пепел феникса

Букхансан, минус третий уровень, комната 314. 03:47

— Дорогой читатель, — сказал Тэхён, не открывая глаз, — если ты думаешь, что хорошие фики начинаются с динамики, а скучные — с того, как герой просыпается, то мне очень жаль, ведь глава начинается именно с того, как я просыпаюсь. И нет, причина не в ночных поллюциях, как ты мог подумать. Ким лежал на двуспальной кровати, которая ему по штату не полагалась — он добыл её сам, выкрав со склада Института, перевезя на спине через две горные тропы и потратив на это полночи и три литра пота. Постельное бельё на ней было чёрное, и даже не потому что Тэхён был готом в душе, а потому что чёрное не нужно стирать так часто, на нём не видно крови. Кстати, о крови. Тэхён медленно открыл глаза. Потолок над ним был бетонный, с ровными швами от опалубки. В одном месте темнело пятно — небольшое, размером с ладонь, бурое по краям, чёрное в центре — пятно его собственной крови и мозгового вещества. Месяц назад он застрелился в этой постели из табельного «Глока» в подбородок — Юнги проиграл ему пари, ставя на то, что регенерация наёмника не справится с пулей девятимиллиметрового калибра за тридцать секунд. Справилась за двадцать восемь. Тэхён выиграл пятьдесят тысяч вон, но кровь на потолке отстирывать не стал, оставил в качестве трофея — есть в этом, согласитесь, что-то от современного искусства: «автопортрет в технике баллистики, смешанная среда», «пастозная экспрессия мазка», «гора эверест на фоне меня…». — Так вот, — продолжил он, обращаясь к невидимой публике, потому что разговаривать с воображаемым читателем было удобнее, чем разговаривать с самим собой, последнее всегда заканчивалось плохо. — Сейчас три сорок семь утра. Я проснулся, потому что у меня под подушкой запищал датчик движения. Это значит, что в коридоре кто-то ходит. Либо у нас тревога, либо у кого-то опять бессонница, либо — третий вариант, мой любимый — кто-то из соседей идёт мимо моей двери с очень специфической целью. Поздравляю, читатель: перед нами завязка, и она пришла к нам через бетонный коридор минус первого уровня. Постарайся не моргнуть. Он сел в постели. Голый по пояс — шрамы на торсе образовывали такой узор, что любой татуировщик взвыл бы. Шрамы шли по телу, как сложная карта реки, которая много раз меняла русло, выходила из берегов и затопляла окрестные деревни. Каждая складка, каждый рубец имели свою маленькую историю, и Тэхён помнил их все. Регенерация не лечила память, справлялась только с плотью. Память приходилось заглушать вручную: алкоголем, наркотиками, сексом, болью или болтовнёй. В дверь тихо стукнули. Тэхён хмыкнул. Он встал, накинул халат — шёлковый, чёрный, с вышитым на спине драконом, который Тэхён лично заказал в Шанхае и оплатил, ограбив казино «Пегас» в Макао, забавная история, как-нибудь расскажу. Прошёл к двери, открыл её резким движением. На пороге стоял Чонгук. Босой, в растянутой футболке с эмблемой какой-то олимпиады, на которой он явно никогда не выступал, с волосами, взъерошенными так, словно он в приступе паники ворочался по подушке добрую половину ночи. Глаза у него были тёмные, расширенные, без визора, и в них стояла особая, очень тихая боль, которую вызывает предательство сердца, и Тэхён, проведший слишком много лет среди подобных глаз, узнал её мгновенно. — Хён, — сказал Чонгук. — Можно? Тэхён подержал паузу достаточно долго, чтобы продемонстрировать высшую форму выдержки. — Заходи. Ким успел в эти полсекунды, что Чонгук молчал на пороге, скользнуть по нему привычным взглядом наёмника, оценивающего любую фигуру по простому списку «как убью, если придётся». Плечи широкие — раз. Ладони у Чонгука большие, костяшки крепкие — два. Сонная артерия открыта, потому что футболка с растянутым воротом — три. Ноги босые — четыре, значит, ножа в голенище нет. Пресс под футболкой угадывается тяжёлой плитой, тренированной до тонкой выносливости. Вывод по списку: убить можно за две секунды