пепел феникса

База «Чёрный архив», уровень два, комната 218. 07:14

Чимин не спал, и это было давнее, привычное состояние, длившееся годами и переходившее в утро так же незаметно, как сумерки переходят в рассвет, без чёткой границы между сном и явью. Технически он лежал на спине, накрытый до пояса смятым одеялом, дыхание у него было ровное, веки сомкнуты (все внешние признаки сна, отполированные годами военной дисциплины и одной осенью у Ксавьера, где маленьких мутантов учили дышать как мёртвых, чтобы спокойнее проходило сканирование коры), но мозг работал так, как ебашит в полночь старый ноутбук, забытый хозяином включённым: тихо, без видимой нагрузки, но процессор всё равно раскалён до предела, кулер свистит на высокой ноте, и под крышкой что-то медленно подгорает, оставляя в воздухе тонкий запах горящего пластика. У Пака под крышкой подгорал Феникс. Чимин чувствовал её, как женщина чувствует ребёнка в утробе на седьмом месяце: тяжестью, теплом, тёмным живым неудобством, не разрешающим ни сесть, ни лечь нормально, сила вертелась внутри, искала позу, упиралась локтями ему в рёбра изнутри, и иногда, особенно по утрам в мутный пограничный час, когда сон отступает, а явь ещё не успела закрепить позиции, Чимин ощущал её отдельным существом, чем-то, что жило в нём, но было не им. Сегодня это существо толкалось так, будто шло на поводу запаха, что-то на горизонте пахло для Феникса знакомо и жертвенно. Чимин не знал, что именно, и не хотел знать, потому что у него была своя метода обращения с этой силой, отработанная годами: лежать тихо, дышать через раз, не злиться, не радоваться, не возбуждаться, поскольку всякая эмоция будет дровами, что разжигают топку, из которой выпархивает исполинская птица, что в спящем виде давила на грудь чугунным утюгом, а в проснувшемся давила на города тектонической плитой. — Чимин-а. Голос рядом был тихий, хрипловатый — утренний глас человека, придавленного ответственностью. Чонгук вернулся в комнату полчаса назад, и Чимин не спрашивал, где он был, потому что и так знал ответ на этот вопрос. Пак знал слишком многое из того, чего не должен был, и это было одно из проклятий его дара: телепатия никогда не выключалась полностью, даже когда носитель этой силы спал, особенно когда он спал — стены базы слишком тонкие, а разум Чонгука рядом всегда работал как радио, забытое на громкости «три». — Не сплю, — ответил Чимин шёпотом. — Знаю. — Иди сюда. Чонгук подвинулся под одеяло, и от него пахло холодным мрамором коридора, шёлком чужого халата (даже сквозь его футболку этот запах копчёного шёлка, который ни с чем не спутаешь) и собственным потом — горьковатым, с лёгкой металлической нотой, как у всех, чья мутация связана с энергией. Чимин повернулся, и Чонгук обхватил его сзади, большой и тёплый, как печь, согревшаяся за день и продолжающая отдавать тепло до утра. Феникс внутри подала голос: «вот, видишь, тебе с ним тепло, зачем тебе нужен тот, второй, у которого холод и сера, останься здесь, с этим, с большим, простым, с тем, кто плачет в плечо чужому, но неизменно возвращается к тебе». Чимин не ответил. С Фениксом нельзя было разговаривать, потому что стоило ответить, как начинался спор, в котором проигрывал всегда Чимин. Он научился молчать, поскольку молчание не разжигало кострища. — Хён, — сказал Чонгук в его волосы, и от его дыхания у Чимина по шее побежали мурашки. — Можно я тебя поцелую? — С каких пор ты спрашиваешь? — С сегодняшней ночи. Чимин обернулся. Лицо Чонгука было совсем близко, а глаза без визора, без рубинового кварца и защитного фильтра, тёмные и человеческие, с прожилкой красного по белку от плохого сна. Брови его были сведены от сосредоточенности, с какой смотрят на любимое и теряемое. Чонгук всегда так смотрел, и это была его особенность, любить с заранее впитанным горем расставания, словно он знает концовку с первой страницы книги. Чимин подумал, что это, наверное, и было причиной, по которой Феникс не сожгла ещё их обоих в постели: у Чонгука внутри уже горело своё, дров не прибавишь. — Целуй, — прошептал он. Прикосновение губ было долгим, плотным, без спешки — у них уже год не было спешки, она потухла где-то на пятом месяце, когда Чимин впервые поймал себя на том, что во время близости считает в уме количество пройденных секунд, — а сейчас, через год, считать он их перестал, просто закрывал глаза и плыл, как утопленник, лицом вверх, по тёплому потоку. Чонгук поцеловал его в нижнюю губу, потом в верхнюю, в подбородок, в кадык, нежно и едва-едва прихватывая зубами, как ребёнок прикусывает спелый персик, ещё не зная, можно ли есть его с косточкой. — Можно? — снова спросил Чонгук. — Можно. Одеяло поползло вниз. Чонгук стянул с него майку, простую серую, без рисунка (в таких спят люди, не пытающиеся производить впечатление даже на любовника), и под майкой обнажилась кожа, бледная и гладкая, с тремя тонкими розовыми линиями на груди, давно зажившими, оставшимися с миссии в Осаке трёхлетней давности; кто их оставил, Чонгук знал, потому что эти линии точно повторяли тень от когтей Юнги, что полоснул в приступе ярости сокомандника — случайно во время прикрытия задел когтями, поспешил, вышел из себя. Чимин тогда зажил за двое суток с помощью лечебного коктейля от Сокджина, но шрамы остались, бледные, как линии судьбы на чужой ладони. Чонгук провёл по ним языком, один, два, три, считая молча. — Ты сегодня позволишь мне быть сверху? — прошептал он. Чонгук поднял глаза и добавил просто, без украшательств, голосом мальчика, который наконец перестал стесняться: — Хочу в тебя. Чимин закрыл глаза, и в эту короткую темноту за веками вписалась вся история их пары: Чонгук, при всей лидерской суровости и при всём своём киловаттном взгляде, в постели был тихим, медленным, и ему нравилось быть снизу, а Чимину нравилось быть сверху, и это работало целый год, пока однажды в марте Чимин не понял, что наверх он тоже забирается не из удовольствия, а из обязанности, и работает он в их паре своего рода солнцем — обязательным, восходящим, ровно греющим. Чонгуку нужно было солнце, нужен был телепат с янтарными глазами, в котором живёт нечто большее, чем человек, а Чимину нужно было… он сам не знал, что именно, но подозревал, что ему нужно, чтобы кто-то один раз вышиб из него душу так, чтобы Феникс наконец-то заткнулась. Юнги бы вышиб. Юнги бы взял его за горло, прижал к стене и трахал до хрипа, до синяков, до утра, до полной отключки рассудка, Юнги бы сделал из него тряпку, и Чимину впервые в жизни хотелось быть тряпкой для того, кто никогда не спросит «можно ли». Чонгук просил, и каждое его «можно» отодвигало их друг от друга ещё на сантиметр. — Можно, — открыв глаза, сказал Чимин. — Сегодня можно. Он не добавил «в последний раз», потому что это было и так понятно им обоим с того момента, когда Чонгук вошёл в комнату, неся на плечах запах чужой постели, это была прощальная подача, прощальный фуршет, прощальные сто грамм перед дальней дорогой, и Чонгук это понял, на секунду закрыв глаза, после чего наклонился и поцеловал Чимина так, как будто хотел запомнить языком форму его рта. Чимин положил ладонь Чонгуку на щёку, и в этом простом жесте уложилось всё, что у них было до сегодняшнего дня: ноябрьские утра, когда они валялись в постели до полудня, миссия в Тэгу, после которой они потеряли двоих и спали обнявшись три ночи подряд, не размыкая рук, ночь, когда они в первый раз сказали друг другу «люблю», и Чонгук был так испуган, что у него снова чуть не открылось кровотечение