пепел феникса

Хондэ, кафе «Pluviophile», 17:18:42

— Дорогой читатель — тебя не заебало это обращение, кстати? Я постараюсь внести больше оригинальности, — мысленно отметил Тэхён, наблюдая, как у Пак Чимина зрачки заполняют глазное яблоко чернотой, — вот тут будет такой момент, после которого мне очень захочется сесть в самолёт и улететь в Таиланд, сделать сиськи и жить припеваючи. Поэтому я сразу прошу прощения у всех родственников погибших в радиусе пятидесяти метров, потому что чую я, головы полетят лихо, прямо как уровни в candy crush на телефоне женщины средних лет. Поминальные расходы я вам, конечно, не компенсирую — у меня бюджет фика и так трещит по швам, автор говорит, что после второй главы я ему обхожусь дороже, чем спецэффекты Marvel в 2008 году, — но соболезновательную открытку нацарапаю обязательно. От души. Ёнхо отступил. Это было первое, что Тэхён увидел: полевой агент с пятнадцатилетним стажем, обученный в Институте лично Хэнком МакКоем и прошедший пять локальных войн, делает один-единственный шажок назад, маленький, сантиметра на четыре. Но Ким, профессионально умевший читать страх в чужих ногах (потому что страх всегда сначала проявляется в стопе — она ищет, куда отступить, — это, кстати, факт, посмотрите в учебниках по криминальной психологии, у меня их два под кроватью, я их нагло спиздил), этот шажок засёк. И понял: Ёнхо знал, что сейчас будет. Чонгук стоял с Чимином на руках, тот уже не лежал тряпкой в колыбели мощных конечностей — он медленно выпрямлялся, как будто кости в нём решили сами, без участия мозга, занять вертикальное положение. Глаза телепата не моргали, с волос уже капало какао вперемешку с янтарём (нет, золотистая жидкость в волосах — это, скорее всего, отблеск шоколада, у меня воображение разыгралось, простите). В кафе стало тихо, но не как перед бурей, а как в вакууме. Как если бы кто-то выключил звук во вселенной на полсекунды для перенастройки, а потом заново включил. И всё, что в этот момент находилось в кафе — три кофеварки, четыре кулера с минералкой, две музыкальные колонки, висевшие под потолком, — всё это содержимое одновременно начало плыть вверх: кофеварки оторвались от стоек на пять сантиметров, кулеры — на десять. Тяжёлые металлические стулья, привинченные к полу, тихо застонали и поползли к потолку вместе с винтами, вырванными из бетона. Воздух в кафе заметно потерял в плотности, тяга поползла к Чимину, как к чёрной дыре, и у Тэхёна потянуло уши, как при наборе высоты в самолёте «Air Busan». Нехуй было чистить их ватными палочками. От этой тяги одна из пробитых катаной стеклянных створок, оставшаяся торчать в раме, дрогнула, отделилась и медленно полетела в направлении телепата, переворачиваясь в воздухе как сухой лист. Чонгук, опомнившийся первым, перехватил эту створку телом, развернувшись, и она ударила его по спине, не разбившись, а втиснувшись в куртку (тяга была сильнее силы удара), он зашипел, согнулся, но не упал. — Отойди, — раздался голос Чимина у Тэхёна в голове, ровный и не его. — И Чонгука уведи. Я разберусь с тем, кто пришёл. — Чимин-а, — Тэхён сжал катану до белизны в костяшках и зажмурился, — ты сейчас разговариваешь на частотах НКВДшника, у меня мозг вибрирует, что за хуйня? — Всё пошло по пизде, Тэ. Я её держу. Минуту, две. Дальше она выйдет полностью. Уведи Чонгука. И себя. И всех в этом квартале, до кого успеешь добраться. — Чимин-а… — Иди. И телепат закрыл глаза, чтобы открыть их уже с окончательно чужой душой. В радиусе двадцати метров от кафе всё стекло на улице Ынпхён-ро лопнуло одновременно с тонким хрустальным звоном: окна второго этажа цветочной лавки, витрины магазина электроники напротив, лобовое стекло припаркованной «Sonata», цилиндры аптечных вывесок, неоновые трубки знака «Open», стекло осыпалось снегом на тротуар, одна шальная искра от лопнувшего трансформатора подожгла пластиковый мусорный мешок у входа в кафе, и тонкая струйка дыма поползла в небо. Тэхён бросил в наушник: — Эвакуация. Хосок, бери всех в парк. Сокджин, ослепи зал ещё раз, мы выведем гражданских. Намджун, гаси электрику в радиусе квартала. — Принято, — ответили трое одновременно. Хосок появился в кафе беззвучно, материализовавшись прямо у разбитого окна, и Тэхён, не теряя ритма, схватил Чонгука и закинул его Хосоку на руки, как партнёршу в поддержке: «номер двенадцать, обхват за талию с отрывом, давай». Хосок поймал, исчез, появился в восьмистах метрах в парке Хондэ и вернулся в кафе. — Хэй, вот бы сейчас уйти в прекрасное далёко, но перед нами только хуёвое поближе. — Кто следующий, Тэ? — Бабка у окна, бариста за стойкой, два студента у задней стенки, мужик в костюме у двери, — отчеканил Тэхён, считая взглядом. — Возьми их веером, тебе хватит одной телепортации. Хосок сделал как было сказано: четыре прыжка, каждый со своей траекторией, за двенадцать секунд он перенёс пятерых. Тэхён, оставшийся в зале с Чимином, у которого глаза горели чёрным, с Ёнхо, лежавшим у стойки с вырванным плечом, и с однорукой женщиной, истекавшей кровью на полу несмотря на жгут (видимо, артерия была перерезана глубже, чем казалось), услышал в наушнике голос Сокджина: — Я снаружи. Готов ослеплять второй раз. Жду команды. — Ебашь. Сокджин снова собрал свет с улицы (на этот раз с фонарей, со снега, с того самого пожара от трансформатора) и швырнул его в кафе ослепительным белым взрывом на полторы секунды, за эти полторы секунды Чимин дрогнул, потому что Феникс физически переносит концентрированный спектр болезненно (свет — её прямой родственник, и встретив яркого младшего брата в малом количестве, она на мгновение растерялась), и в эти полторы секунды Тэхён успел подхватить Ёнхо с пола (тот хрипел, не сопротивлялся, плечо у него висело тряпкой), перетащить его за стойку (чтобы не попался Фениксу под горячую руку, нужно было сохранить, пленный учёный Хвана ценен), и махнуть рукой Хосоку: — Этого тоже забери. Хосок забрал. Однорукую женщину Тэхён трогать не стал — она уже не дышала, и тащить её было бы только хуже. В зале остался Тэхён. И Чимин, хотя не совсем он, плывущий сантиметров пятнадцать над полом, в коконе фиолетового пламени, пока ещё прохладного, лишь обозначающего себя, как танец газа над