрая тварь. Она не приходит сразу, громыхая кастрюлями, как в плохих фильмах ужасов. Она подкрадывается на мягких лапах, обвивает горло медленным, холодным удавом. Что, медленно сперва пришло, ну или дошло, осознание тела. Я пошевелила пальцами ног. Это были не мои пальцы. Мои были знакомы мне до последней мозоли от неудобных балеток, купленных на распродаже. Эти же были тоньше, изящнее, с какой-то чужой, незнакомой пластикой. Я повела плечами — осанка другая. Сутулая, забитая, словно тело годами привыкало вжимать голову в плечи в ожидании удара. Меня, человека, который привык ходить с гордо поднятой головой, игнорируя косые взгляды в метро, сейчас скрючило в позу эмбриона без моего на то согласия. А потом накрыло по-настоящему. Я схватилась за горло. Дышать. Дышать, черт возьми! Но воздух застревал где-то на полпути, словно та самая кость все еще торчала в глотке, только теперь не рыбья, а метафизическая. В груди разрастался ледяной шар, давил на ребра изнутри. Где я? Кто я? Почему вместо шанхайского отеля с кондиционером и мягкой кроватью я сижу в деревянном гробу на полу, пахну смертью и слушаю, как в отдалении завывают какие-то сомнительные гости? Зажала рот ладонью, чтобы не завыть в голос. Губа снова треснула и во рту стало солоно от свежей крови. Слезы хлынули из глаз, размывая и без того убогую картинку темной коморки. Это была паника чистой воды, первобытный ужас маленького зверька, которого сунули в мешок и унесли из дома. Я ведь даже не попрощалась! Я оставила открытым холодильник! Квартира проветривается, там, наверное, уже весь подъезд пропитался духом моей безвременной кончины. Мама будет в ярости, когда ей позвонят из полиции. «Ваша дочь подавилась рыбной костью в час ночи». Какой позор. Обо мне напишут в местных новостях в рубрике «Курьезы», и заголовок будет самым унизительным в истории журналистики. Всхлипнула, утирая сопли и кровь рукавом чужого, грубого ханьфу. Мысли скакали, как блохи на бездомной собаке. Хуа Чэн. Се Лянь. Небесные Чертоги. Призрачные Огни. Я же читала эту чертову новеллу! Я знаю, что это за мир. Я знаю, что здесь если ты не бог и не Князь Демонов с саркастической ухмылкой, то твоя жизнь стоит дешевле, чем миска риса на постоялом дворе. А я кто? Какая-то Мэй. Бесполезная девка, которую швыряют в чулан, чтобы не позорила хозяев перед гостями. Меня даже в этом фэнтезийном аду умудрились записать в массовку, которую пускают в расход в первой же главе для демонстрации жестокости второстепенного злодея! Тихо, истерично рассмеялась в темноту. Смех перешел в сдавленный кашель, а кашель — снова в беззвучные рыдания. — Потрясающе, — прошептала сама себе в колени, голосом хриплым и чужим. — Просто блеск. Я хотела острых ощущений в Шанхае. Получите, распишитесь. Экскурсия в мир… А почему я решила, что это именно Небожижа? Может это Магистр! Или, что ещё хуже… Хрен с ним, полное погружение в роль жертвы домашнего насилия фактом так и остаётся. Пять звезд на Трипэдвайзоре, обязательно вернусь сюда снова. Если, конечно, доживу до утра и меня не скормят какому-нибудь голодному духу в качестве закуски перед основным банкетом.