через сонную артерию, на закуску добить любым тонким предметом в висок. И сразу же, без всякой паузы между мыслями, потому что мозг у Тэхёна работал двумя контурами одновременно, в нём прокатилась вторая, незваная фраза, которую он за собой не любил замечать: «такой красивый, сука». Тэхён эту фразу проглотил вместе с собственной тягучей слюной и больше к ней в эту ночь пообещал не возвращаться. В комнате Чонгук остановился посреди ковра, большой и мускулистый, и при этом всё равно казался мальчиком, которого только что выгнали из дома и которому некуда податься. У Тэхёна нехорошо ёкнуло в той полости, где у нормальных людей живёт жалость; у него там обычно было пусто, как в прокажённой церкви, но иногда в эту пустоту залетал сквозняк, и тогда становилось так холодно, что трещали кости. — Чимин, — сказал Чонгук с тяжёлым выдохом. — Он меня не любит. — И ты пришёл за подтверждением от независимого эксперта или просто решил поделиться открытием? Чонгук поднял глаза. В них не было ни злости, ни обиды, только что-то очень молодое и растерянное, и Тэхён вдруг подумал, что Лидер-ним, при всех своих годах рукопашной подготовки в Институте, сейчас казался просто заёбанным парнем, у которого в груди давно жило ощущение, что его любят авансом и в долг. — Я знал, — сказал Чонгук. — Давно. Думал, пройдёт, думал, меня станет достаточно. Тренировался, стал лидером, тащил миссии. А оно не проходит. — Что именно? — То, как он смотрит на Юнги-хёна. Так, как никогда не посмотрит на меня. Тэхён ничего не ответил. В комнате стояла глухая ночная тишина, что бывает только на подземных базах, где система вентиляции работает на пределе слышимости, серверы шестьюдесятью метрами ниже мерцают миллиардами светодиодов, обрабатывающих миллиарды операций, и цифровое сердце «Чёрного архива» бьётся бесстрастно, не зная, что наверху, в комнате 314, тихо разыгрывается бытовая трагедия одного двадцатипятилетнего лидера, не научившегося жить без чужого света. — Сядь, — сказал Тэхён. Чонгук сел на край кровати с осторожностью, словно боялся её сломать, и Тэхён присел рядом, оставив между ними ладонь расстояния. — Скажи мне честно, ты ко мне зачем пришёл? — Не знаю. — Знаешь. Чонгук молчал долго, нервно сжимая краешек простыни, и наконец произнёс почти шёпотом: — Потому что ты единственный, перед кем я могу не быть лидером. Тэхён закрыл глаза, и за эту короткую темноту под веками вписалось ясное понимание: следующие пять минут будут ошибкой, за которую через несколько глав расплатятся все, включая его самого, причём с процентами. Элементарная арифметика опыта: когда красивый, измученный собой парень приходит к тебе в три часа ночи, садится на твою кровать и говорит, что только перед тобой может быть слабым, дальше бывает либо одно, либо другое, и оба варианта одинаково хреново заканчиваются. «Дорогой читатель, — мысленно проговорил Тэхён, — пристёгивайся. Я сейчас сделаю глупость, и сделаю её с открытыми незаблюренными глазами. Это, говорят, выше уровнем, чем глупость, сделанная сослепу. Ты же знаешь, что дилдо последствий никогда не приходит смазанным?» Он открыл глаза. — Я тебе сейчас налью виски, и ты расскажешь всё, как самому себе. Не как лидер члену команды и пациент терапевту. Как пьяному незнакомцу в баре, который завтра тебя забудет. Договорились? — Да. Тэхён встал и подошёл к шкафу, краденому в счёт зарплаты у одного антиквара, у которого Тэхён в своё время вынес из подвала наркоторговцев. Достал бутылку «Yamazaki» восемнадцатилетней выдержки, подаренную Намджуном на прошлый Новый год, и налил два стакана без льда, потому что лёд губит виски, а виски в этот вечер должен был сохранить своё лицо, поскольку остальные лица в этой комнате уже плыли. Стакан в руке Чонгука дрогнул один раз, позже устойчиво задержавшись в конечности. — Рассказывай. И Чонгук стал говорить, а Тэхён слушал и видел вместо лидера маленького мальчика лет девяти на пляже Хэундэ под Пусаном.

