пепел феникса

База «Чёрный архив», грузовой ангар, минус первый уровень, 19:47

Юнги вошёл через грузовые ворота, минуя пропускной пост, что по приказу Намджуна стоял напичканный охраной с автоматами, снятыми с предохранителей. Намджун, увидев на чёрно-белой картинке камеры силуэт Росомахи, бредущий через снежное поле, словно зверь с битой стороны облавы, негромко сказал главному в рацию: «пропусти его и не приближайтесь ближе пяти метров», в голосе не было ни приказного железа, ни сочувствия, было только очень глухое уважение, какое инженеры испытывают к старым атомным реакторам с просроченным сертификатом, и направлено оно было на конкретного мутанта. Юнги ступал по бетону, и снег под его берцами смачно чмокал, ведь подошвы были забиты спёкшейся, почти чёрной коркой, в которой угадывались осколки чужих рёбер, нити одежды и горький порошок сожжённого пороха. Вся эта кровавая обувная подкладка, попадая в тёплый воздух ангара, начинала вонять мясом, забытым на батарее, мясом из чужого живота, мясом, у которого ещё двадцать минут назад было имя. Юнги вони не чувствовал, как не слышат своего дыхания спящие; он шёл, обнимая обеими ладонями ящик, и где-то в скользкой и узкой пещере подсознания всё ещё дышал зверь — нажравшийся, лоснящийся, с распухшим брюхом, но уже снова поднявший морду в ожидании добавки, потому что для него сытость никогда не равна насыщению. В ангаре его уже ждали. Чимин стоял у дальней стены — невысокий, светлый, тёплый, как жёлтая лампа в холодной прихожей, — в чёрной длинной футболке поверх спортивных штанов, и был он босой на ледяном полу, что в декабре означало бы для обычного человека либо подвиг, либо клиническое слабоумие, но Чимин ни тем, ни другим не отличался: сегодня Феникс дала знатную порцию лавы, прокатила её по всему телу, и после такой процедуры температура бетонного пола ощущалась примерно как теплая вода в купели, куда не страшно опустить младенца. Волосы у него ещё сочились влагой после душа и ложились на лоб мокрыми золотыми заплатками. — Хён, — сказал Чимин тихо, и одно это слово в пустом ангаре прозвучало как удар колокола. Юнги остановился метрах в трёх. Дальше не шёл. Но не из вежливости и стеснения, просто потому что подходить ближе с тем количеством чужой жизни, какое было по нему тонким слоем размазано, означало бы испачкать Чимина — ему и без этого грязи хватает. — Ты в порядке? — спросил он коротко, и в этой короткой хриплой фразе уместилась вся его выработанная за полтора века нелюбовь к лишним словам. — Живой, — сказал Чимин. — Болит затылок, в остальном всё хорошо. Тэхён лежит под капельницей, Хосок пьёт какую-то дрянь, морщась так, будто у него во рту вся китайская медицина одновременно. Намджун допивает уже седьмой кофе и держит веки руками. Сокджин-хён варит куриный бульон, а Чонгук… — Чимин выдержал крохотную паузу, отмеренную с аптекарской точностью, — Чонгук тоже в норме. У него рука пробита собственным выстрелом, но скоро затянется, я уверен. — Хорошо. Юнги поставил ящик на пол. Поставил осторожно, как спящего ребёнка в кроватку — и это была единственная нежность, оставшаяся у него за весь вечер, и он её