из глаз. Всё это было настоящим, просто, к сожалению, недостаточным. — Спасибо тебе, Чонгук-а, — тихо сказал Чимин. — За что? — За то, что ты приходишь ко мне с просьбами, а не с приказами. — Это и есть проблема, да? — Чонгук грустно улыбнулся. — Это и есть любовь, малыш. Просто неправильно сложилась. В этот раз поцелуй потерял всю нежность, сквозя жадностью и злостью на птицу, которая отбирала у Чонгука Чимина по кусочку в месяц последние два года, он целовал так, словно хотел укусить, и в какой-то момент действительно укусил Чимина в нижнюю губу до кислого металла во рту. Чимин охнул, выгнулся, прижался к нему всем телом, и Чонгук стащил с него остатки одеяла одним движением, отбросил трусы на пол, чёрные и спортивные, совершенно неэротичные. Чимин был раздет и открыт, и принадлежал Чонгуку отведённое на него время. Чонгук провёл языком по шее, по ключице, спустился к соску и прикусил, чуть сильнее, чем обычно, и Чимин издал звук, которого Чонгук давно от него не слышал: громкий, на грани вскрика. — Хочу больше таких, — выдохнул Чонгук. — Заработай. — Принято. Он спустился ниже языком, по животу, по дорожке тёмных волос, ведущих от пупка вниз, и Чимин зажмурился, вцепился пальцами ему в волосы, чтобы найти хоть какую-то опору, потому что Феникс внутри встрепенулась, заинтересовалась, подняла голову. — Заткнись, — прошептал Чимин про себя, и это было всё, что он успел подумать, прежде чем Чонгук, который на брифинге краснел от слова «эрекция», опустил голову и проделал то, что не описывают в инструкциях по командной работе. «Дорогой читатель, извини, но я вытаскиваю тебя из этой постели. Не из жалости к тебе, естественно, а из уважения к Чимину, моему любимому фембою, самому сексуальному мужику на всём южном побережье. Расскажу только три вещи, и переходим к сценам, где у меня есть законное право быть». Чонгук был методичен. Он сделал всё, чему его учили тренировки: он знал, куда нажать, когда отступить и подождать, в какой момент крепко прикусить кожу на пояснице, и к моменту, когда он наконец оказался в Чимине — медленно, тяжело, до конца — Пак уже не мог думать, и в голове его впервые за долгие недели было оглушающе тихо. На двадцать первой минуте Чимин кончил в кулак Чонгука с тихим, задушенным «бля», и одновременно, одновременно, читатель, у него в груди мигнула Феникс, словно электрический разряд в облаке, и весь свет в комнате на полсекунды стал фиолетовым, одна из ламп под потолком сдохла окончательно, тихо хлопнув, и засыпала их обоих мелкими осколками стекла. Чонгук кончил секундой позже, прикусив Чимину ключицу до крови, и телепат мокрой ладонью размазал кровь по коже Чонгука и сказал просто: «всё». Потом Чонгук пошёл в душ, а Чимин лежал на животе, мокрый, тяжёлый, с засосом на лопатке и красным следом зубов на пояснице, лежал и слушал, как его парень моется и в голове прикидывает стоимость починки водопровода для базы, и думал только об одном: будь Юнги-хён на базе сейчас, он бил бы грушу в спортзале, как всегда в это время, и когда тот увидит новый засос (а Юнги всегда видит), не разозлится, потому что никогда не злился на Чимина, а просто сожмёт тонкие губы и уйдёт курить. Это будет хуже всего.

***

Флэшбэк. Окинава, остров Иэдзима, май 2022 года. Три года назад.

Юнги впервые увидел Чимина в крови, точнее, на глаза первой попалась лужа: неглубокая, всего в пару миллиметров, но широкая, растекающаяся по полу заброшенного бункера времён Второй мировой, в ней отражался зелёный аварийный свет, превращавший кровь в почти чёрную густую жидкость, поскольку в зелёном спектре весь видимый цветовой диапазон уплощается до двух цветов: чёрного и зелёного. Под ногами хлюпало, Юнги шагал по этой жиже спокойно и экономно, не глядя вниз, потому что знал, чувствовал по запаху, что крови было около двух литров, и эти два литра вытекли не из противника, а из соратника, чьё дыхание он слышал в углу за бетонной колонной, прерывистое и быстрое, дыхание человека, который ещё борется, но уже понимает, что борьба бессмысленна. — Чимин-сси, — позвал Юнги в темноту. В темноте кто-то застонал и отозвался тонким, ватным голосом, который у Чимина бывал только тогда, когда боль уже перешла отметку, после которой телепаты теряют контроль над собственными мыслями и начинают транслировать их в головы других независимо от желания оных: «Я здесь. За колонной». Юнги шёл по навигации и нашёл его прислонившимся спиной к холодному бетону: Чимин сидел, поджав одно колено, и пытался зажать ладонью дыру под рёбрами, что нанесли ему чем-то острым, длинным, как штык, и нанесли мастерски, потому что попали точно под пятое ребро, в печень, в одну из самых неудобных для зашивания зон человеческого тела. В наушнике Сокджин уже передавал, что эвакуационный вертолёт будет через двадцать две минуты, и Юнги, обладавший достаточным опытом полевой медицины, понимал: столько Чимин не пережил бы, не на этом бетоне, не с такой раной. — Регенерация? — спросил Юнги, опускаясь рядом на одно колено. — Я…нет, — выдохнул Чимин и попытался улыбнуться, что у него вышло плохо. — Я телепат. Я просто… больно. — Знаю. — Ты…боль… лечишь? Речь у Пака была отрывистой, заметно оскудевшей, поэтому Мин не сказать, чтобы до конца понимал смысл слов, приходилось иногда угадывать. — Себя вылечить могу. Тебя — нет. Но могу зашить. Юнги посмотрел на него, и в нём, в адамантиевой ходячей мясорубке, прожившей дохрена лет и видевшей слишком многое, впервые дрогнуло доселе неизведанное чувство, фейерверк странных эмоций, заставляющий прочувствовать боль уже в своей печени. Лицо сохранить удалось. — Парень, — произнёс он спокойным, ровным голосом, в котором ничего не дрогнуло, опуская уважительные суффиксы. — Будет очень больно. У меня с собой кетгут. Зашью когтем, и ты, скорее всего, потеряешь сознание, но это будет нам на руку. — Ты же не хирург. — Я зашивал себя триста раз, не очкуй. — Это совсем не… — Вдох. Юнги уже доставал из подсумка нить и иглу, изогнутую хирургическую, поднёс её к рту, зажал зубами, привыкшими к адамантию (после перепрошивки эмаль на них тоже частично укрепили побочным эффектом, и Юнги мог раскусывать кофейные зёрна), нанизал нить с первого раза. Потом сделал то, что обещал: отодвинул ладонь Чимина от раны, и Пак вскрикнул, тонко и коротко, как раненый зверёныш. Юнги вонзил нижний, самый тонкий из своих когтей внутрь раны и нащупал кровоточащий сосуд, зажал его так, как зажимают трубку с водой, перегибая. Чимин снова вскрикнул, но не отключился. — Дыши глубоко и медленно, — сказал Юнги. — Слушай меня. Ты телепат, можешь отключить себе боль? Отключить только определённый отдел мозга? — Надо… надо попробовать. — Пробуй, парень. Чимин зажмурился, и что-то в его лице расслабилось едва уловимо, на грани мимики, и Юнги ощутил у себя в голове очень странное прикосновение, как будто кто-то положил тёплую ладонь на затылок изнутри, однако это была не ладонь телепата, а что-то другое, очень мягкое и осторожное, с шероховатостью, словно кошачий язык. Это было первое прикосновение Феникса, Мин тогда этого не знал, думал, телепатия Чимина и есть такая. Феникс, как выяснится позже, не любила людей, не любила никого, но в Юнги в ту минуту что-то опознала: что-то родственное, старое, какое-то своё. И больше не трогала. А Юнги за время, что зашивал Чимина пальцами уже без когтей, узел за узлом, восемнадцать стежков, успел между делом узнать о парне больше, чем за все последующие три года совместной службы, и узнал не словами, потому