Флэшбэк. Пусан, шестнадцать лет назад

Был май, и вода ещё не прогрелась, но ребёнок продолжал стоять в самой полосе прибоя, и каждая холодная волна доходила ему до колен, оставляя на коже мурашки и солёные следы. Мальчика звали Чонгук, и он не знал ни того, что является мутантом, ни того, что у него есть глаза, способные прожечь сталь, он знал одно: у него болит голова. Болит так, как не должна болеть у ребёнка — затяжной давящей болью, начинавшейся где-то за глазными яблоками и расходившейся по черепу горячими прожилками, и, дабы убежать подальше от этой боли, он вырвался из дома, где пахло свежим лаком (отец накануне покрасил подоконник), и пришёл к морю в надежде, что соль и водоросли вытащат тех буравчиков, что вгрызались прямо в мякоть висков с самого утра. На пляже стало лучше, и Чонгук стоял, глядя на горизонт, где замерли большие грузовые корабли с контейнерами, выкрашенными в синий и красный, их огни мерцали в утренней дымке, и Чонгук думал, что это, наверное, красиво, стоять на палубе такого корабля и смотреть, как удаляется берег, уплывая туда, где не болит голова. А потом она перестала быть просто болью и стала давлением, будто кто-то изнутри пытался выдавить ему глаза наружу. Чонгук вскрикнул, упал на колени в воду, прижал ладони к лицу и совершил фатальную ошибку — открыл глаза. Два луча, толстых и горячих, словно сварка по сетчатке, вылетели из его зрачков и ударили в горизонт. Один из танкеров вспыхнул: лучи прошли через борт у самой ватерлинии, нашли топливный резервуар, и он сделал то, что положено делать резервуарам, в которые попадает плазма температурой восемь тысяч градусов. Корабль раскололся пополам. Огненный шар поднялся над морем выше облаков, и через несколько секунд до берега докатился низкий тяжёлый гул, Чонгук увидел, как с горизонта на него катится волна. Он не помнил, как добежал до дома, как закрылся в ванной, как сидел там до самого вечера с мокрым полотенцем у глаз, не отвечая ни на стук матери, ни на крики отца, который вернулся с новостью: на горизонте взорвался танкер, погибли двадцать три моряка, военные подозревают теракт. Он не помнил, как через три дня в дом пришёл человек в инвалидной коляске и сказал родителям, что их сына нужно увезти. Он не помнил, как мать плакала. Чон помнил только спину отца, стоявшего у окна и смотревшего в сторону порта, спину прямую и неподвижную. Лицо отца Чонгук больше не видел. В институте мальчику дали красные очки и сказали: «теперь будет легче». Профессор Ксавьер по дороге в аэропорт сказал ему: «Чонгук-а, ты сейчас наверняка думаешь, что убил тех людей, но это не так, иногда случаются ужасные вещи, над которыми мы, к сожалению, не властны». Чонгук слушал, кивал, молчал и знал, что это наглая ложь: знал тогда, знает сейчас и знал всё время — на каждой тренировке, на каждом задании, в каждой постели, где засыпал. Он убил двадцать три человека, сделал это в девять лет, и никакой визор, никакая миссия и никакая любовь его от этого не отмывали, он стал лидером не из амбиций, а по сделке с собственной совестью, которая выписала ему квитанцию: убил двадцать три — спасай больше. Чимина он полюбил потому, что он был светом, был тем, чем Чонгук не мог быть никогда, Чимин был прощён самим Богом, а Чонгук — нет, и никакое тело, прижимавшееся к нему ночью, никакой шёпот «я люблю тебя» на ухо не меняли простой арифметики: двадцать три долга, которые нужно отработать.