* * *

Да уж… Ночь в чулане — отдельный вид медитативной пытки, который я бы не пожелала и заклятому врагу. Хотя нет, врагу бы как раз пожелала. Пусть тоже посидит в темноте, слушая, как где-то за стеной чужие люди пьют вино, смеются над чужими шутками и живут чужую, абсолютно не касающуюся тебя жизнь. А ты сидишь, свернувшись калачиком на бамбуковых коробках, и гадаешь: то ли тебя забыли здесь до утра, то ли это такая изощренная форма гостеприимства в этом благословенном мире. Где-то ближе к полуночи, когда смех за стенами стих, а моя пятая точка окончательно затекла и превратилась в деревянный протез, дверь с мерзким скрипом отъехала в сторону. На пороге стоял тот самый крикливый мужик — судя по повадкам, местный дворецкий или надсмотрщик, черт его разберет, не шарю в местных званиях. Лицо красное, дыхание спертое, явно приложился к подношениям для гостей. — Вставай, — буркнул он, даже не глядя на меня. — Господин требует явится. Господин. Какое пафосное, отдающее плесенью и деспотией слово. В моем мире такими темпами обращаются только к котам, и то с иронией. Здесь же это звучало как приговор. И опять по новой. Снова вздернули под руки. На этот раз хотя бы попыталась идти сама, перебирая непослушными, затекшими ногами по бесконечным деревянным галереям. В голове крутилась единственная здравая мысль: «Сохраняй спокойствие. Ты в чужом теле, в чужом мире, в чужой семье. Просто кивай, соглашайся и жди момента, чтобы свалить». План был прекрасен в своей простоте. Жаль, что мой язык и мой характер никогда не умели играть в эти игры. Меня втолкнули в просторную залу. Светло, душно, пахнет благовониями и старым деревом. На возвышении, в окружении пары испуганных служанок и того самого красномордого цербера, восседал тот самый, так называемый, господин. Толстый, с лицом, похожим на перезревшую хурму — такое же оранжевое, глянцевое и с глубокими морщинами-трещинами. Глаза маленькие, злые, буравящие меня с порога с такой ненавистью, словно я лично съела его последнюю булочку с лотосовой пастой. В руке он лениво крутил нефритовую чашу, и по тому, как дрожали руки служанок, я поняла: эта чаша не раз летала в чью-то голову. — На колени, — процедил он, даже не поздоровавшись. Этикет у них тут, конечно, на высоте. Прямо-таки королевский прием. Опустилась на колени. Не потому что прониклась уважением, а потому что ноги все еще дрожали после чулана и долгой прогулки. Спину, впрочем, держала ровно. Мама в детстве учила: унижаться можно только перед зеркалом, когда репетируешь извинения перед начальником за опоздание, но и это не обязательно. Перед всякими самодурами — никогда. — Подними голову, никчемное отродье, — бросил он. — Дай хоть посмотреть на ту, что позорит мой дом самим фактом своего существования. Я подняла. Взгляды встретились. Его — полные презрения и брезгливости. Мой — пока еще сдерживающий внутри ураган из мата и желания запустить в эту хурмовую физиономию чем-нибудь тяжелым. Желательно кирпичом. — Третья дочь, — продолжил он с таким отвращением, словно перечислял симптомы смертельной болезни. — Никчемная, бесполезная, хуже пустого рисового мешка. Даже замуж выдать не смог! — он хлопнул ладонью по подлокотнику и служанки синхронно вздрогнули. — Все до единого женихи, даже те, что из захудалых деревушек, разбегаются, едва завидя твои бесовские глаза! Моргнула. Какие-какие глаза? Бесовские? Я скосила взгляд на полированную поверхность низкого столика рядом. В мутном отражении, искаженном светом масляных ламп, на меня смотрело бледное, осунувшееся лицо с огромными, ярко-голубыми глазами. Голубыми! Не красными, не черными, не светящимися в темноте демоническим огнем. Обычный, человеческий, вполне себе симпатичный голубой цвет. Цвет неба, цвет воды, цвет тех самых чертовых васильков, которые так любят рисовать на открытках. Глаза как глаза. Вы там все с дуба рухнули? Или в этом мире голубой цвет считается проклятием, знаком беды и неурожая? Какой же невероятный, концентрированный бред. Я молчала, терпела. Сжимала зубы так, что скулы сводило. Внутри клокотало, пенилось, рвалось наружу. Двадцать пять с хвостиком лет жизни в двадцать первом веке, где мое мнение имело значение, где я могла послать к черту кого угодно и пойти пить латте в любимую кофейню, не оглядываясь на чье-то одобрение, — этот опыт не вытравишь никаким попаданием в фэнтезийное, ещё и китайское, средневековье. — Ты — проклятие моего рода, — продолжал вещать отец, раздуваясь от собственной значимости. — Единственная польза, которую ты могла бы принести, — это удавиться на радость предкам. Но ты даже с этим не справишься, тупая девка. Твоя мать сдохла, произведя тебя на свет, и правильно сделала. Не видит этого позора. Вот тут что-то щелкнуло. Не в голове — в груди. Там, где у нормальных людей находится предохранитель от идиотизма. Мой, видимо, был бракованным еще с прошлой жизни. — Знаешь что, папаша, — мой голос прозвучал хрипло, но на удивление