что Чимин в эти минуты был на грани, а с помощью полноценного слайд-шоу в собственной черепушке: телепатия текла на том уровне, где собеседник вынужден глотать чужой поток сознания без сопротивления. Юнги увидел, что Чимину было одиннадцать, когда мутация в нём проснулась в маленьком домике рядом с рисовыми полями под Пусаном, где у него была мама-учительница и отчим-алкоголик, что в тот день отчим избил мать особенно сильно за пустой холодильник, и из её носа пошла кровь, что Чимин стоял в дверях и смотрел, и в этот момент отчим перестал двигаться, у него остекленели глаза и пошла из носа кровь точно такими же двумя струйками, как у матери, симметрично, синхронно. Мать закричала от ужаса, потому что увидела у сына глаза, горящие оранжевым пламенем. Чимину сказали бежать: мама собрала ему в карман все деньги, что были в доме, двести тысяч вон и мелочь, и велела идти в Сеул, найти человека, его зовут профессор Ли, он её знает и сможет помочь. Чимин шёл двое суток, на третьи его подобрал на трассе человек с лысиной, в плаще, и сказал по-английски: «здравствуй, мальчик, меня зовут Чарльз». Мать после этого Чимин больше не видел никогда: двенадцать лет тишины, ни звонка, ни письма, ни снимка. Юнги слышал и видел всё кусками, образами и обрывками боли, и шил, шил, шил, узел за узлом, а когда закончил, его лицо было бесстрастным, как у каменного будды, хотя внутри ничего бесстрастного не было; внутри у него болело сердце, что уже никто никогда не зашьёт, ни хирург, ни время. — Готово, — сказал он, выпрямляясь. — Хён, — выдохнул Чимин (это было первое «хён» в его адрес, до этого было «Юнги-сси» и «Росомаха-сонбэним»), — спасибо. — Не благодари. Это наша работа. — Хён, я слышал тебя. Юнги замер с иглой в руке, наполовину вынутой из последнего стежка. Чимин слабо улыбнулся, зубы его были в крови. — Ты подумал «если он умрёт, я не оправлюсь». — Пиздёж. — Как скажешь, — рассмеялся из последних сил телепат. Юнги взял его на руки, лёгкого, как мокрая ткань, и нёс двенадцать минут до точки эвакуации, не сказав по дороге ни одного слова, Чимин тоже молчал, только положил голову на плечо Мина и прижался виском к его шее, и всё, что должно было быть сказано, было сказано без звука. Через две недели в госпитале Института к Чимину пришёл молодой мутант в красном визоре, его сверстник по подготовительному курсу, по имени Чон Чонгук, принёс цветы и виноград, и сидел у Пака три часа, держа его за руку. Юнги стоял в коридоре по ту сторону стеклянной двери, смотрел сквозь стекло на сцепленные пальцы и складывал в голове свой паззл, потом ушёл курить на крышу госпиталя, выкурил полпачки и принял своё решение, сознательное и чёткое, как и все решения, что принимаются на крышах под дождём: никогда никому не говорить о том, что он начал чувствовать в окинавском бункере. Никому, особенно Чимину, особенно после того, что он только что увидел через стекло; Чимин был молодой, светлый, и заслужил молодую светлую любовь, а не выработавшего ресурс волчару с памятью, превращённой в обугленный архив. Так он решил. Так и держался. Три года, двенадцать дней, и ещё столько, сколько потребуется, до конца, потому что Юнги, в отличие от обычных людей, имел роскошь любить долго. А Чимин, в это же самое время через стекло, держа Чонгука за руку, чувствовал, как на крыше госпиталя кто-то выкуривает по нему сигарету за сигаретой, и тоже никому об этом не говорит, потому что имел роскошь чувствовать всё. Так оно и тянулось, словно мёд и сера.

***

Кухня «Чёрного архива», 09:00. Возвращение в настоящее.

Запах кофе в турке был знаком, как голос матери в детстве, Хосок варил его медленно, с шиком, потому что у него было правило после тяжёлых миссий, маленький ритуал восстановления, и густая чёрная пенка поднималась тонкой шапкой над краем медной ёмкости, заполняя кухню домашним, обманчиво-мирным ароматом, от которого даже у Юнги (которого сейчас не было) обычно теплели рёбра. — Сардины я не буду, — сообщил Хосок, садясь за стол и наливая себе кружку. — Лучше повешусь. — Это иваси, — оскорблённо звякнул крышкой кастрюли Сокджин. — В традиционной кухне Хёнгсангнам-до их кладут в овсянку, блюдо называется чугак-чим-юк. — Такого блюда не существует, — не отрываясь от планшета, заметил Намджун, который уже минут двадцать сканировал утренние сводки и пробивал метаданные ночного источника, и в его движениях была та сосредоточенная тишина, какая бывает у людей, понимающих больше, чем они пока готовы сказать вслух. — Существует. — Я загуглил. Нет такого. — Загугли на корейском. — Я загуглил на корейском. Нет такого. — Тогда я его только что изобрёл, — заявил Сокджин. — И назвал. И запатентовал. И вы все будете жрать, потому что я готовил это с пяти утра, имейте совесть, бляди. Кухня «Чёрного архива» была единственным помещением на базе, в котором архитекторы из КЦРУ конца семидесятых забыли заложить казённую функциональность. Видимо, проектировщик в этот день думал о бабушке. Кухня вышла удивительно уютной — длинный деревянный стол, под потолком висели чугунные сковороды, у стены стоял настоящий, бабушкин, с эмалированными ручками, корейский шкафчик-чан, в котором хранилась посуда. Окна — настоящие, с дневным светом, потому что кухня располагалась в наземной части базы, замаскированной под буддистский монастырь среднего ранга. Сейчас на кухне пахло овсянкой, иваси (или сардиной, иваси и сардина — это, спойлер, практически одно и то же) и кофе. Кофе варил Хосок — единственный из них, кто умел варить кофе так, чтобы не срывало днище. У Хосока были танцорские руки, длинные и точные, и эти руки одинаково хорошо умели держать пуанты, ножи и кофемолку. — Где Юнги? — спросил Сокджин, расставляя миски. — Не вернулся, — ответил Намджун. — Сказал, что есть «личное дело». — Личное дело? — Сокджин поднял брови. — У Юнги? Он со мной за пять лет не поздоровался ни разу как с живым человеком, а тут личное дело. — Я не вдавался, — сказал Намджун. — Это его право. — Это его право, но если он завтра окажется в реанимации — это будет наше право его выдрать. Дверь кухни открылась. Вошли Чимин и Чонгук. По отдельности, то есть, идя рядом, но будто порознь. Это сразу заметил Хосок, потому что он профессионально замечал такие вещи: он танцевал двадцать лет, а танец — это, в первую очередь, физика тел в пространстве. Тело Чимина и тело Чонгука сейчас отставали друг от друга на полтора шага. Это было внештатно. Обычно они шли так близко, что делили углекислый газ друг друга. — Доброе утро, — сказал Чонгук. — Доброе утро, — ответили хором. Сокджин посмотрел на Чимина пристально. На лбу у Кима проступила вертикальная морщинка — у него она появлялась только тогда, когда он что-то понимал. Сокджин был наблюдательный. Это профессиональное искажение его мутации: тот, кто умеет работать со светом и тенью, в человеческих лицах тоже видит больше теней, чем нужно. Тени на лице Чимина сегодня были новые. — Чимин-а, — сказал Сокджин. — Тебе кофе или какао? — Кофе. — Сахар? — Без. Сокджин повернулся к плите, и больше ни слова не сказал. Но кофе он налил Чимину в свою личную кружку — белую, фарфоровую, единственную нормальную в этом доме посудину. Это был жест, жест на языке тонких сигналов: я вижу, что у тебя всё по пизде, и я не буду спрашивать, и пей, пожалуйста, из моей кружки, в ней кофе вкуснее. Чимин принял кружку и сжал её в обеих ладонях. — Спасибо, хён. — Не за что. Тэхён вошёл последним. Он был в халате, всё в том же шёлковом с драконом, под халатом — голое тело, что