отдал не Чимину, а коробке. — Это…? — спросил Чимин, хотя знал ответ кожей, костями, потолком черепа, потому что телепатия его сегодня выключилась не до конца, а лишь приспустила шторы, и сквозь щели валил такой густой свет от Юнги, что не считать его было невозможно. — Останки моего брата, Минсу. Хван прислал его мне как открытку с приветом, чтобы я остался в Инчхоне и не пришёл к тебе. Чимин шагнул через эти три метра, и плевать ему было на чужую кровь, плевать на чёрный полумесяц гари у Росомахи под скулой, плевать на сладковатый запах человеческих кишок, висевший на куртке невидимым шарфом; он шагнул и просто положил ладонь Юнги на грудь — туда, где, если копать сквозь рёбра, адамантий и три слоя засохшей крови, можно нащупать сердце, которое у Мина после Окинавы Чимин однажды уже трогал краем телепатии и знал на ощупь: оно билось медленнее обычного, шестьдесят два удара в минуту в покое, чуть осторожнее, чем у других людей, словно боясь стереться окончательно. Сейчас оно стучало семьдесят, и под подушечкой большого пальца Чимин чувствовал каждый его удар, который будто отвечал ему: «здесь. здесь. здесь». — Хён, — сказал он. — Сделай для меня две вещи. — Слушаю. — Не беспокойся за Минсу. Мы его похороним. Не сегодня и не завтра — после того, как Хван перестанет быть глаголом в настоящем времени. Но похороним. У меня есть человек в управлении кладбищ Канвонской провинции, парень должен мне крупно. Я найду место рядом с твоей деревней, где должны были лежать ваши родители, если бы их кости остались. — А вторая? — спросил Юнги после небольшой заминки. — Останься сегодня со мной. Юнги молчал. Прижатый сверху серым потолком ангара, прибитый снизу запахом машинного масла и снега, втиснутый по бокам пустотой грузовых стеллажей, он впервые за вечер почувствовал, как в груди медленно сдвигается двадцатикилограммовый камень, который он за полтора века научился носить, как лёгкое — незаметно, в фоновом режиме, без жалоб. Камень сдвинулся не до конца, не до пола, не до облегчения, а ровно на половину сантиметра вправо, но и от этого Юнги выдохнул так, как не выдыхал последние двадцать лет — до самого донышка, до пустого живота, до того ясного звенящего ничего, что бывает в горном воздухе на рассвете. — Чимин-а, — сказал он наконец. — Что? — Спасибо. Они стояли в ангаре ещё секунд тридцать, и в этом молчании было сказано больше, чем за тысячу совместных миссионных рапортов, и оба знали, что вслух всё это пока не сложится. В этой паузе Юнги, краем своего рысьего зрения, конечно, заметил тёмное пятнышко на ключице Чимина — засос, аккуратный, свежий, ещё не пожелтевший, под воротом футболки, — и Чимин это заметил тоже, но оба сделали вид, что являются великими слепыми. Юнги в эту ночь не сжимал тонких губ и не шёл на крышу. Он поднял ящик с останками брата одной рукой, а второй забрал запястье Чимина — нежно, как берут руку фарфоровой статуэтки из дедушкиного шкафа, — и повёл его в сторону жилого блока. Юнги, не любивший в жизни почти ничего делать по чужой команде, в эту ночь готов был выполнить и команду «дышать», лишь бы Чимин не убрал ладонь с его груди слишком рано.