твердо. Медленно, с достоинством, игнорируя возмущенный вздох красномордого цербера за спиной, поднялась с колен. — Если мое присутствие настолько оскорбляет твои нежные эстетические чувства и твою, без сомнения, кристально чистую душу, то давай поступим проще. Мужчина замер. Чаша в его руке перестала вращаться. В зале повисла такая тишина, что я услышала, как где-то вдалеке запел сверчок. Или это не сверчок, а местная нечисть мне последний реквием играет. Не важно. — Слышь, папаша, — повторила я, чувствуя, как по венам разливается адреналин пополам с чистым, незамутненным безумием. — Не мучай свою и без того грешную душу. Дай собрать все, что есть, и я уйду. Прямо сейчас. Исчезну из твоей жизни, как утренний туман. Будешь делать вид, что третьей дочери у тебя никогда и не было. Все в выигрыше. Он смотрел на меня. Долго смотрел, будто переввривая сказанные слова. Я видела, как на его лице сменяются эмоции: неверие, шок, осознание того, что никчемная девка только что посмела открыть рот и, более того, предложить ему условия. А потом он взорвался. Нет, правда. Я думала, что метафора про «взорвался от гнева» — это просто фигура речи. Но этот человек буквально взвился со своего места с такой скоростью, какой я от туши его комплекции никак не ожидала. Чаша полетела в стену и разлетелась вдребезги. Служанки брызнули в стороны, как перепуганные мыши. Красномордый отступил на шаг, предусмотрительно не вмешиваясь. — Ах ты тварь неблагодарная! — заорал он, надвигаясь на меня. — Я тебя кормил, поил, крышу над головой давал, а ты смеешь мне дерзить?! Первый удар пришелся по лицу. Такой, что в глазах вспыхнули звезды, а во рту снова появился металлический привкус. Я отшатнулась, но не упала. Второй удар — под дых. Воздух вышибло из легких, заставив согнуться пополам, хватая ртом пустоту. Третий, четвертый, пятый — я уже сбилась со счета. Он бил, как бешеный. Хуже бешеной собаки, честное слово. Потому что собака хотя бы устает. А этот ублюдок, казалось, черпал энергию из самого процесса унижения. Я не кричала, не плакала. Не просила пощады. Сжимала зубы, прикрывала голову руками и твердила про себя как мантру: «Я не сломаюсь. Я выберусь. Я выживу. Я вернусь и сожгу этот чертов дом дотла, даже если мне придется лично просить у Хуа Чэна бабочек-поджигателей». Когда жирдяй наконец выдохся, я уже лежала на полу, свернувшись в позу, до боли напоминающую эмбрион. И теперь болело все. Каждая косточка, каждая мышца, каждая клетка этого чужого, тли же моего, несчастного тела. — Вышвырните эту падаль за ворота, — процедил он, брезгливо вытирая руки о шелковый халат. — И чтобы духу ее здесь не было. Увижу поблизости — запорю до смерти. История повторяется. Меня подхватили и поволокли в неизвестном направлении. Тело не слушалось, ноги волочились по земле, оставляя в пыли неглубокие борозды. Мимо проплывали какие-то постройки, кусты, ворота. Холодный ночной воздух ударил в лицо, принося отрезвление пополам с новой порцией боли. Меня зашвырнули в какую-то повозку. Старую, скрипучую, воняющую сеном и навозом. Красномордый наклонился ко мне и я увидела его лицо совсем близко — без тени сочувствия, с одной лишь брезгливой скукой. — Забудь свою фамилию, Мэй. Теперь ты не принадлежишь к этому роду, — выплюнул он мне в лицо. — И запомни: если ты еще раз появишься в этом доме, Господин лично с тебя шкуру спустит. Катись на все четыре стороны и благодари небеса, что вообще жива осталась, — он отступил. Заскрипели ворота. Повозка дернулась и медленно покатилась прочь. Я лежала на грязной соломе, глядя в темное, равнодушное небо над головой и чувствовала, как из разбитой губы сочится что-то теплое и соленое. А потом, сама не зная откуда, нашла в себе силы. Приподнялась на локтях, оглянулась на удаляющийся силуэт усадьбы, освещенный парой тусклых фонарей. И истерично засмеялась. Сначала тихо, прерывисто. Потом громче, злее, с надрывом. Смех рвался из горла, мешаясь с кровью и слезами, и звучал, наверное, совершенно безумно. Плевать. Водитель повозки — какой-то старик с безразличным лицом — даже не обернулся. — Слышишь, папаша?! — крикнула я в темноту, создавая эхо над пустынной дорогой. — Я лучше сдохну в канаве, как бродячая собака, чем приползу на коленях к такому извергу! Запомни этот день! Запомни, как сам выкинул свое проклятие за порог! Потому что когда-нибудь — не знаю как, не знаю когда, — но я вернусь! И ты еще пожалеешь, что не придушил меня в колыбели! Повозка скрылась за поворотом. Усадьба растворилась в ночи. Я рухнула обратно на солому, тяжело дыша и глядя в беззвездное небо. Ну что ж, Эвелин… Нет, Мэй. Добро пожаловать в новый мир. Мир, где голубые глаза — проклятие, а родной отец — скотина похлеще любого демона. У тебя нет ничего: ни денег, ни связей, ни малейшего представления о том, как здесь выживать. Ты избита, выброшена на обочину жизни и абсолютно одна. Прекрасный старт для начала жизни с чистого листа. Просто идеальный.