болотом. — Детка (блять, нет, вернемся к «читателю», мало ли, в аудитории сидят несовершеннолетние, я не хочу на нары), — мысленно сказал Тэхён, — сейчас я тебя удивлю. Я не буду драться с этим, это не моя весовая категория, здесь катаны не помогут, сейчас я могу лишь достать своё главное оружие, и нет, это не мой магический жезл любви, его я оставлю на несколько страниц позже. Ты знал, что у меня есть целая кладовая метафорического оружия прямо во рту? Выбирай, что хочешь: рассекающий меч, нунчаки, базука, гранатомёт как в резиденте — и самое главное, все эти предметы наносят не огневую мощь, а обладают редким, но смертоносным качеством — пиздливостью. Да, уважаемый читатель, моя главная суперспособность не в регенерации, и даже не в этом сексапильном теле, а в революционном пиздеже, я хорош в поговорить. Всю свою долбаную не-смерть заговаривал людей до того, чтобы они мне сами головы протягивали. Попробуем поговорить с Фениксом? Это, между прочим, моё собственное клише, если ты не фанат комиксов и не знал. Ставлю двадцать долларов, что у меня выйдет, в лучшем исходе — останемся живы, в худшем — работа будет заморожена. — Эй, — сказал Тэхён негромко, делая шаг вперёд и убирая катану за спину — здесь сталь, повторюсь, не работала. — У тебя есть имя? Чимин повернул голову, медленно, как поворачивает голову филин: сначала глаза, потом шея. — У меня тысяча имён, — сказал многослойный голос, который щекотал мозжечок. — Я Феникс. Я Та, Что Возвращается. Я Огонь Без Дыма. Я Дочь Чёрного Солнца. У меня есть имя на санскрите, на арамейском, на египетском, на языке атлантов, который у вас, людей, забыт. На корейском у меня имени нет, ваш язык слишком молод. — Принято, — кивнул Тэхён. — А я Тэхён. Можно я тебя буду звать «аджумма»? Просто чтобы попроще, по-домашнему. Длинные титулы — это для свадеб и похорон, а до них, мы, надеюсь, в этой главе не дойдём. — Что тебе нужно, мальчик? — Так. Сразу скажу, я только выгляжу свежо, но мне присуждён статус «скуфа» уже несколько лет как, не дай этим сочным булочкам обмануть себя, мне практически под полтос, — глубокий вдох. — Аджумма, послушай, у тебя там внутри, под слоем тысячелетий и космической ярости, сидит парень по имени Чимин. Я с ним знаком, хороший парень, красивенький такой, недавно отпустил волосы, занимается йогой, не любит лук, боится тараканов, спит, обнимая подушку. Хотя, думаю, ты это и сама знаешь, квартирантом живёшь, как никак. Так вот, ты не могла бы его сейчас не сжигать? — Он мой носитель. — Я знаю, он тебе нужен. Я не прошу тебя его отпустить, лишь пощадить. У него ещё впереди двадцать лет минимум отличной жизни. Если ты сейчас, в момент стресса, израсходуешь пацана — тебе через два дня придется искать нового носителя. А носители, согласись, нынче пошли неликвидные, либо по объявлениям подобраны, либо сидят на антидепрессантах. Какой Феникс из мальчика, который сидит на «золофте»? Хуёвый. Чимин-Феникс смотрел на него и не моргал. — Я не понимаю половину твоих слов, Тэхён. — Извини, в стрессе немного ссикнул под себя, из-за этого мысли носятся как поезда, неудобное положение заставляет городить чушь, я же СДВГ-шник, знаешь, какого, когда мысли поездами носятся, а ты маленькая Аннечка Каренина, теряющаяся во множестве опций? Красноречивый взгляд от сущности дает понять, что Дэдпулу осталось недолго, если он не прекратит этот цирк. — Ты предлагаешь мне сжечь не Чимина, а кого-то другого? — Я предлагаю тебе сжечь меня. Тэхён сделал ещё один шаг. — Тэхён, — раздался в его голове голос Феникса. — Ты бессмертен? — Не совсем. Я регенерирую очень быстро, быстрее, чем горю. Если ты меня сожжёшь, я через пять минут буду в порядке, у меня уже было такое. Я однажды попал в плавильную печь на заводе в Ульсане. Меня грели сорок минут при температуре полторы тысячи градусов. На сорок первой минуте я выполз целым. Голым, но целым. Это даже было приятно, неделю не мёрз. — Ты странный, мальчик. — Я странный даже для психиатров, малышка — так, собрались, входим в роль - предлагаю сделку: ты сейчас выходишь из Чимина — частично, на семьдесят процентов, сколько сможешь — и вкладываешься в меня, я твой огонь поношу часик, ты остынешь, а через час, когда мы будем подальше от гражданских, ты вернёшься к нему, и он примет тебя обратно, и ты в нём поспишь ещё пару лет. Договор? Звучит же лучше, чем расслоение нашей реальности? Долгая пауза. Воздух в кафе уже звенел набатом. — Почему ты это делаешь? — Потому что Чимин — мой друг. И ещё потому что я, тётя, вечный персонаж второго плана. У меня нет ничего, что мне страшно потерять, у меня и так всё потеряно. Поэтому я оптимальный сосуд. Сейчас выйду из этого кафе на улицу, отойду подальше от людей, а ты пересядешь в меня. Если я не выдержу — ну, хозяин-барин. Будет одним персонажем меньше. Автор всё равно меня в эпилоге собирался снести, я в этом фике уже выполнил свою функцию. Я не обманываю. Прочитай меня. Ты же телепат, ты умеешь. Длинная, очень длинная пауза. Воздух в кафе уже звенел, как набат. — Я тебя читаю, мальчик. И вижу, что ты не обманываешь. И вижу ещё кое-что, чего ты сам не знаешь, но я тебе не скажу, потому что это испортит тебе сюрприз в финале. Хорошо. Я согласна. — Так, это, конечно, хорошо, я позволил тебе взять курсив, но право на ретроспекцию и подглядывание в сценарий не отдам, это мой хлеб. Феникс пропустила слова мимо ушей. — Но если ты выживешь и попытаешься от меня отделаться — я сожгу дотла тебя, всех трёх. — Ты про мои личности? Я был уверен, что их двое. — Трое. — Мамочки, и даже за аренду не платят, произвол. — Готовься, мальчик. Я перехожу. Чимин закрыл глаза. И с него буквально, физически, в свете лопнувшей люстры потекло пламя. А это уже к урологу, — подумал наёмник. Оно собралось в воздухе в форму птицы размером с лошадь, фиолетово-золотого цвета. Она расправила крылья, посмотрела на Тэхёна и спросила без слов: готов? — Насрал мой час — мысленно ответил Тэхён. — Хосок, эвакуируй меня, — сказал он в эфир. — Очень далеко. Океан был бы идеален. Или крыша высотки. Где есть пустота вокруг меня в радиусе двухсот метров. Тэхён поднял голову, шагнул в кокон, протянул руки к птице. Птица сложила крылья. И Тэхён провалился внутрь себя.