Возвращение в настоящее. 04:17

— Я устал, — сказал Чонгук, и Тэхён увидел, что он плачет, тихо, без всхлипов, просто слёзы текли по щекам и капали на колени, оставляя на трениках маленькие тёмные пятна. «Столько страданий и до сих пор без шарингана, бедный». Тэхён поставил свой стакан на пол, подвинулся и обнял его, Чонгук уткнулся ему в плечо, в шёлк халата, и задышал тяжело и прерывисто, как ныряльщик, наконец вынырнувший на поверхность после слишком долгого погружения. Ким, чувствуя сквозь халат жар чужой кожи, пульс на сонной артерии, что отстаёт от ровного на пятнадцать-двадцать ударов, не смог справиться с собой. «Блять». Ким захватил большой ладонью круглое заплаканное лицо Чона и впился в губы жгучим поцелуем, едва не раздробив зубы младшего от сильнейшего напора. Чонгук забарахтался, не способный вдохнуть и толику кислорода, начал вырываться, но наёмник держал щеки мёртвой хваткой, сжимая тёплую кожу до побеления. — Готовился для меня? — наконец высвободив из плена красное лицо, спросил Ким. Чонгук смог лишь смотреть в ответ и хрипло гонять воздух лёгкими в попытке восполнить его утраченный запас. Не услышав ответа, Тэхён усмехнулся: всегда было забавно наблюдать за лидером, что смотрел только на него этим взглядом затраханной проститутки с капающими с нижней губы слюнями. Какой же первородный экстаз испытывал Ким от подобной картины и как же чесались от неё яйца изнутри. С Чонгуком открывалась внутренняя скрытая потребность в абсолютной власти над чужим телом, что превращалась в некий акт каннибализма: Тэхён хотел искусать всего парня, пожрать плоть, проглотить её без остатка, разжёвывая кости и хрустя его чувствами на зубах. Без промедления облизав два пальца для быстрой проверки готовности Циклопа, и, о, ёбанная неожиданность, протолкнув их без какого-либо усилия и почувствовав лубрикант внутри, старший перевернул Чонгука к себе спиной, вжался пахом через ткань в упругую задницу и начал покусывать ушную раковину по спирали, то сжимая зубами, то оглаживая языком её выступы. Чонгука Тэхён всегда ебал только спиной к себе, надеясь хоть ненадолго дать возможность лидеру представить позади другого человека, другое лицо, уже без шрамов и помутневших белков глаз. Через пару минут старший уже вбивался на полную глубину нутра Чонгука. Тому нравилось получать не только удовольствие от постоянного контакта члена с простатой, но и режущую боль на грани мазохизма от большого размера чужой плоти. Лубрикант лопался пузырями на стыке тел, её излишки капали на постельное бельё, смешиваясь с каплями крови и пота. Натренированные бёдра ходили взад-вперёд в невыносимом темпе, желая будто раздавить находящееся под собой тело Чона, раскрошить кости и затопить собою. В такие моменты Чонгук постоянно кусал клыками до крови свои губы, позволяя наёмнику слизывать их своим длинным языком и звереть от кислого ягодного вкуса на языке. Во время секса пиздливый сокомандник не смел сказать и слова, заталкивая язык в жопу глубже, чем загонял удовольствие в подкорку Чону. У него были свои методы борьбы с гниющей депрессией Чона, абсолютно бесчеловечные, но работающие как швейцарские часы. Привет Уолтеру. Лидер считает его самым ужасным человеком на земле, но почему-то продолжает приходить под покровом ночи. — А ты пиздал лизу? Вторая и последняя фраза, что Чон услышал за эту ночь, долбанув лезущего к нему за новой дозой удовольствия Кима подушкой в лицо для профилактики.

***

Инчхон, военный завод № 14, та же ночь. 04:12

Пока в комнате 314 Тэхён заставлял Чонгука плыть по волнам декаданса, в шестидесяти километрах западнее, в Инчхоне, на старом военном заводе, заброшенном с девяносто восьмого года, открылись ворота. Их открыли аккуратно, без скрипа, смазав петли заранее, и тот, кто это сделал, явно был уверен в своих действиях. В створ ворот шагнула фигура в чёрной кожаной куртке, в чёрных джинсах и в чёрных берцах, над подбородком клубился белый дым выдоха, а в губах тлела сигарета, светясь в темноте красной точкой, как третий глаз. Мин Юнги остановился сразу за порогом и принюхался на манер животного. Ноздри его ловили запахи поочерёдно: ржавчина, мышиный помёт, машинное масло (давно остывшее), гниющее дерево, и ещё кое-что слабое, на пределе обоняния, но безошибочно узнаваемое — запах, который для него был миксом собственного прошлого, ада и перерождения. Адамантий. В наушнике раздался голос Намджуна, сухой и собранный: — Хён, фиксирую внутри два электронных устройства. Одно в северном