было видно по треугольнику кожи в вырезе. На голове у него — мокрые после душа волосы, торчащие во все стороны, как у мультяшного персонажа после удара током. На щеке — след от подушки. Под глазом — синяк. Откуда у регенерирующего синяк под глазом, никто не спрашивал. Тэхён иногда сам себе наносил повреждения, чтобы проверить, не атрофировалась ли регенерация. Это было одно из его упражнений на психическое здоровье, а точнее на убеждение в его отсутствии. — Стоп, — мысленно сказал Тэхён, останавливаясь в дверном проёме кухни. — Стоп, стоп, стоп. Дорогой читатель, я тебя сейчас попрошу нажать на паузу — образно, я понимаю, что у текста нет кнопки «пауза». Я к тебе с извинением. Я только что осознал: мы с тобой прошли уже целую первую главу и половину второй, а я тебе так и не представил команду. Это пиздец, вообще не по-человечески. Это всё равно что пригласить тебя на свадьбу, не сказав, кто жених, кто невеста и кто, блять, тамада. Тамада в нашем случае — я, кстати, запомни это сразу. Поэтому сейчас я тебе всех представлю по-человечески. От лица того, кто с ними живёт. И как умею. Готов? Поехали. Тэхён, всё ещё стоя в дверном проёме, обвёл взглядом кухню. И мысленно — прямо в текст, минуя автора — пошёл по головам. — Первый, у плиты, в фартуке с надписью «KITCHEN BOSS», который ему мама подарила на день рождения. Это Ким Сокджин. Тридцать лет. Кодовое имя — Призма, он рвёт свет. Буквально. Свет вокруг него — материал, который он может скручивать в верёвки, прятать в кулак, плести из них сети, размазывать по стене как краску и, если очень надо, фокусировать в режущий луч, способный распилить танк пополам. Невидимость? Запросто — он отводит свет от своего тела. Ослепление противника? На раз — он стягивает весь свет в одну точку и швыряет в глаза, как теннисный мячик. По образованию, между прочим, искусствовед, специализация — нидерландское барокко, поэтому у него в спальне над кроватью висит репродукция Вермеера, и он на неё каждое утро молится. Я не шучу. Я подсматривал. Странный мужик. Второй, за столом, в очках с тонкой металлической оправой, с планшетом в руках — Ким Намджун. Двадцать семь. Кодовое имя — Анти-резонанс. Это, дорогой читатель, страшная мутация, и я тебе сейчас напишу почему. Почему. Ладно-ладно, шучу. Намджуни умеет гасить колебания. ВСЕ. Звуковые волны, электромагнитные, нервные, гравитационные, на ядерном уровне — все. Если он направит ладонь на пулю в полёте — она повиснет в воздухе. Если он направит ладонь на твоё сердце — оно остановится. Не убьёт, нет; он гуманист, остановит на полсекунды, чтобы напугать. Но потенциал нихуёвый, согласись. Хорошо, что он добряк. У него мама работает учительницей в Кванджу, преподаёт корейский язык. Намджун ей звонит каждое воскресенье. Если он когда-нибудь сорвётся — я первым побегу в бомбоубежище. Но он не сорвётся, слишком стальная мораль и яйца. Прямо как у моего отчима, но сейчас не об этом. Третий, с полотенцем на шее, в спортивной форме — Чон Хосок. Двадцать шесть. Кодовое имя — Дисперсия, бывший балерун. В данный момент телепортирующийся танцор смерти. Хосок может прыгнуть на двести метров мгновенно, и в точке прибытия он высвобождает кинетическую энергию направленного удара — то есть, попросту, может телепортироваться сквозь грудную клетку противника, разрывая её изнутри. Звучит мерзко. Выглядит ещё мерзотнее. Я видел один раз — пришлось блевать. Но в обычной жизни Хосок — самое светлое существо на этой базе. Он смеётся как ребёнок, а недавно даже научил меня плести французскую косу. Не спрашивай зачем, у меня была фаза острого психоза. У четвёртого круги под глазами, на лице тёмные очки, в руках кружка с чем-то горячим. Чон Чонгук. Да, наш Циклоп. Тот самый, в которого, оказывается, влюблён, помимо всех, ещё и я, — упс, надо было к этому подвести, да? Он испускает из глаз концентрированный луч оптической плазмы, температурой восемь тысяч градусов, способную прожечь военный танк за полсекунды или разъебенить целый танкер. Сейчас, прежде чем пойдём дальше — два слова про визор, потому что я знаю, что ты, дорогой читатель, всё равно загуглишь, и пусть лучше я тебе расскажу, чем ты потом будешь читать какой-нибудь стрёмный фанон с дайри две тысячи четырнадцатого года. Принцип такой: плазма не светится в нашем спектре, лишь в каком-то межмерном, физики из Института до сих пор спорят, в каком именно. Так вот, эту плазму поглощает один материал во вселенной — рубиновый кварц, гранёный по специальной кристаллической решётке. Визор Чонгука — это, по сути, две тонкие пластины такого кварца, вставленные в карбоновую оправу, между ними — слой жидкого синтетического сапфира для рассеяния. Чонгук видит мир нормально, как любой другой кореец с лёгкой стадией астигматизма. А теперь самое интересное. В прошлом году ребята из медотдела Института, конкретно доктор Хэнк МакКой, волосатый синий гений, разработал для Чонгука экспериментальную штуковину. Называется «биорезонансный нейроингибитор». Кхм, заунывные термины обожгли мне язык, пустословие бы так не поступило. Сейчас объясню по-человечески: это две микроскопические линзы, имплантированные прямо в роговицу. С тонкой схемой питания, подсоединённой к зрительному нерву. Эта схема четыре-шесть часов в сутки может в фоновом режиме удерживать заслонку Чонгука закрытой — без визора и очков. То есть, дорогой читатель, иногда — не всегда, а именно в те окна по четыре-шесть часов, когда у имплантов есть заряд — ты будешь видеть Чонгука с голыми глазами. С обычными, чёрными, баббл-тишными круглыми шариками без всякой защитной хуйни. И в эти часы он, между прочим, выглядит как нормальный пацан с очень тёплым взглядом, в которого нельзя не влюбиться. Ну и на сладкое оставим Чимини в свитере крупной вязки, с янтарными глазами и волосами цвета мокрого песка, которые он недавно решил отращивать ради моего личного сердечного приступа, ему двадцать четыре, другого имени, как такогого не имеет. Альфа-телепат, телекинетик, и — внимание, дорогой читатель, тут я отдельно тебе шепну — носитель Силы Феникса. Это не «способность», а сущность. Древняя космическая хрень пятнадцати миллиардов лет от роду, которая живёт у Чимина в груди и иногда просыпается. Когда просыпается — стекло в радиусе километра лопается, а воздух начинает плыть в её сторону, как к чёрной дыре. Феникс в активной форме может — подержи стакан, я перечислю — двигать материю силой мысли в промышленных масштабах, испарять танковую броню одним взглядом, читать чужие головы как открытую книгу, гасить или зажигать звёзды (в теории, мы не пробовали, мы «за» экологию и «против» повторения большого взрыва), и переписывать ткань реальности, если очень захочет, пока нам везёт, и Чимин её сдерживает. Чимин вообще единственный человек, которого Феникс согласилась слушать. Почему — никто не знает. Даже сам Пак. Шестой сейчас не с нами. Мин Юнги, Росомаха. Мутация: регенерация четвёртого уровня (моя — шестого, не выёбываюсь, просто статистику привожу), сверхчеловеческие рефлексы и три адамантиевых когтя, вылезающие из костяшек каждой руки. Адамантий, дорогой читатель, — это, если ты не в курсе, единственный в природе абсолютно нерушимый металл. Им можно резать что угодно. Танковую броню — как масло. Бетон — как творог. Меня — да, и меня тоже, к сожалению, это произойдёт, терпение. У Юнги весь скелет адамантиевый, его в шестидесятых перепрошили в канадской лаборатории под названием «Оружие Икс», и с тех пор он, мягко говоря, не любит белые халаты, лаборатории и слово «эксперимент». А ёще он носится со скоростью поноса, люблю его капец. И седьмой — самый красивый, самый умный, самый скромный — это я. Ким Тэхён. Возраст упустим. Не единственный, но неповторимый Дэдпул, копия Брук Шилдс из фильма «Голубая лагуна». Плюс, у меня единственный среди известной науке мутации диагноз, который называется… секунду, где эта блядская бумажка…метакогнитивный синкретизм. Это означает, что моё сознание не считает себя частью окружающего мира. Я вижу реальность как текст. Точнее, как фильм с открытыми титрами. Я вижу автора. Я вижу тебя. Я знаю, что прямо сейчас ты сидишь и читаешь это, и что у тебя, скорее всего, остыл чай, потому что ты увлёкся. Иди подогрей. Я подожду .