***

Я хочу, дорогой читатель, отвлечься на одну минуту и описать тебе свои ощущения в этот момент. Представь, что у тебя в груди, в той точке, где у нормальных людей сердце, резко вырастает кислородный баллон. Хотя, нет, не баллон, скорее атомный реактор, тяжёлый, тёплый, гудящий. Ты вдыхаешь, и реактор вдыхает с тобой. Ты выдыхаешь, и реактор через твои внутренности выдыхает огонь, не такой страшный и чёрный, даже тёплый, прямо как у бабушки на дровяной печи. Только бабка твоя космическая, ей пятнадцать миллиардов лет, и она помнит, как образовался Юпитер. Когда Феникс вошла в меня (ммм, кинки), я почувствовал две вещи сразу. Во-первых, безграничную силу, кажется, что если подниму руку, то смогу одним движением переместить континент, выключить солнце, запустить эволюцию заново с динозавров и проследить, чтобы в этот раз мы не вышли из эволюции в виде республиканцев. Во-вторых, безграничный страх, ведь, оказывается, Феникс — это не потухающий огонь, это голод. И этот голод старый, как пустота между галактиками, и хочет он не еды. Он хочет рождений. Сжечь старое, чтобы родилось новое. Любой огонь, который ты видел в жизни: спичка, костёр, лесной пожар, ядерный гриб — это её родственники, только крошечные, праправнуки, а она — мать всех родов, и мама устала. Устала ужасно, на уровне послеродовой депрессии, потуги на рождении галактик которых разорвали чрево после семидесяти часов в неотложке. Я держу её на вдохе двадцать секунд, на двадцать первой секунде я понимаю: долго не продержусь. Чимин смог вмещать её в себе десятилетиями. Я ему за это поставил мысленно памятник в граните.