крыле, маленькое, похоже на датчик. Второе в подвале, мощное, рабочее. Сканирую дальше. Юнги стоял неподвижно, и дыхание его было ровным, он умел ждать, потому что прожил достаточно, чтобы убедиться: спешка иногда ебёт похлеще пуль. Мин родился ещё в позапрошлом веке в провинции Канвон в семье шахтёра, и у него был старший брат Минсу, который пел чисто и высоко, как соловей. В тысяча девятьсот десятом, когда пришли японцы, Минсу пел повстанческую песню на рыночной площади, и японский офицер выстрелил ему в горло. Юнги было тринадцать; он держал брата на руках, пока тот умирал, и кровь Минсу стекала по его пальцам, тёплая, потом резко холодная. В тот час Юнги поседел не весь, но прядь над правым виском с тех пор оставалась белой, как соль на старой ране. О том, что он мутант, Мин узнал на следующий год, когда наточенный нож в кузнице соскользнул и разрезал ему ладонь до кости, а рана затянулась за двое суток, как комариный укус. Он промолчал, понимая уже тогда — доверия нет никому. Однако его всё равно забрали в сорок четвёртом, японские учёные из отряда 731, как-то прознавшие о мальчике-долгожителе из канвонской деревни. Что с ним делали, Юнги не помнил: память была выжжена позже, в Канаде, в шестидесятых, когда его перехватило «Оружие Икс» и переделала окончательно. Триста двенадцать процедур, каждая из которых должна была убить любого нормального человека. Помогла только его регенерация: плоть зарастала, кости срастались уже металлом, и из лаборатории вышло… что-то. Оружие, у которого даже имени не было — «Логан» прилепили позже, для бумаг. Имя «Мин Юнги» он забрал себе обратно через двадцать лет, после того как сжёг своих создателей и поселился квартирантом у старушки-кореянки в Ванкувере, называвшей его «сынок» и ничего не знавшей ни о его прошлом, ни о настоящем. Когда она умерла в восемьдесят третьем, Юнги похоронил её на корейском кладбище и вписал в свидетельство о смерти своё имя в графу «сын». С тех пор он представлялся как «Мин Юнги». Опять, снова, заново. — Хён, — раздался в наушнике голос Намджуна, вытаскивая Росомаху из пелены воспоминаний, — нашёл третье устройство. Маяк. Передаёт наш текущий сигнал на внешний приёмник. Юнги выдохнул дым в морозный воздух и призрачно улыбнулся уголком рта, потому что мысль, которую он держал последние двадцать минут, наконец получила подтверждение. — Ловушка, значит. — Ловушка. В десяти метрах от него беззвучно материализовался Хосок: телепортация у него выходила без звука и без вспышек, только воздух чуть подплывал, как стекло в очень старом окне. Он огляделся, без обычной широкой улыбки, и в его движениях появилась точечная сосредоточенность. — База в курсе? — Сейчас будет, — сказал Намджун. — Жду подтверждения Чонгука. Мин был другого мнения. — Заходим, — сказал Юнги, отбрасывая окурок в снег. — Возьмём рыбу, поймём рыбака. — Идея плохая, хён. — Как и все мои идеи. Часть шарма, парень. Он шагнул в темноту цеха, и сразу же на потолке заскрипел старый ригель, выдавая то, чего Юнги ждал и без скрипа: на балках сверху сидели люди. Тройка, по дыханию, ещё двое внизу, за бетонной колонной слева, от них пахло смазкой от автоматических винтовок. Профессионалы. Кому-то из «Генезиса» хватило ума не присылать срочный наряд. Хосок понял раньше, чем Юнги договорил, и исчез. Через мгновение он появился прямо перед первым из верхней тройки, нанёс удар коленом в висок с инерцией материализации, и тело, начавшее движение со скоростью пули, врезалось в соседнее, ломая ему ключицу с хрустом, будто ломается сухой бамбук. Третий успел повернуться и нажать на спуск, выпустив короткую очередь. Юнги даже не попытался уклониться — он шагнул вперёд, и пули вошли ему в грудь, три по счёту, в правую часть, чуть выше адамантиевых рёбер. Боль была привычной, как чашка утреннего кофе, Мин только тяжело выдохнул, не сбавляя шага, и тут же полоснул выдвинутыми секундой ранее когтями вверх, прямо через шейный позвонок стрелявшему. Тот упал мешком бесшумно. Двое внизу попытались вынырнуть из-за колонны, но Хосок уже был между ними — он телепортнулся сквозь грудную клетку первого, разорвав её изнутри высвободившейся кинетической энергией, и материализовался на полу с забрызганным лицом и с тем выражением, которое всегда стояло у него после высвобождения: чуть-чуть отрешённое, балетное, словно он только что закончил поддержку и теперь ищет глазами педагога. Второй выстрелил почти в упор, Юнги поймал его руку левой, развернул к нему же лицом и одним движением вогнал