***

База «Чёрный архив», комната 241. 21:08

Комната Юнги выглядела прямо клишировано: в ней не было ничего лишнего, и эта нехватка лишнего была не аскетизмом, а гигиеной — лишние вещи в его комнате не приживались, как не приживаются домашние цветы у моряков. Кровать односпальная, серое шерстяное одеяло, натянутое по-армейски. Тумбочка, на ней одна жестяная пепельница с трещиной по борту и одна фотография в простой деревянной рамке: чёрно-белый снимок, выцветший до оттенка сепии, на котором молодая женщина с двумя мальчиками на коленях смотрит в объектив без улыбки, потому что в тысяча девятьсот пятом улыбаться в объектив было не принято — фотография стоила дорого, и улыбка считалась неуважением к такому моменту. Шкаф у стены, в нём шесть чёрных футболок, выровненных по одной линии, четыре пары джинсов, две кожаные куртки и одна белая рубашка на крайний случай — чьей-нибудь свадьбы или собственных похорон. На стене ничего, кроме маленького тёмного креста, деревянного, кустарного, оставшегося от ванкуверской старушки. Чимин усадил Юнги на табурет, налил в эмалированный таз тёплой воды, добавил немного жидкого мыла. Юнги снял куртку, повесил на спинку. Снял майку, бросил в угол. Чимин завороженно смотрел на открывшийся ему вид. — Хён, а что за шрам в форме бесконечности? Я его раньше не видел. — Это от вилы, — сказал Юнги. — Сельскохозяйственной. Сосед, узнав, что я в свои сорок три выгляжу на двадцать, решил, что я связался с тёмными силами, и попытался это решить руками — точнее, рогатиной. Я зарос, а сосед уехал в Мукден через три дня и в деревню больше не возвращался, поэтому я никогда не узнал, понял ли он, что был прав насчёт тёмных сил. — А ты? — Я остался. Дома меня всё равно никто не ждал, даже соседская курица, и та подохла на той же неделе от глистов. Чимин не отреагировал, он намочил мочалку, отжал, и стал мыть Юнги плечи — медленно, без спешки, с аккуратностью, ведь трогал чужое тело впервые, понимая, что второго раза, возможно, не будет, а третьего и подавно. С плеча в таз сходила тёмно-рыжая струя, и вода в нём за тридцать секунд становилась цвета крепкого чая; Чимин выливал её в раковину, наливал свежую, и комната наполнялась тонким ароматом — мыло, влажная сталь шрамов, остаточный запах пороха, чуть-чуть гари, и поверх всего этого — едва уловимый, чужому носу непонятный, мокрый дух самого Юнги, тот, что бывает у людей, проживших столетие, у бумаг, пролежавших слишком долго в чужих архивах, у книг, не открывавшихся с похорон владельца. — Хён, — сказал Чимин после третьей смены воды. — Хосок мне сказал, что в Инчхоне у тебя глаза были золотые. Он сильно испугался. — Такое бывает. — И часто? — В последний раз — в семидесятом, в Алжире. До этого — в сорок третьем, в Маньчжурии. До этого — в двадцать первом, в Шанхае. Раз в двадцать-тридцать лет, по расписанию. Это называется по-нашему «беркут», по-английски — «берсерк». Когда я в таком состоянии, то не отличаю своих от чужих, как кипяток не отличает чашек. Не отличаю людей от мебели. И не отличаю Чимина от врагов. Это, к слову, главная причина, по которой я сегодня в кафе не пришёл. Чимин замер с мочалкой на лопатке Юнги. — То есть ты не пришёл, потому что боялся, что в «беркуте» ты можешь меня… — Да. — Хён. — Нет, — сказал Юнги мягко и без поворота головы перехватил Чимина за запястье, не давая ему отнять руку. — Не надо. Я три года живу с пониманием, что однажды мне придётся выбирать между «беркутом» и тобой. И я каждый день выбирал тебя. Сегодня выбрал «беркут», потому что тебя в Инчхоне не было. Если бы был — я бы стоял и принимал пули до конца боекомплекта. Это, может, и звучит как сценарий с пометкой «второсортно», но это правда. Чимин ничего не сказал. Он наклонился и поцеловал Юнги в висок — в седую прядь, которая появилась у него в тринадцать. Прядь была мягкая, тонкая, пахла мокрым волосом, и под губой ощущалась как зимний ковыль. Феникс в груди Чимина дёрнулась, но Пак её, не поворачивая головы, прижал новым телепатическим колпаком, который освоил час назад на верхней площадке Намсана; сущность, вздохнув, как старая жена, отвернулась к стене и сделала вид, что её здесь нет. Юнги под этим поцелуем сидел как под майским дождём — не двигаясь, ничего не объясняя, не пытаясь укрыться.