Намсанская башня, верхняя смотровая площадка. 17:31

Хосок выбросил Тэхёна на крышу Намсанской башни (двести тридцать шесть метров над уровнем моря, декабрь, открытая площадка), потому что в момент стресса всегда телепортировал на знакомые координаты, а Намсан он знал лучше всего: мать первый раз приехала к нему в Сеул и они вдвоём поднимались сюда. Хосок появился рядом, в защитном костюме (Намджун только что прислал ему через дрон, экспериментальный, отражающий тепло на полминуты, дополнительно ещё плохо плавящийся), и встал в двух метрах от сокомандника. — Дорогой читатель, — говорит наёмник, и челюсть его с трудом ворочается, потому что внутри неё тоже горит огонь. — Если ты сейчас в Сеуле и смотришь на Намсанскую башню — да, та фиолетовая точка наверху это я. Помаши. Я тебя вижу. И он выдыхает. На сто метров вокруг него небо вспыхивает фиолетовой розой, большой такой, десятилепестковой с золотой каймой. Жители Хондэ-гу и Енсан-гу, выглянувшие в этот момент в окно, на следующий день будут спорить, что они видели. Большинство сойдётся на том, что это была военная демонстрация новой технологии. Конспирологи будут утверждать, что это инопланетяне, один пьяный фотограф из агентства «Yonhap» успеет снять кадр, который через два дня появится на обложке журнала «National Geographic Korea» с подписью «Призрак над Намсаном: что это было?». Никто не догадается, что это был наёмник по имени Ким Тэхён, дышавший Фениксом, чтобы дать своему другу полчаса передышки. Никто никогда не догадается. И это, дорогой читатель, тоже часть его профессии. Тэхён горел. Не одежда (одежда сгорела за двенадцать секунд после переноса, и сейчас от костюма осталась только горящая лента, висевшая на шее, как плохо завязанный галстук), а он сам: кожа на руках светилась изнутри красно-фиолетовым, как нагретый кварц, рёбра проступали под кожей грудной клетки чёткими тёмными линиями, и из глаз у него шёл такой же свет, что у Чимина в кафе. Тэхён держал Феникса внутри, удерживая её на вдохе, и Хосок видел, как у него на руке регенерация уже начинает не успевать: ожоги затягиваются и тут же лопаются снова, и кровь, выступившая из лопнувшей кожи, испаряется на лету, не успев упасть. — Я ей не нравлюсь, — сказал Тэхён сквозь зубы, и голос был многослойный, как у Чимина, но в нём ещё пробивалась тэхёновская надтреснутая нота. — Она говорит, я тесный. У меня внутри слишком много пустоты. Огонь без пустоты не горит, и если пустоты слишком много, он гаснет. — Долго продержишься? — Минут пятнадцать. Дальше запара. Нужно вернуть её в Чимина. В этот момент в наушнике у Хосока раздался резкий сигнал тревоги. — Внимание, — голос Намджуна в эфире был сухим, профессиональным, без тени паники. — Сейсмика показывает шесть фигур по лестнице Намсанской башни, поднимаются снизу. Скорость подъёма выше человеческой. Похоже на усиленных «Генезисом» оперативников, второй эшелон. Хван подстраховался: догадался, что Феникса будут эвакуировать высоко и далеко. Хосок выругался по-английски (его этому Намджун научил в первый год работы), и в этот момент дверь технического лифта на крыше открылась, и оттуда вышли шестеро. Не люди. Точнее, частично люди: бывшие мутанты, прошедшие через лабораторию минус седьмого уровня и вышедшие оттуда уже не совсем собой. Высокие, в обтягивающих чёрных тактических костюмах, без визоров и масок, потому что им маски были не нужны: лица были спокойны, неподвижны, как у жертв инсульта, и от каждого исходила тонкая остаточная мутация (Хосок ощущал её чутьём: один был мелкий пирокинетик, у второго какая-то форма ускорения, у третьего гравитационный сдвиг, четвёртого, пятого и шестого было не определить). Хван их обрабатывал, оставлял от мутаций только хвостики и сшивал поверх кибернетикой — они были усилены, но управляемы, и сейчас они шли к Тэхёну. — Хосок, — прошептал Тэхён, не открывая глаз. — Я не могу драться. Я держу Феникса. Если я её отпущу, мы все тут повторим опыт Хиросимы. — Я разберусь. Держи её. Хосок шагнул вперёд, и первый из шестерых поднял руку. Из ладони ускоренного пошла плотная волна сжатого воздуха, бьющая со скоростью звука, Хосока должно было размазать по бетону, как масло по тосту, но Чона на месте уже не было. Он телепортировался во время рывка волны, появился за спиной у ускоренного, и в момент материализации высвободил кинетическую энергию направленного удара. Энергия вышла через его правую ладонь и прошла сквозь грудную клетку противника, выбив наружу позвоночник через грудину, ускоренный осел на пол остатками сырого мяса, и Хосок, не глядя, телепортировался дальше. Второй, пирокинетик, выпустил из ладоней узкий жгут пламени, Чон появился сбоку, поднял руку (на которой блестела бронированная перчатка со встроенным теплоотводом, ещё одно изобретение Намджуна), поймал жгут на ладонь, и тепло утекло в перчатку, гася огонь у самого источника. Пирокинетик удивлённо моргнул, этого мгновения Хосоку хватило, чтобы телепортироваться внутрь его горла снизу: у пирокинетика голова отделилась от тела и подпрыгнула, как мяч, и мутант, появившийся уже снова в исходной точке, видел эту голову лишь краем глаза. Третий, с гравитационным сдвигом, повёл рукой, и Хосока придавило к бетону невидимой массой в пять тонн, рёбра у него хрустнули (два сломались сразу), позвоночник прогнулся, и в эту секунду Чон понял, что не сможет телепортироваться, потому что для прыжка нужно мысленное усилие, а под пятью тоннами мысль не складывается. Он закашлялся, в глазах у него потемнело, и третий шагнул ближе, не торопясь. И в этот момент пришёл Намджун. Намджун, который по плану должен был сидеть в фургоне в трёх кварталах от кафе и мониторить частоты, который никогда не выходил в поле в боевой режим, потому что его мутация не считалась боевой, оказался на верхней площадке Намсанской башни в зимней куртке, в очках, поправил их пальцем, и поднял ладонь в сторону гравитационного. Гравитация выключилась. Не уменьшилась, не ослабла, выключилась: Намджун погасил у мутанта частоту сдвига, антифазной волной, точно в противоход, и враг замер с поднятой рукой, не понимая, почему его дар перестал работать. Хосок выдохнул, телепортировался ему за спину и закончил начатое. Трое оставшихся выхватили оружие: короткоствольные автоматы, видимо предусмотренные на случай, если кибернетика не сработает. Намджун выпрямился, снова поправил очки и сделал то, чего никогда не делал на людях: он направил ладонь в сторону всех троих сразу и погасил у них частоту сердечного ритма. Не остановил сердца в ноль, рассинхронизировал их с собственным ритмом тел, на шесть-семь секунд, после чего сердца восстановят работу автоматически. Но в эти шесть секунд троица перестала держать оружие, начала задыхаться, осела на бетон, хватаясь за грудь, и шесть секунд оказалось достаточно, чтобы Хосок завершил миссию: три телепортации, три трупа. Кровь на белом снегу площадки Намсана выглядела, будто кто-то здесь только что разлил несколько литров краски для китайского нового года. — Хосок, — сказал Намджун ровным голосом, проверяя пульс на собственной шее (он его тоже немного просадил, отдача), — у тебя ребра сломаны. — Знаю. Намджун-хён, иди сюда и помоги мне с Тэхёном. — Он жив? — Пока да. Они оба подошли к Тэхёну, который стоял на коленях, и кожа у него уже не светилась изнутри, а сходила слоями, как у обгоревшего третьей степени, регенерация еле успевала, и под её тонким новым слоем тут же образовывался новый ожог. Тэхён открыл глаза, и они были фиолетовые до белков. — Хосок, — сказал он, и в голосе была усталость на тоне. — Зови Чимина. Я её перелью обратно. У меня минута. Намджун уже звонил по защищённому каналу. Чонгук в парке услышал, поднял Чимина (тот пришёл в сознание десять минут назад, был слаб, истощён, с янтарный глазами, без черноты, но слышал внутренним ухом, что Феникс зовёт его обратно). Хосок выдернул Чимина из рук лидера и перенёс на крышу. Когда Чимин и Тэхён соприкоснулись ладонями (просто, без церемонии, без слов), Феникс, всё это время висевшая в груди Тэхёна, как раскалённый шар, плавно, как очень умное животное, перетекла обратно через пальцы, запястья, локти, плечи. Тэхён сразу осел на бетон, лицо у него стало серое, всё в чёрных подтёках от собственной крови и обгоревшей кожи. Регенерация заработала на полную, восстанавливая слой за слоем. Чимин, наоборот, медленно встал, глаза у него были тёмные, но уже не угольные, с прожилками янтаря, и он впервые за три года ощутил, как может прижать Феникса, как кошку в угол, тяжёлым телепатическим колпаком. Это была новая способность, не активировавшаяся до сегодняшнего дня — он узнает её свойства позже. — Хосок-хён, — сказал Чимин. — Забери нас. Сначала Тэхёна. Хосок исчез с Тэхёном на руках. Чимин остался один на верхней площадке Намсанской башни, в окружении шести истекающих кровью тел; декабрьский ветер хлестал его по щекам, под ним горели миллионы огней Сеула, и где-то среди этих миллионов он чувствовал телепатически одну одинокую красную точку: окурок Юнги в Инчхоне. Чимин её не видел физически. Но чувствовал глубиной собственного сознания. — Скоро буду, — прошептал он в ветер. И через минуту Хосок забрал и его.