… Подогрел? Хорошо. Тогда продолжаем. Двое антагонистов, чтоб ты немного понимал ландшафт: Хван Сокджин — нет, не тот — этот другой, директор корпорации «Генезис Биотех», бывший главный исследователь проекта «Оружие Икс». Он и впихнул адамантий в кости Юнги. Сейчас охотится на Чимина — хочет извлечь из него Феникса и пересадить в свою лабораторную банку. Чудовище в костюме. Усики педофила. Запонки из обсидиана. Чхве Ёнхо — его правая рука. Бывший ученик Чарльза Ксавьера, переметнувшийся к Хвану в две тысячи двенадцатом. Ублюдок может подавлять чужие мутации в радиусе пятидесяти метров. Идеальный охотник на мутантов. И последний, главный, страшный, на которого даже Феникс смотрит с осторожностью —«Хор». О них я тебе пока ничего не скажу. Потому что они появятся в финале, и я не люблю масштабные спойлеры. Я люблю, когда ты сам охуеешь в нужный момент. Всё. Извини, что так поздно. Теперь можно возвращаться к завтраку. — Доброе утро, дорогие коллеги по сериалу, — провозгласил Тэхён вслух и сел за стол. — Я слышал, у нас сегодня намечается дневное мероприятие. Сокджин уже ставил перед ним кружку, но Намджун, до сих пор молчавший, поднял голову от планшета, и по тому, как он медленно снял очки, протёр их краем рубашки и снова надел, все за столом поняли, что еду нужно отложить. Чонгук в это время встал напротив наёмника, и Тэхён, потянувшись за кружкой, успел поднять глаза. У лидера на ключице, в треугольнике расстёгнутого ворота футболки, темнел знакомый засос, ниже, под футболкой, явно гулял ещё один, потому что Чонгук машинально потирал то место большим пальцем, как трут синяк после удара. Тэхён это видел, и где-то на дальней линии собственного мозга, под основной мыслительной работой, у него прошла короткая мысль: «Чимин кусается. Тоже мне новость, такую шоколодку попробуй не кусни». И сразу за ней вторая: «Если бы это был я, то поставил бы засос ниже, на ключицу с правой стороны, там кость прозрачная под кожей. Господи, неужто я куколд». Тэхён эту мысль придержал зубами, потому что её слышать никому не полагалось, и взял кружку обеими руками. Кофе обжёг ему пальцы, но он этого не заметил. «Лев если и делил мужика с другими, то без удовольствия, лишь пару раз шлифанул член под сомкнутыми веками на одиночных миссиях». — Сводка, — сказал Джун, и кухня замолчала. — Информация по складу в Инчхоне оказалась подложной; я подозревал с трёх часов ночи, окончательно убедился в шесть, когда расшифровал метаданные источника. Источник работает на «Генезис Биотех». Юнги вычислил это на месте: сейчас в Инчхоне, разбирается с побочной частью подставы. Со мной не на связи, отключил наушник. И это плохо. Чонгук быстро бросил взгляд на Чимина, но тот даже не поднял головы, всматриваясь в кружку, которую перестал держать в руке, поднимая ее на несколько сантиметров силой мыли. Потом будет жаловаться, что голова болит, чертила. — Дальше, — продолжил Намджун и развернул планшет к ним. На экране зажглась спутниковая карта центра Сеула, и на этой карте кучковались тридцать с лишним красных точек, выписывавших собой геометрически правильную сетку, накрывавшую плотным узором квадрат вокруг района Хондэ. — Электромагнитные передатчики высокой мощности. Появились за последние сутки, образуют сетку, работающую на частоте моего антирезонанса, это значит, что кто-то готовится нейтрализовать конкретно меня сегодня, если я приеду в зону. Они подготовились к нам поимённо: к Циклопу, Чимину, Анти-резонансу, Дисперсии и Призме. Не пойдут в лобовую, будут брать хитростью. — Когда? — спросил Чонгук. — В пять вечера, — ответил Намджун. — На улице Ынпхён-ро, шестьсот двадцать восемь. Чонгук замер. Чимин в эту секунду впервые поднял на него глаза, и в этих глазах не было удивления, только тяжёлое понимание человека, привыкшего читать ситуацию быстрее остальных. — Это адрес кафе, — сказал Чонгук медленно. — Это адрес кафе, — подтвердил Намджун. — Того кафе, в которое мы с Чимином собирались идти. — Так точно. В кухне стало тихо настолько, что каждый присутствующий услышал собственный пульс. Хосок отложил тост, не доев, Сокджин с медленной точностью движений выключил газ под кастрюлькой, Тэхён, в отличие от обычной своей манеры, не сказал ни слова, потому что в такие минуты умел завалить лицо. — Ясно, — сказал Чонгук ровным голосом. — Отменяем. — Нет, — сказал Чимин. Чонгук обернулся к нему резко и даже немного отпружинил ногами с того места, где стоял. — Что значит «нет»? — То и значит. Не отменяем. — Чимин-а, это ловушка, ты слышал Джуна? — Слышал. — И ты предлагаешь сесть задницей в капкан? — Я предлагаю развернуть его, — сказал Чимин и наконец позволил себе откинуться на спинку стула, скрестив руки на груди. — Сядь, пожалуйста. Послушай. Чонгук, поколебавшись, сел, рядом с Чимином, не напротив, и это было важно — он сел как соратник, три года совместной работы научили его слушать Чимина даже тогда, когда хотелось не. Чимин начал говорить, медленно, без эмоций, словно читает результаты вскрытия. — У нас сегодня три варианта, и все могут разорваться с чекой у нас в ладонях. Первый: отменяем встречу. Хван в этом случае не теряет ничего, кроме одного дневного окна — у него остались ещё передатчики в центре города, и они стоят дороже, чем все его сегодняшние оперативники вместе взятые, потому что эта сетка точечной нейтрализации Намджуна не делается за двое суток, она строилась минимум полгода под конкретное окно. Если мы сегодня прячемся, Хван это окно использует через неделю, или через две, или через месяц, в момент, когда мы будем менее готовы, однако теперь он будет знать, что мы умеем читать его сети, и в следующий раз он спрячет их лучше. Это не «отменили — победили», это «отменили — отсрочили на момент неудачнее». — Второй вариант? — спросил Сокджин. — Идём по плану в кафе, выходим как обычная пара, ничего не подозревающая, играем добычу. У них в этом случае всё преимущество: они выбрали место, выбрали час, рассчитали на нас гасители, привезли группу захвата под полную мощность Феникса. Если мы пойдём так, как им хочется, мы проиграем, кого-то возьмут, кого-то убьют. Чонгук-а попадёт под подавление визора, я попаду под силу Ёнхо, и через двенадцать минут я уже буду на минус седьмом уровне «Генезис-Тауэра», на столе под лампой, как лабораторная мышь. — Третий? — спокойно уточнил Намджун, и в его голосе уже звенела другая нота, потому что он понимал, к чему ведёт Чимин. — Третий: мы идём в кафе. Идём как охотник, который притворяется добычей. Чимин выдержал паузу и обвёл взглядом всех по очереди — Сокджина, Намджуна, Хосока, Чонгука, Тэхёна — и в его глазах мелькнул холодный, расчётливый янтарь, который у него появлялся на брифингах перед самыми тяжёлыми операциями, когда он отключал в себе телепата и включал