когти ему под нижнюю челюсть, вверх, через нёбо, в основание черепа. Тело обмякло. Стало тихо. Пули внутри Юнги уже выдавливались из ран на пол, одна тяжело стукнула о бетон, другая упала ему в ботинок и осталась там до конца ночи. Хосок утёр щеку рукавом, посмотрел на кровь и поморщился. — Аккуратнее бы, хён. — Кто бы говорил. Однако сейчас было не время быть аккуратными. В цеху стояла тишина, наполненная ожиданием. Юнги пошёл дальше, в глубь, ориентируясь больше по запаху адамантия, чем по карте, которую у себя в фургоне разворачивал Намджун, и через двенадцать секунд вышел в широкий зал старого литейного цеха. В центре зала стоял хирургический стол. Старый, ржавый по краям, но в центре тщательно отмытый, отполированный до блеска и не имевший ничего общего с тем хламом, что валялся вокруг. На столе лежала папка, толстая, картонная, перетянутая бумажной лентой с английской печатью «PROJECT OMEGA — CLASSIFIED — WEAPON X DIVISION». А рядом со столом, прислонённый к ножке, стоял маленький деревянный ящик, и в нём аккуратно уложенный на чёрный бархат лежал череп. Юнги отшатнулся и перестал дышать. Череп был маленький, детский, лет на двенадцать-тринадцать. На внутренней стороне ящика, на маленькой бумажной карточке, прикреплённой канцелярской кнопкой, тонким, аккуратным детским почерком было выведено: «Мин Минсу. 1898—1910». Юнги узнал останки и без письменного подтверждения: одно дело — узнавать лицо умершего брата по чертам, другое — узнавать форму его черепа по той памяти, что хранится в руках, в пальцах, держивавших когда-то живую голову. Левая теменная кость с лёгкой неровностью, оставшейся после удара тяпкой в восьмилетнем возрасте (Минсу тогда подрался с соседским мальчишкой). Маленькая выщербина на правой скуле — от падения с дерева. Юнги помнил эти неровности так, как помнят родинки на спине любовника. В наушнике, перехватив привычный сигнал, вдруг раздался голос — низкий, мужской, с лёгким иностранным акцентом, как у человека, говорящего по-корейски недавно, но прилежно практиковавшегося: — Здравствуй, Юнги. — Кто это? — не сказать, что Росомаха был напуган, однако по позвонкам ледяной волной прошла дрожь от вида уже начавшего крошиться черепа перед собой. — Не важно. Важно другое: у меня есть ещё несколько сувениров для тебя, но получишь ты их при одном условии. — При каком? — Тебе нужно ничего не делать. Оставайся до завтра в этом цеху. Не возвращайся на базу. Просто будь здесь, рядом с тем, кого я тебе сегодня подарил, и читай папку. Это всё. — А если я ослушаюсь? Голос помолчал, словно прикидывая интонацию, и наконец произнёс мягко, почти ласково: — Тогда Пак Чимин будет мёртв. Или хуже, чем мёртв. У меня для него тоже есть подарок, и, в отличие от твоего, ещё не остывший. Юнги опустился на одно колено возле ящика, и где-то очень глубоко внутри него, в тех каверзах костного мозга, куда даже адамантий не смог достать, заворочался зверь, тот, что в шестьдесят восьмом в подвале одной канадской лаборатории выгрыз глотки восемнадцати охранникам, троим учёным и одной немецкой овчарке просто потому что они оказались рядом, когда ему было больно. Зверь поднял голову, понюхал воздух и улыбнулся. — Хён, — голос Хосока был встревоженный. — Хён, твои глаза. Юнги поднял взгляд, и Хосок отступил на полшага: глаза у Юнги потеряли свой собственный цвет. Они стали золотыми, как новенькие монеты, как раскалённый адамантий за секунду до того, как его зальют в чью-то кость. — Намджун, — сказал Юнги ровным голосом, в котором не отражалась ни одна эмоция, — команда должна быть с Чимином, никаких отлучек, никаких посторонних мест. Не оставлять его одного ни на минуту. — Что случилось? — Ничего. Хосок вернётся на базу, я останусь здесь ненадолго. — Хён, что бы ты не задумал, это ловушка, они хотят разделить команду, не ведись. — Знаю. Юнги положил ладонь на крышку ящика, провёл большим пальцем по карточке с детским почерком, и снаружи, над цехом номер четырнадцать инчхонского военного завода, бесшумно повалил снег, ложась на ржавую крышу. Хосок исчез, забирая с собой Намджуна, который уже подгонял фургон к воротам и докладывал в наушник базе обстановку. Юнги остался один в зале, на одном колене перед ящиком, и впервые за десятилетия позволил себе сделать то, чего не делал даже на похоронах ванкуверской старушки: он наклонился и прижался лбом к крышке. Ящик был холодный. Череп внутри его не согрел бы. Зверь внутри Юнги поднялся, отряхнулся и шагнул вперёд, не намереваясь больше прятаться.