***

Инчхон, цех номер четырнадцать. 17:38

Мин просидел на тухлом бетоне потеряв счёт времени, в голове горели всполохи воспоминаний прошлой жизни, или, правильнее будет сказать, жизней? Рефлексия заняла так много времени, что казалось, будто мышцы уже задеревенели, превратились в сухой хворост и перестали ощущаться свобственной плотью. Каждые три часа в голове начинали проскальзывать подозрения о внедрении чужого в свою голову — ему это было бы не в новинку, каждый третий хер пытался имплантировать в мозг новую программу, из-за чего собственное тело зачастую казалось не своим, а с авторскими правами и эмбарго. Однако в этот раз ощущения были другими: тело реагировало на останки брата, мелькающие то тут, то там лакированные образы в подкорке не давали встать и бежать на помощь команде, заставляя тревогу в груди расширяться с каждым часом, а руки были способны лишь на непрекращающееся обгладывание заусенцев в акте каннибализма и олицетворения фразы «мысли жрут». Конечно, веры человеку в наушнике не было — понятно было изначально, что маленький череп служил лишь отвлекающим манёвром, и ждать других подачек смысла не было. Надо уходить. Юнги понёс ящик с черепом брата к воротам цеха, когда из темноты по периметру вышли восемнадцать человек. Они стояли в полукольце, на расстоянии метров двадцати, в одинаковых чёрных тактических костюмах, восемнадцать стволов одновременно повернулись в его сторону. Хван оставил его охранять. Хван понимал: если Юнги не примет правила игры и не останется в цеху, ему нужно не дать вернуться к Чимину; восемнадцать человек, по его расчётам, должны были задержать одного Росомаху минимум на двадцать минут, а двадцати минут «Генезису» хватило бы, чтобы добить Феникса в Хондэ. — Логан, — сказал старший, видимо, командир отряда, в наушнике в правом ухе и со спокойствием, с каким говорят люди, никогда не дравшиеся с настоящим хищником. — Сложи когти, отдай ящик, идём с нами. Юнги поставил ящик на пол, аккуратно, чтобы череп внутри не сместился. Снял куртку, повесил её на торчащий из стены ржавый штырь. Закатал рукава майки. — Парни, — сказал он тихо, и голос у него был не злой, а почти ласковый. — Я надеюсь, вы успели попрощаться с мамами. — Логан… — Я вам говорю это сейчас, чтобы вы успели подумать о них. Времени у вас полминуты. Однако полминуты он им не дал. Зверь, поднявшийся в нём после того, как он увидел череп Минсу, не нуждался в разогреве, зверь был не свежим, он был набравшим за полтора века голод. Юнги шагнул вперёд, и прогремел первый выстрел: пуля прошла через левую ключицу Росомахи, насквозь и улетела в темноту, но Мин не остановился. Шёл, наоборот, ускоряясь. Восемнадцать стволов открыли беглый огонь, и в Юнги вошло сорок две пули за следующие восемь секунд: в грудь, в живот, в бёдра, в плечи, две в лоб, адамантиевый череп выдержал без пробития, пули размазались о кость и улетели рикошетом в потолок. Из ран хлестала кровь, тут же затягивавшаяся, и Юнги шёл сквозь огонь, как сквозь летний дождь, и улыбался. Дистанция до первого врага сократилась до двух метров стремительным прыжком дикого зверя. Юнги выпустил все шесть когтей. Первый удар нанёс снизу вверх, под рёбра, в диафрагму, через сердце, коготь вышел из спины командира со стороны лопатки, вместе с куском левого лёгкого. Юнги дёрнул когтем вбок, и грудная клетка раскрылась, словно сундучок, командир рухнул ничком, а Мина уже не было рядом — он метнулся ко второму, ближнему справа. Второму он перехватил автомат за ствол, дёрнул на себя, тот потерял равновесие, и Юнги провёл когтями левой руки горизонтально на уровне горла: три глубокие борозды, артерии разорваны, голова держится на позвоночнике и кусках мышечной ткани. Кровь хлынула фонтаном, и зверь шагнул через падающее тело. Третий и четвёртый стояли в паре, в полутора метрах друг от друга, Юнги прыгнул между ними, провёл правой рукой направо, левой налево, раздался скрежет металла скрещенных когтей, и солдаты упали замертво уже без голов. Пятый успел достать дробовик и выстрелил в упор — Мин встретил выстрел плечом, дробь вошла в мышцу, разорвала её на ленты, выпустила наружу куски мяса и кости (плечевая кость, армированная адамантием, не пострадала), и Юнги ответил коротким ударом когтя сверху вниз через темя пятого: мозг лопнул, как переспелый помидор. Шестой бросил оружие и побежал. Зверь дал ему пробежать пять шагов, потом метнул в спину выломанный из стены кусок арматуры, который пятый успел повалить на пол ударом своего падения. Арматура вошла шестому между лопаток и вышла из груди, пригвоздив его к колонне в углу цеха. Тот повис на ней, дёрнулся два раза и затих. Седьмой, восьмой, девятый успели сгруппироваться и открыли огонь длинными очередями, Юнги двигался зигзагом на четвереньках, и пули входили в него, выходили, не успевая сделать вред больший, чем шум. Добравшись до первой цели, он провёл когтем диагональ от правого бедра до левого плеча, разрезав тело напополам; на восьмом сверху вниз через голову; на девятом снизу вверх через подбородок до самого темени, и когти вышли через макушку. Десятый бросил автомат, выхватил нож и попытался бить в ближнем — ошибка, большая и жирная. Юнги поймал его руку за запястье, сжал, кость хрустнула, нож выпал. Росомаха поднял его за горло, словно куклу, и впечатал спиной в бетонную колонну с такой силой, что в ней образовалась трещина, а у солдата позвоночник перестал быть единым целым, рассыпавшись в крошку. Трое наёмников попытались отступить и расстреливать мутанта с дистанции. Юнги поднял с пола корпус автомата (тяжёлый, килограммов десять с боекомплектом), размахнулся и метнул его, как камень из пращи — автомат врезался одиннадцатому в грудину, пробил её и вышел из спины, унося с собой кусок сердца. Минус ещё один. Двенадцатый поднял дробовик, но Мин уже был возле него; оружие не выстрелило, потому что Юнги отрубил руку одним движением выше локтя, рука с дробовиком упала на пол, и лицо опонента было разрезано вертикально — пять рваных полос от лба до подбородка. Тринадцатый успел отбежать и попытался скрыться в боковом коридоре; Юнги догнал его в три быстрых прыжка, прыгнул на спину, обхватил ногами с двух сторон, как в джиу-джитсу, и провёл когтем поперёк горла. Тело рухнуло под ним. Оставались пятеро. Они отступили к воротам и попытались закрыть их за собой, но Юнги уже был там — он встретил их в воротах и работал тремя короткими движениями каждые две секунды. Четырнадцатого — в живот, вынув кишечник наружу. Пятнадцатого — в шею. Шестнадцатого — в подмышку, через лёгкое в сердце. Семнадцатого — в висок. Восемнадцатого, последнего, он схватил за грудки, поднял на уровень своих глаз и тихо спросил запыхавшись: — Кто вами командует? — Х-хван, доктор Х-хван… — Адрес. — Каннам… башня… сорок шестой… клиника… — Спасибо. Юнги аккуратно положил восемнадцатого на пол. Тот дрожал, а на штанах начало темнеть пятно в зоне паха. — Можешь идти, — с хрустом вставив выбитое плечо на место, снова обратился к нему мутант. — Куда?.. — Куда хочешь, главное — не домой. Хван убьёт всех, кого ты знаешь, как только узнает, что ты сдал адрес. Иди в полицию или в посольство. На своих двоих, бегом. И оставшийся в живых последовал совету, ему больше ничего другого не оставалось. Юнги, весь в крови, причём не своей в большинстве, повернулся к ящику, поднял его аккуратно, и в наушнике раздался голос Хосока: — Хён, мы забрали Чимина. Он в порядке. Мин вытер лицо тыльной стороной ладони, размазав по щеке чужую кровь, и не ответил, только двинулся к выходу, неся ящик. Цех, в котором он только что положил восемнадцать человек за две минуты сорок секунд, остался за спиной с особым запахом массовой бойни: железо, тёплая кровь, разрезанная брюшная полость, опорожнённые мочевые пузыри. Снег снаружи шёл крупными хлопьями, оседая на тёмные волосы.