тактика. — Хван готовился к нам месяцами, — продолжил он. — Он рассчитал нас по способностям, по графику, по расписанию свиданий. Он знает мои маршруты, он знает прицип работы визора Чонгука, он знает Намджунову частоту. Не знает он одного: мы знаем, что он знает. Сегодня впервые за два года мы знаем больше, чем он. И это окно нельзя упускать. Я хочу, чтобы мы сегодня взяли Чхве Ёнхо. Живым. — Ёнхо? — поднял голову Хосок. — Он ключ, бывший ученик Чарльза, работал на минус седьмом уровне «Генезиса» все четыре года, у него в голове информация о связях Хвана с тем, что выше Хвана. Я хочу его на стол. — Чимин-а, — мягко сказал Сокджин. — Ты предлагаешь использовать себя как наживку, чтобы выйти на одного человека. — Не одного. Через него — на Хора. Сокджин-хён, мы три года танцуем вокруг этого имени, не понимая, что это, в первый раз у нас появился шанс получить источник внутри. И сегодня этот шанс открыт, потому что Хван решил выставить Ёнхо на витрину. Завтра он этого уже не сделает. Тишина за столом стала плотнее. — У плана есть слабое место, — заметил Намджун. — Чонгук попадёт под фиксацию Ёнхо, как только попробует выстрелить визором. У них вторичный эффект подавления; я ночью пересмотрел архив: при активации сети парализуется любой мутант, пытающийся осознанно использовать силу. Чонгук, как только дёрнется к плазме, замрёт. Тебя, Чимин, отключат первым импульсом. И у вас в радиусе двадцати метров не будет ни одного работающего козыря. — У нас будет один, — сказал Чимин и впервые за разговор позволил себе слабую, тонкую улыбку. — Который Хван в свои расчёты не включил. Все обернулись к Тэхёну. Ким, до сих пор молча жевавший тост и пивший кофе, поднял глаза от чашки. — Я? — переспросил он, на этот раз вслух. — Ты, — сказал Чимин. — Ты на базе три месяца. Ни в одной официальной операции «Чёрного архива» не светился. В их базах данных проходишь как обычный сеульский наёмник, не мутант, они тебя в расчёт не брали, потому что не знают. Сегодня ты придёшь раньше нас на час в кафе, оденешься по-граждански. Сядешь за барной стойкой, у тебя будет угол обзора на весь зал и на дверь. Когда зайдёт группа, ты не действуешь, пока Ёнхо не пустит свою силу: они также должны включить устройство, чтобы Намджун дистанционно через мою линию связи прочитал частоту его подавления и сделал её картой; вторая такая возможность нам в жизни не представится, эту технологию Хван прячет даже от собственных охранников. После активации работаешь по ассистентам, не по Ёнхо. Он нам нужен живым. Если получится, целым. — Что тогда будет с Фениксом при подавлении мутаций? — спросил Хосок. — Феникса я держу. — Чимин коротко прикрыл глаза, и в зрачках у него на секунду мелькнул янтарь, тут же погасший. — Она устала с прошлой недели, после миссии в Ансане. Если в кафе она проснётся, то не для боя, она просто заберёт меня и улетит, и мы не получим ни Ёнхо, ни данных. Поэтому моя главная задача в кафе не мордбой, а удержание её. Остальное за вами. — Сокджин, — продолжил Чонгук, поднявшись и подойдя к карте на планшете, в его голосе уже звучала та собранная, лидерская нота, которая возвращалась к нему всегда, как только пропадал вариант «отмена операции, по съёбам». — Парковка через дорогу, два этажа подземная, ты на нижнем; у тебя оттуда прямая линия света до зала через выход на тротуар. Если нам нужна вспышка, я отдаю команду, и ты швыряешь свет в окно. Если нужен режущий луч, ты режешь. Если нужно ослепление одной цели, бьёшь по цели. — Принято. — Хосок, крыша через дорогу. Эвакуация. И заряженные карты с пиропатронами, как в Ансане, Намджун скинет тебе ещё пять штук перед выездом. — Принято. — Намджун, фургон в трёх кварталах. Сигнал, картирование частот, поддержка электроники. Если Тэхёну понадобится дистанционный пиро, ты сидишь на пульте. — Принято. — Тэхён, ты в кафе с шестнадцати ноль-ноль. Сидишь, смотришь, не светишься. Когда заходит группа Ёнхо, ждёшь активацию устройства. После активации Намджун снимает частоту, и ты получаешь сигнал в наушник: «частота снята, действуй». Только после этого ты начинаешь. До этого сидишь мышкой. — Принято. — Чимин и я — в зале. Контр-наблюдение у Хвана сильное, и фальшь они считают. Ведём себя как обычная пара на обычном свидании. — Никакой фальши не будет, — тихо сказал Чимин, и в этой реплике было столько, что Чонгук замолчал на пять секунд. — Хорошо, — сказал он наконец. — Никакой фальши, — небольшая пауза. — Чимин-а? — Что? — Это твоё решение. — Моё. — И ты понимаешь, что если что-то пойдёт не так, и Феникс всё-таки проснётся, последствия для квартала Хондэ будут необратимые. — Понимаю. — И ты всё равно пойдёшь на это? — Да. Чонгук молчал. Сокджин молчал. Намджун молчал, и в его молчании было то особое уважение, которое он испытывал к решениям, принимаемым не на эмоциях, а на расчёте. — Значит, идём в кафе, — подытожил Чимин. — И если в шесть мы выходим из этого кафе живые с Ёнхо в багажнике, мы возвращаемся на базу целыми и невредимыми. Если выходим в шесть, но без Ёнхо, мы хотя бы держим квартал и спасаем гражданских. Если не выходим — у нас останется Юнги. Юнги поднимет «Генезис-Тауэр» в воздух один. — Не многовато ли гонора? — заметил Хосок. — В одиночку он лучше, — поправил Сокджин. — В команде ему всё мешает. Все слабо засмеялись, хотя и почувствовали груз на своих плечах. — Тэхён, — Чимин повернулся, и в его глазах на секунду мелькнул янтарь, который тут же погас. — Ты убиваешь только тех, кто стреляет. Гражданских не трогать. Бариста, студенты, старушки с собачками — их защищаем. И, если получится, до Ёнхо не доходи. Я хочу выйти к нему сам. — Боже, Чимини, неужели я в твоих глазах способен на такую чернуху? — сморщился Тэхён. — Собачек я никогда не трогаю. Телепат лишь снисходительно поднял глаза на него. — Ладно-ладно, договорились, постараюсь не наматывать кишки гражданских на вентилятор. С волками жить — говно месить. — Спасибо. — Будешь должен. В этот раз возьму деньгами. Пак лишь хмыкнул в подобии смешка. Сокджин обвёл всех взглядом и подытожил: — Выезд из базы в пятнадцать тридцать. Фургон Намджуна, а я — отдельной машиной. Чимин и Чонгук — на метро, потому что Хван точно отслеживает их машину со вчерашнего дня, пусть видит, что вы доехали обычным способом. Тэхён в кафе с четырёх, в гражданском. Хосок — на крыше с шестнадцати тридцати, через свой ход. Связь общая, кодовое слово на отзыв «иваси». — Хён, — поморщился Хосок. — Нет. — Принимается. Чимин закрыл глаза и в голове у всех: у Намджуна, у Хосока, у Чонгука, у Тэхёна, у Сокджина — одновременно раздался его тонкий телепатический шёпот прямо в кору: «Если что-то пойдёт не так и я начну гореть — пожалуйста, не подходите. Уводите гражданских. Я разберусь». Никто не ответил. Чимин открыл глаза, сделал глоток кофе и обратился к Сокджину уже вслух: — Хён, овсянка вкусная. Я попробовал. Иваси добавляет пикантности. — А я говорил. — Намджун-хён, ты тогда зря отказывался. — Я не собираюсь торчать в сортире полдня. Все слабо засмеялись. Чонгук взял руку Чимина под столом, Пак её не убрал, но и не сжал в ответ. Это была последняя их рука об руку на этой кухне, и они оба это понимали. Тэхён в эту минуту смотрел на Чонгука, Чонгук, почувствовав взгляд, поднял глаза. Они встретились взглядами на одну секунду, и эта секунда стоила страницы: в ней было сказано «я знаю, ты знаешь, мы оба знаем, поговорим потом». Чимин это считал, конечно, но лишь молча допил кофе.

***

Флэшбэк. Сеул, LG Arts Center, 23 ноября 2018 года.