***

Флэшбэк. Ким Сокджин, Сеульский университет искусств, 2014 год.

— Знаете, что самое страшное в искусствоведении? — говорил Ким Сокджин студентам, поднимая указательный палец. — Вы перестаёте видеть картины. Вы их анализируете. А это не то же самое. В аудитории было сорок шесть студентов. Из них девять девушек были тайно влюблены в преподавателя Кима Сокджина, как и шесть юношей той же группы (Корея в этом отношении гибче, чем принято считать, особенно в Сеульском университете искусств). Из них один мерзкий староста, вечно лезущий под залупу к молодому профессору с дебильными вопросами. А тридцать остальных — обычные студенты, пришедшие, потому что курс «Феноменология восприятия в изобразительном искусстве» был зачётным, а зачёт у Ким Сокджина считался лёгким. Преподавателю было двадцать четыре года. Он только что закончил аспирантуру и преподавал второй семестр. Такой молодой, даже младше некоторых своих студентов из вечернего отделения, и иногда неловкость заставляла его говорить громче, чем нужно, поправлять очки чаще, чем нужно. — Возьмём Вермеера, — продолжал он. — «Девушка с жемчужной серёжкой». Что вы видите? Студенты смотрели на картину, передаваемую через проектор на шершавую стену. — Девушку, — сказала одна. — Серёжку, — сказал другой. — Свет, — сказала третья — та самая, которую он замечал, потому что она единственная всегда видела больше, чем остальные. — Свет, — кивнул Сокджин. — Да. Но какой? — Жёлтый. — Не совсем. Жёлтый — это упрощение. На самом деле там есть жёлтый, есть тёплый-белый, есть синий в тенях. Зелёный — на куске тюрбана. Свет у Вермеера — это спектр. Спектр — это и есть искусство видеть. Глаз видит спектр. Мозг сводит всё к одному. Вермеер рисует мост обратно от мозга к глазу. Студентка в третьем ряду что-то записывала. Сокджин её не замечал: ему не до этого было. Он стоял у экрана, и в его собственной голове разворачивалось нечто странное. Он смотрел на «Девушку с жемчужной серёжкой» в проекторе и видел свет не так, как видели студенты. Он видел, что свет на щеке девушки идёт под углом тридцать два градуса от вертикали. Он видел, что зрачки её отражают левое окно мастерской, видел, что в углу серёжки есть микроскопический блик, повторяющий силуэт самого художника, склонившегося с кистью. Он видел, что свет, который у Вермеера льётся ниоткуда, на самом деле идёт со стороны зрителя — то есть, со стороны его, Сокджина, — и что если он шагнёт сейчас вперёд, к экрану, свет на щеке девушки сместится. Что он и решил сделать. И свет на щеке девушки сместился. На два градуса вправо. Никто этого не заметил, кроме той же студентки в третьем ряду. Той, которая видела больше остальных. Она перестала писать в тетради, подняла голову и посмотрела на Сокджина с очень странным неопределённым выражением, как смотрят на человека, на которого только что упала люстра, но он даже не среагировал. Ким шагнул назад. Свет вернулся. Он шагнул вбок, а свет ушёл за девушкой. Он закрыл рукой собственный лоб — и свет с щеки исчез. И тут он понял. Вся аудитория, замерев на полсекунды, тоже что-то почувствовала, потому что в воздухе вокруг Сокджина пошла рябь, словно над раскалённым асфальтом в июле. Воздух дрожал, он — Сокджин видел совершенно ясно — был полон спектра. Цветные нити шли от каждой лампочки в аудитории, от каждого солнечного блика на окне, от каждого глаза каждого студента (потому что глаза тоже отражают свет), от каждого блестящего ноутбука. Эти нити переплетались в гигантский трёхмерный гобелен, и Сокджин видел его отчётливо, мог потрогать. Он поднял руку, медленно, как во сне, и захватил пальцами одну из нитей. Голубую. Идущую от его собственных очков, от отблеска линзы. И потянул. В аудитории погас свет. Все ахнули. Кто-то взвизгнул. Кто-то засмеялся нервным смешком. Староста-шахматист сказал: «о, господи». Сокджин стоял у проектора и держал в кулаке свернутый клубок света. Тёплый. Шелковистый. Живой. Он разжал пальцы. Свет вернулся. В аудитории все ещё было тихо. Однако Сокджин продолжил лекцию как ни в чём не бывало, не обращая внимания на быстро метнувшуюся к выходу добрую половину учащихся. И только через сорок минут, после звонка, когда все разошлись, кроме той девушки из третьего ряда, которая собирала свои вещи в сумку очень медленно, специально, чтобы не уйти, — Сокджин сел на стул у экрана и закрыл лицо руками, он понял: всё, что он сейчас делал в жизни — диссертацию о Вермеере, статью о Караваджо, лекции о свете в живописи нидерландского барокко — всё это уже бесполезно. У него теперь не теория света. У него теперь свой собственный свет. Девушка из третьего ряда подошла к нему, села рядом. Молчала минуты три, потом сказала: — Профессор. Если вам понадобится поговорить с тем, кто видит то же, что и вы, найдите меня. Я учусь в Институте Чарльза Ксавьера, сеульский кампус. Меня зовут Чэрин. Через три недели Ким бросил работу, через пять улетел в Нью-Йорк, через год вернулся в Сеул уже как Призма. Мать, узнав, что её гениальный сын-искусствовед бросил науку ради «частной исследовательской лаборатории», плакала в их домашнем буддистском уголке три ночи и не разговаривала с ним полгода; помирились они только в день, когда Сокджин привёз ей в Сувон репродукцию Вермеера в раме и сказал: «мама, теперь я делаю с этим то, что у обычных искусствоведов не получается. Я делаю это вживую». Мать посмотрела на репродукцию и заплакала вновь.

***

База «Чёрный архив», медотсек. 19:14

Тэхён лежал на медицинской кушетке, голый по пояс, с капельницей в локтевой вене. Над ним стоял Сокджин в халате и рассматривал ожоги на его груди через специальную лупу. Регенерация работала на пределе, но местами не успевала, кожа была неровная, в красно-розовых пятнах, как у обгоревшего в пожаре. — В следующей жизни хочу родиться Молнией МакКуином, чтобы меня расстаскивали на мемы про мамок. — У тебя всё нормально, — сказал Сокджин. — Но я тебя на ночь оставлю под капельницей: тебе сейчас нужно много жидкости. Однако твой бред вшивой псины я не смогу вылечить. — Хён, у меня в ванной есть пиво. Чем не жидкость? — Тэхён. — Шучу, лучше виски. — Тэхён. — Хён, я ведь заслужил. Ким был сильно старше Сокджина, но никого не смущало такое обращение к младшим. «Каждому иногда хочется почувствовать себя хёном, я лишь выполняю функцию социального эскорта». Социального ли? «Грубо.» — Заслужил, — кивнул Сокджин. — Очень. Вечером занесу, только сейчас полежи без глистов в заднице. Сокджин вышел, выключив верхний свет. Остался только тонкий ночник у изголовья. Тэхён закрыл глаза. И сразу же в комнату вошёл Чонгук. В одних трениках и без футболки. В руках — два стакана и бутылка «Yamazaki», та самая, что вчера ночью Ким открыл для Чонгука. Бутылка ещё была полна на три четверти. Чонгук тихо закрыл дверь, прошёл к кушетке, сел на край. — Хён, — сказал он. — Ты как? — Я как из жопы, малыш. Прям только что вылез. Ещё подмыться не успел. — Тэхён. — Это образно. Я же все еще пахну сексом? — Ага, анальным, — прыснул Циклоп. Чонгук поднёс стакан к губам Тэхёна. Тот, не беспокоя капельницу, наклонил голову, обхватил губами край стакана. Выпил. Поморщился, но не от виски, а от того, что в шее у него что-то ещё болело. — Не жизнь, а смазка, — блаженно сказал Ким. — Ещё? — Ещё. Вторая порция пошла легче. После третьей у Тэхёна в глазах появилась знакомая шальная искорка, Тэхён смотрел на лидера снизу вверх с того особого тактического угла, который наёмник видит, лёжа на спине: ноги, бёдра, грудная клетка, шея, и только потом, последним этажом, лицо. Тэхён видел его целиком, без визора, формы и защитной формальной строгости, в которых Чонгук обычно ходил по базе. Кожа у него была золотая, чуть смуглая, с тонким следом ремня визора через переносицу — когда-то ремень тёр сильнее, и след остался памятью кожи на полтора миллиметра шрама. Плечи широкие, левое чуть ниже правого, потому что в прошлом году Чонгук вывихнул ключицу на миссии в Тэгу и зажил криво. На правой ключице чёрная татуировка, маленькая, единственная — два иероглифа, которые Тэхён за три месяца так и не успел прочесть и не спросил. Под рёбрами справа едва заметная ямка от пули, прошедшей навылет где-то на одной из ранних миссий — Тэхён не знал про них. Дальше всё было закрыто тканью. Тэхён, оглядев это всё, мысленно констатировал, без иронии и без лирики: «Если он сейчас не придвинется, я выдерну капельницу и сделаю это сам». Чонгук, словно услышав, немного протащился задницей по покрывалу. — Я слышал ваш разговор в кафе, — сказал Тэхён бесстрастно. — Вы разбежались? Чон замешкался: — Я не знаю, как это объяснить. — И не надо. Иди сюда. Чонгук замер. — Серьёзно? — Конечно. У меня сегодня в груди жила тысячелетняя космическая сущность. Я заслужил постельную сцену. Возможно, две. Возможно, целую главу. И Чонгук, ночью мотылявшийся на простынях наёмника, утром получивший от Чимина прощание, днём прошедший через бойню в кафе, вечером впервые за два года живший в реальности, где никто на нём не висел обязанностью, наклонился и поцеловал Тэхёна. Ким поднял свободную руку, положил Чонгуку на затылок, притянул, углубил. Губы старшего были сухие, потрескавшиеся от того, что он сегодня дышал огнём — у Чонгука влажные, тёплые, с привкусом алкоголя, и встреча их уст была не нежной, а голодной, наглой, как у двух людей, наконец-то получивших разрешение на чувства. — Чат, это реально? — Тэхён, — выдохнул Чонгук в его рот. — Ты опять с кем-то разговариваешь. Ким заткнулся сразу: «бедный Чон, вечно его любовники пиздят во время секса не с ним, долой это тотальное неуважение». Тэхён постарается отключиться ненадолго. Чонгук опустил руку на грудь Тэхёна — обходя бинты на свежих ожогах, обходя пластыри, нашёл голое место, провёл ладонью. У Тэхёна было сильное по-наёмничьи тело: плотное, поджарое, с мышцами, расположенными так, как у людей, которые много дрались, а не ебут чугун в зале. На животе, под рёбрами, тонкий шрам, оставленный лет десять назад в одной давней разборке. Чонгук провёл по этому шраму большим пальцем. — Что ты делаешь? — Хочу тебя запомнить. — У тебя такая же привычка с Чимином была? Хотя нет, не отвечай, боюсь, к моим сексуальным замашкам может ещё что-то добавиться. Чон опустился ниже, поцеловал ключицу, прошёл языком по соску. Тэхён выдохнул через зубы. Чонгук задержался: он, как выяснилось, очень любил соски, у него был отдельный фетиш, который Чимин почему-то не очень одобрял (ему было щекотно), и Чонгук этот фетиш в их тандеме сублимировал. С Тэхёном была полная свобода, наверное, это и послужило первопричиной того странного ёмкого секса в Пусане полгода назад, послужившая началом постоянных постельных сцен с участием занятого мужика-ублюдка и невменяемого психа. Сейчас