В тот вечер Хосок должен был выйти на сцену в роли принца Зигфрида в «Лебедином озере» постановки корейского национального балета, это был его первый сольный номер на главной сцене Сеула, и он шёл к нему семь лет тренировок, четыре операции на стопе, две голодовки и одно сотрясение мозга, полученное от партнёрши, не рассчитавшей силы во время поддержки на репетиции. В гримёрке он сидел перед зеркалом, обведённым лампочками, и пытался не дышать, не нервничать, не думать о том, что в зале сидит его мать, специально приехавшая из Кванджу в первый ряд с букетом белых роз, и о том, что мать всю жизнь работала уборщицей в общественном туалете на автовокзале, и что на эти билеты в первый ряд она копила год. Хосок думал об этом, и от этого у него тряслись пальцы, те самые пальцы, которые сегодня вечером должны были держать Татьяну Ким, балерину, заслуженного мастера спорта, весом пятьдесят два килограмма, в десяти разных позициях, две из которых требовали отрыва партнёрши от пола на полную высоту руки. Если пальцы трясутся, партнёрша падает, если партнёрша падает, конец карьере, если конец карьере — конец всему. В гримёрку постучали, режиссёр-инспектор сообщил сухое «десять минут», Хосок поправил трико, посмотрел в зеркало (молодой парень с тёмными глазами, в белом дублете, с румянцем на скулах от макияжа и страха напополам), поднял руку в знак приветствия и получил тот же ответ от парня по ту сторону стекла. «Хорошо, — подумал он, — хотя бы ты со мной согласен». Он вышел, прошёл к сцене, встал за кулисой, и из-за тёмного бархатного занавеса доносился гул тысячи двухсот человек, переговаривавшихся и листавших программки; среди них была его мать, среди них были критики, среди них был его отец, которого он не видел десять лет, с тех пор как тот ушёл из семьи к секретарше из мэрии, и который накануне прислал ему смс: «Я буду в зале. Удачи. Жалею о многом». Жалею о многом. Две тысячи триста знаков в смс, и отец сжал всю свою жизнь до трёх слов. В зале раздались первые аплодисменты дирижёру, свет начал медленно гаснуть, и Хосок подумал всем телом сразу: «Я хочу быть где-нибудь ещё». Он подумал это не как мысль, а как телесное желание, такое же физиологическое, как желание отлить после трёх пинт пива: «Я хочу быть в зале, среди обычных людей, хочу быть в кафе через дорогу, в Кванджу, у бабушки на огороде, я хочу быть где угодно, только не на сцене». Зазвучали первые такты оркестра, занавес пошёл наверх, и Чон Хосока на сцене не оказалось. Сцена была не пуста: на ней стояли четыре «лебедя» в белом, ожидавших выхода принца, который должен был выйти из правой кулисы, но так и не вышел. Дирижёр поднял палочку, опустил, сделал паузу, поднял снова; прошло три такта, четыре, пять, в зале кто-то кашлянул, кто-то зашептался, а в третьем ряду партера, в пустом проходе между седьмым и восьмым креслом, материализовался Чон Хосок, в дублете, с нарумяненными скулами, с потерянным взглядом. Бабушка в восьмом кресле (на самом деле семидесятитрёхлетняя художественный критик Ли Хёнсук, главный балетный обозреватель газеты «Чосон Ильбо») посмотрела на него поверх очков и сказала: «Молодой человек, вы, кажется, не на своём месте». Хосок открыл рот, закрыл и исчез. И появился в фойе, у буфета, перед девушкой-баристой, которая в этот момент готовила американо, девушка пролила американо на стойку от неожиданности, Хосок исчез снова, и в этот раз материализовался на крыше здания, под падающим снегом, в одном дублете, в балетных туфлях, на десяти градусах ниже нуля. Он посмотрел вниз, посмотрел вверх, медленно сел на крышу и заплакал от какого-то странного, ясного, тёплого облегчения; от того, что он, оказывается, может уйти, что у него теперь есть способ не быть там, где не хочется, что он не обязан стоять на сцене перед двумя тысячами глаз, что у него внутри теперь живёт маленький, тихий, личный способ сказать «нет». Через три минуты на крышу к нему выехал человек в инвалидной коляске (лифт в подвал крыши работал круглосуточно для технического персонала, а Чарльз Ксавьер, оказавшийся в Сеуле с визитом, сидел среди приглашённых на премьеру в третьем ряду партера, и как только Хосок материализовался в проходе, он понял всё). — Здравствуй, Хосок-сси, — сказал Чарльз по-корейски с акцентом. — Знаю, ты замёрз, знаю, ты в шоке, однако ты должен понять: всё, что сейчас произошло, не является катастрофой, лишь началом новой главы. Чона отвезли в тёплое место, накормили, объяснили. Через три недели мать узнала из новостей, что её сын сошёл с ума, прыгнул со сцены и пропал, а ещё через ещё два дня получила открытку из Нью-Йорка: «мама, у меня всё хорошо, прости, я скоро всё расскажу, береги себя». Карьера балетная закончилась, карьера мутанта началась, и семь лет спустя Чон Хосок сидел на кухне «Чёрного архива», пил кофе, деля пространство с самой странной компании в стране и иногда, очень редко, по ночам, во сне всё ещё чувствовал под ногами пол сцены, на который так и не вышел. Тоска по тому, чем он не стал, никуда не делась. Просто рядом с ней появилось то, чем он стал, и это, в общем-то, оказалось лучше. В большинстве случаев.

***

Хондэ, кафе «Pluviophile», 17:14

Кафе называлось «Pluviophile» — «любящий дождь», по-французски с английским окончанием, как любят называть всё в Хондэ молодые владельцы, которые верят, что иностранное слово на вывеске удвоит выручку. В этом конкретном случае иностранное слово выручку, может, и не удваивало, но прибавляло атмосферы. Кафе было маленькое — двадцать четыре посадочных места, — с большими окнами в пол, выходящими на улицу Ынпхён-ро. На улице падал снег крупными хлопьями, потому что зима в этом году решила не экономить и не опаздывать. Внутри пахло корицей, обжаренным кофейным зерном и тёплым шерстяным пальто. За столиком у окна сидели двое. Один — невысокий, в чёрном свитере крупной вязки, со светлыми длинными волосами и большими раскосыми глазами. Перед ним стояла чашка с горячим шоколадом и блюдце с мадленками, до которых он не дотрагивался. Второй — повыше, в тёмно-синем пуховике, под пуховиком чёрная водолазка, на глазах — обычные оптические очки с тонировкой, незаметно скрывающие неоновый взгляд. Перед ним стоял американо. Они говорили негромко. Снаружи никто бы не подумал, что это последнее свидание двух мутантов международного класса, на которых через четыре минуты выйдет диверсионная группа корпорации «Генезис Биотех» с целью похищения одного и нейтрализации другого. Через три столика от них, у барной стойки, сидел третий. В толстовке с капюшоном, поглубже надвинутым на лицо. В руках раскрытая книга «Корейская кухня для начинающих, том 2» (Сокджин подсунул, в качестве прикрытия, Тэхён книги не читал, но Сокджин считал, что наличие книги в кафе придаёт правдоподобия, такой он нишевый, пиздец). До того как до Тэхёна дошёл первый звук извне, он сидел в этом наблюдении минут двадцать и смотрел в зеркало над барной стойкой, в котором аккуратно отражался профиль Чонгука за столиком у окна. Тэхён видел его лицо целиком, через рубиновый фильтр проглядывались тёмные глаза, которые в этой полуосвещённой среде стали ещё темнее, короткая щетина, которую Чонгук, видимо, поленился сбрить утром после того, как часов в семь сошёл с подушки Чимина на кухню. Чонгук слушал Чимина, и делал это так, как умеют слушать редкие, очень редкие мужчины — не ожидая своей очереди заговорить. Тэхён, смотревший на это в зеркало, вдруг подумал одно, тихо, в сторону: «Хорошая у тебя пара, Чимин-а. Жаль, что не твоя». Эта мысль ему самому не понравилась, потому что она звучала по-уёбски собственнически, и Тэхён до этого момента не позволял себе никаких собственнических мыслей о Чонгуке; но он её услышал, признал и больше не давал ей хода до восемнадцати ноль семи. На столе стоит уже полупустая кружка с капучино и тарелка с двумя круассанами, один из которых был надкушен. Тэхён не ел, он слушал. Слух у него был лучше среднего человеческого, не как у Юнги, но достаточно, чтобы услышать у входа подъехавший белый минивэн, звук открывшейся боковой двери, четыре пары тяжёлых мужских шагов в военной обуви и одни лёгкие, женские, в кожаных сапогах с тонкой подошвой. Пять. — Дорогой читатель, — подумал он, — вот сейчас будет интересно. Если ты протелепался со мной последние две главы — спасибо. Я тебя уважаю за терпение. Но сейчас мы переходим к жанру «экшн», и я готов сделать его таким, чтобы у тебя на следующее утро болела челюсть от того, как ты её сжимал, читая. Проверим, нормис ли я соевый или свэг имеющий. В кафе вошло пятеро. Четверо мужчин в форме доставки