Чонгук вытаскивал из своей головы всё то, что у него за два года накопилось в графе «нельзя» с телекинетиком. Он прикусил сосок. Тэхён ахнул громко. И в коридоре в этот момент Сокджин, идущий с бутылкой воды для Кима, услышал этот звук и резко развернулся обратно. Сокджин был в ахуе, но его тонкий, тактичный нрав не позволил войти в комнату. Он молча развернулся и вернулся к себе, отправил Чонгуку смс: «Я тебе оставлю воду на пороге, не выходи в общий душ ближайший час, я предупрежу Намджуна, чтобы он подождал. С регенерацией не переборщи. Сокджин-хён». Чонгук это сообщение прочитал на следующее утро. И покраснел так, что Сокджин ещё неделю не мог смотреть ему в глаза за завтраком без хихикания. А пока — пока Чонгук тянул трусы Тэхёна вниз вместе со штанами, обходя капельницу с осторожностью сапёра. Тэхён под трусами был тоже сложно устроенным — со шрамами, которые шли через бёдра и доходили почти до паха, но сам, что называется, «инструмент» оказался нормальным, и даже более чем. — Дорогой читатель, — мысленно протянул Тэхён, забыв, что обещал отключить виртуальных друзей, — у меня к тебе странный вопрос. Ты не против, если я тут немножко похвастаюсь? У меня всё-таки регенерация шестого уровня. Это, среди прочего, означает, что… — Тэхён, — Чонгук поднял голову. — Молчу-молчу. Не представляю, как бесит постоянно быть не наедине во время секса, прости. И Чон, который три недели назад на брифинге так покраснел, когда профессор Мун упомянула вскользь слово «эрекция» применительно к биологической реакции на телепатию, что у него визор запотел, — этот Чонгук опустил голову и взял Тэхёна в рот. Полностью, без раскачки и предисловий. — Бля-я-я-ять, — выдохнул Тэхён, и в этот момент показалось, что даже его регенерация на секунду отключилась, потому что мозг переключился полностью на одну точку. — Чонгук-Чонгук-Чонгук… Чонгук поднял глаза, без визора они были тёмные и опасные, как ночное море. И снова опустил голову, но в этот раз пошёл медленнее, и Тэхён, привыкший к быстрому всему в своей жизни — быстрой регенерации, быстрому насилию, быстрому сексу с кем попало в подсобках клубов, — Тэхён впервые за десятилетие испытывал не быстрый секс, а медленный, тёплый, с человеком, который, как выяснилось, не просто залез ему в уретру, а почему-то оставлял следы на заштопанном сердце. Это было новое ощущение, и Тэхён не знал, какими отделами серого вещества его обрабатывать. Чон залез на кушетку. Она была не очень широкая — для одного человека под капельницей, — но они уместились. Тэхён лежал на спине, Чонгук сел на него верхом, аккуратно, обходя катетер. — У тебя есть… — начал Чонгук. — Тумбочка. Верхний ящик. Сокджини-хён заботливый, у него везде запасы. Чонгук открыл тумбочку. Действительно — в верхнем ящике лежала маленькая баночка лубриканта на водной основе и пачка презервативов в нетронутой упаковке. Видимо, Сокджин ставил их везде «на всякий случай», потому что после одной истории три года назад, когда два курсанта-мутанта сделали друг другу неосторожный разнополый инцидент с побочкой, Ким лично пробежал по всем комнатам и тумбочкам с пакетом из аптеки. С тех пор у них во всех тумбочках на базе лежало по две пачки. (Сокджин этот инцидент отказывался комментировать, но Тэхён понимал, что ЗППП капельницами хуй вылечишь). Чонгук взял лубрикант, достал презерватив, снова медленно сел под чужими коленями — и Ким ахнул, потому что эта картина ему сейчас, оказывается, была нужна больше, чем он сам это осознавал. Чон, влажный от пота, садился прямо меж ног. — Хён, — выдохнул Чонгук, опуская бёдра. — Я буду медленно. И не соврал. Тэхён, лежа на спине на медицинской кушетке базы «Чёрный архив», с капельницей в локте, с ожогами на груди, фиолетовым отсветом в зрачках, который ещё не до конца ушёл после Феникса, смотрел вверх на лицо парня, и думал: «вот сейчас, в эту секунду, я, кажется, наконец-то понял, ради чего я регенерирую. Раньше я регенерировал, потому что не умел не. Сейчас я это делаю, чтобы быть тут. Сейчас. Целым. Для него». И когда Чонгук наклонился вперёд и поцеловал его губы — глубоко, со слюной, со вкусом виски, со вкусом долгого, длинного, обоюдного «хочу» — Тэхён закрыл глаза. И открыл только когда почувствовал движение снизу. Боль от внештатного вторжения ощущалась фоновым шумом, куда интереснее было смотреть на выпирающие вены, отчётливо следующие маршрутом к завитым лобковым волосам, Чон брал его медленно, со вкусом, с чавкающими поцелуями по всему телу, ускорялся к концу, работая на манер неустающей секс машины, забивавшей смазку и предэякулят в глубину тэхёнова нутра, заставляя биться в конвульсиях от струйного удовольствия и забрызгивать спермой своё же лицо.

***

Чонгук лежал у него на груди, тяжёлый и тёплый, и дышал спокойно. Капельница капала в таком же ровном ритме, за окном медотсека шёл снег. И где-то в коридоре, Тэхён это слышал краем уха через тонкую стену, Чимин шёл по бетону босиком в одной футболке к чужой комнате. «Дорогой читатель, — мысленно сказал Тэхён, не открывая глаз, — самая опасная глава этого фика начинается прямо сейчас в коридоре. Ни я, ни Хор, ни Хван даже рядом не стоят. Чимин идёт к Юнги. Однако я туда не полезу — для меня это слишком. Дальше ты сам по себе». Чонгук во сне обнял его крепче, и Тэхён канул в пелену морозного сна.