еды — серые куртки с логотипом «Coupang Eats». Под куртками топорщилось что-то, чему в куртках доставщиков топорщиться не положено. Ох, опять вспоминается отчим. И пятая, женщина. Высокая, в длинном чёрном пальто, с волосами, забранными в гладкий пучок. На запястье — серебряный браслет с маленькой плоской вставкой. Браслет был не украшением, он был передатчиком устройства, разработанного в лаборатории Хвана и стоившего четырнадцать миллиардов вон, — устройства, которое в радиусе двадцати метров создавало эффект, описываемый одной фразой: «мутация выключена», так сказать некое физическое проявление следующего персонажа. Чхве Ёнхо вошёл следующим. Шестым. В сером пальто, со снегом на воротнике, с тонким шрамом наискось через переносицу. Он сразу нашёл глазами Чимина — и Чимин в ту же секунду поднял голову от шоколада. Они посмотрели друг на друга через зал. — Ёнхо-хён? — раздалось в голове у Ёнхо телепатически, без слов, тонкой нотой, как звук натянутой струны. Ёнхо поднял руку. И женщина у двери активировала браслет. Чимин в ту же секунду упал лицом в горячий шоколад. Чонгук вскочил, сорвал с переносицы очки — и понял, что луч не работает. Просто не работает. Внутри глазного шара что-то жужжало, как муха, бьющаяся в стекло, но ничего не происходило. Подавлено. Четверо «доставщиков» одновременно достали из-под курток короткоствольные «ЧПЕ-9К» — нелетальные, с дротиками. Не убивать. Брать живыми. В наушнике у всех одновременно прозвучало: «Я снаружи, в сорока метрах, на крыше», — Хосок. «Сеть подавления плотная, отсюда не сниму, нужно ближе», — Намджун. «Я на парковке, могу ослепить весь зал», — Сокджин. И тут зазвучал ещё один голос. Не в наушнике. В кафе. Громко. Весело. Радостный голос человека, который наконец-то нашёл повод включить рабочий режим. — Здравствуйте, голубчики! — провозгласил Тэхён, вставая со своего стула, и из-под капюшона блеснули белки его глаз. — А я вас тут ждал. У меня даже круассан надкушен. Извините, не утерпел — отличная выпечка. Бариста, дай в рот вашей поварихе здоровья! Все четверо развернули стволы в его сторону. — Ой, — Тэхён поднял руки. — Я невооружён, семпаи. Видите? Чистые руки, чистая совесть, чистый паспорт и трусы. Я просто хотел спросить — не подскажете, где у вас тут туалет? Уже тридцать три страницы там не был. Первый «доставщик» нажал на спуск, дротик вылетел из ствола, Тэхён сместился на десять сантиметров и пропустил его мимо плеча, второй дротик прошёл там, где Тэхён присел, третий — где он уже не стоял, потому что в кувырке через стойку успел вынуть из-под капюшона короткую катану, и из противоположной стены окна, разнесённого ударом второй катаны, брошенной как сюрикен через зал, образовался выход. — Чонгук, окно, — бросил Тэхён, приземляясь на пол по ту сторону стойки, и не дожидаясь подтверждения, шагнул вперёд. Первый «доставщик» успел отвести ствол. Тэхён ушёл под руку, проскользнул внутрь корпуса (тут расстояние решает, в ближнем бою с пистолетом ты или мёртв, или у врага) и провёл коротким лезвием снизу вверх через подреберье, разрезая печень и поднимаясь до диафрагмы, тело осело беззвучно, кровь хлынула на пол. Тэхён выдернул лезвие, развернулся на пятке и метнул его, не глядя, в горло второго — сталь вошла в гортань, второй захрипел, выронил оружие и опустился на колени, держась обеими руками за рукоять. — Чонгук, окно, — повторил Тэхён громче. Чон поднял Чимина на руки (вес пятьдесят семь килограммов для лидера, тягавшего в институте штангу сто восемьдесят, ничего не значил), шагнул к разбитому окну и остановился. Не потому что не захотел — не смог. Ноги перестали слушаться. Это была не телепатия, Ёнхо не был телепатом, это был побочный эффект подавления мутации, выяснившийся через несколько секунд: его сила не только гасила чужие, но и парализовала тех, кто пытался ими пользоваться, и Чонгук, инстинктивно дёрнувшийся к визору, попался в эту вторичную сеть, как мотылёк в паутину. — Стоять, — спокойно сказал Ёнхо, — отдай мальчика, — добавил он мягко, — и тебя я отпущу. — Через мой труп, — выдохнул Чонгук, сохраняя лицо. — Это, в принципе, традиционная формулировка. Реализуем её сейчас. В этот же момент произошло несколько событий, опрокинувших расчёт Ёнхо с ног на голову. Первое: третий «доставщик», самый дальний, попытался выйти на Тэхёна из-за стойки и получил карту, прилетевшую в висок — Хосок не телепортировался, он швырнул её через крышу и через разбитое окно, по идеальной траектории, какую может рассчитать только тот, кто тридцать лет учился рассчитывать высоту прыжка партнёрши. Карта была заряжена не взрывчатым веществом как у Гамбита (у Хосока такой способности не было), а маленьким встроенным микрозарядом, который Намджун собирал сам у себя в лаборатории: пиропатрон на полграмма пластида. Висок «доставщика» разнесло мокрым облаком, тело упало на стойку, расплескав по ней содержимое черепа. Второе: четвёртый «доставщик» получил практически два пальца в глаза от Тэхёна — точнее, не пальца, а кончика катаны и кончика его же собственного дротика, который Тэхён успел подхватить с пола и вогнать ему в правую глазницу до затылочной кости. «Доставщик» завопил, и Тэхён, не теряя темпа, обошёл его и провёл клинком по горлу слева направо, ровно, как разрезают помидор. Третье: женщина с браслетом, профессионально оценив ситуацию, попыталась выйти из зоны поражения и нажать на кнопку дополнительной эскалации (на её запястье был ещё один передатчик, для усиления подавления), но Тэхён оказался быстрее: он шагнул внутрь её радиуса, перехватил её руку за запястье, провёл лезвием в горизонтальной плоскости и отсёк руку чисто, у локтевого сгиба, не задев артерии (что было аккуратно сделано: артерию перехватил тугой жгут манжеты, чтобы женщина не истекла мгновенно, иначе подавление слетело бы рывком и Феникс рванула бы на полную). Рука с браслетом упала на пол, Тэхён наступил на браслет подкованным ботинком, и Намджун в наушник доложил: — Подавление снято. И четвёртое: Сокджин, всё это время ждавший с парковки, наконец получил отмашку. Он повёл ладонью, и весь свет с улицы (фонари, фары, отражения от снега, неон вывесок) одновременно стянулся к нему, прошёл сквозь его раскрытую ладонь, как сквозь призму, и сфокусировался в одну точку, которую Ким послал по идеальной прямой через разбитое окно прямо в глаза Ёнхо. Тот ослеп. Не на минуту, не на день: на полторы секунды, что Сокджин ему дозированно отвёл, потому что был тактичным и не любил излишеств. В эти полторы секунды Чонгук смог снова чувствовать ноги, потому что подавление шло через Ёнхо, а Чхве в этот момент видел не подавляемых им самим мутантов, а только белый шум, и Лидер, использовав окно, выпрямился и закрыл глаза. Он не успевал надеть визор, он поступил иначе: поднял ладонь к глазам, чуть-чуть, на сантиметр, приоткрыл заслонку нейроингибитора и выстрелил вслепую через пальцы, в одну точку, выбранную не зрением, а слухом (он слышал, как дышит Ёнхо). Луч прошёл сквозь ладонь собственной руки, плотность нейроингибитора это позволяла, импланты держали поток в одну направленную струну, и ударил Чхве в правое плечо. Того отбросило, кость хрустнула, плечо вырвало из сустава вместе с куском мышечной ткани, он закричал, упал на стойку, перевернулся на спину, и подавление окончательно слетело. Тэхён, всё это время рубивший «доставщиков» в дальнем углу, на эту секунду поднял голову и поймал глазами момент, когда Чонгук, ослеплённый светом Сокджина, не видя противника и не имея визора, выстрелил сквозь собственную ладонь. На внутренней поверхности кисти у Чонгука осталась ровная, идеально круглая, оплавленная по краю дыра в полтора сантиметра в диаметре, через которую был виден стол у окна за его спиной, через эту дыру он только что положил Ёнхо. Тэхён в эту секунду молча присвистнул и подумал то, чего раньше про Чонгука не думал ни разу за три месяца совместной службы: «Он не просто лидер. Он, ебать, оружие». Дыра в ладони Чонгука начала медленно затягиваться по краям — это была одна из тех ран, что у мутантов с энергетическими способностями заживают слоями, медленнее обычного, потому что плазма, проходя через ткань, оставляет в ней молекулярную память собственного спектра, и эту память надо вытолкнуть. Чонгук на это внимания не обращал, он уже держал визор у глаз и искал в дыму нового противника. Тэхён вернулся к своим. И тут Чимин открыл глаза. Они были чёрными. Полностью. От зрачка до края радужки — чернота, в которой плавали маленькие точки фиолетового света, как будто кто-то смотрел сквозь чёрную дыру. Феникс расправила крылья.