***

База «Чёрный архив», допросная камера, минус второй уровень. 22:14

В допросной горел один кварцевый светильник в углу — холодный, прозрачный, как медицинский спирт, и его свет падал на Чхве Ёнхо как на алтарную икону в провинциальной церкви: безразлично, ровно, без подсветки. Ёнхо лежал на медицинском столе, и от него с правого плеча в сторону кисти спускалась повязка, под которой, отсутствовала большая часть дельтовидной мышцы и хороший кусок ключицы — то, что выжег ему Чонгук собственным лучом сквозь пробитую ладонь. Регенерации у Ёнхо не было от слова «нихуя», и это означало, что правая рука теперь будет висеть мокрой тряпкой. Дверь открылась без скрипа. Намджун вошёл без папки, без оружия, без наручников, просто в своём чёрном свитере крупной вязки, в очках с тонкой металлической оправой, и в руке у него была фарфоровая кружка с горячим чаем, от которой к потолку тянулась тонкая прозрачная нить пара, как от свечки в храме. — Ёнхо-сси, — сказал он, и голос у него был тот самый, гасящий, который сам по себе понижал давление в радиусе двух метров. — Я Ким Намджун, видимся впервые, но друг о друге знаем достаточно. Я задам вам несколько вопросов. Вы можете не отвечать. В этом случае через десять минут сюда войдёт Чимин, и тогда отвечать вы будете уже не мне. Это, на минуточку, не угроза, а некое расписание, чтоб у вас была возможность спланировать собственный вечер. Чхве смотрел в потолок и молчал. — Хорошо, — сказал Намджун, сел на стул напротив, поставил кружку на пол у ножки. — Первый вопрос. Что такое «Хор»? Тишина в комнате стояла густая, как остывшее сало. — Второй. Где сейчас оперативный центр «Хора» в Сеуле? Тишина перевалила за минуту. — Третий. Сколько у Хвана таких, как вы, бывших учеников Чарльза, перешедших в две тысячи двенадцатом или позже? Ёнхо повернул голову, медленно и со скрежетом шейных позвонков. — Парень, — сказал он, и улыбнулся одной половиной рта, потому что вторая половина рта от боли в плече подняться не могла. — Я через две недели — труп. В обоих сценариях. Если я отвечу, Хван дотянется до меня даже через бетон вашей базы, у него внутри собственных стен есть способы. Если я не отвечу, придёт Росомаха, и я буду трупом через час. Скажи мне, какая разница, в каком порядке мои внутренности окажутся снаружи? — Разница, — сказал Намджун и аккуратно поправил очки указательным пальцем, — есть. Если ответите, я вас спрячу. У Института работает программа защиты свидетелей; она работает не на бумаге, а на живых примерах, и я вам сейчас назову имена трёх, что Хван пять лет ищет и не находит. Один из них — Хён Чхольсу, бывший главный охранник «Генезис-Тауэр», в две тысячи двадцать втором сдавший нам схему минус седьмого уровня. Хван считает, что он лежит в фундаменте новой парковки в Тхэныне. На самом деле он работает учителем корейского языка в маленькой школе в пригороде Торонто, женат на канадке филиппинского происхождения, у них шестилетняя дочь по имени Софи. У Хвана его файл закрыт под меткой «утилизировано». Намджун достал из кармана аккуратно сложенный листок, развернул, поднёс ближе. Ёнхо повёл по нему уцелевшим глазом, и где-то на втором имени у него дрогнул уголок рта — едва, на полмиллиметра, но Намджун, обладавший профессиональным чутьём к чужим колебаниям, эти полмиллиметра поймал и сложил в карман. — Хорошо, — сказал Ёнхо после долгой паузы, в которой между ним и Намджуном вибрировал тонкий комариный писк лампы. — Я расскажу. Не всё. Только то, что не отрежет мне голову в течение ближайших суток. На остальное мне нужны гарантии — на бумаге, с печатями Чарльза, и с проводником, готовым везти меня уже сегодня ночью. — Гарантии будут. Слушаю. Ёнхо начал рассказывать, и в эти двадцать минут он, не глядя на Намджуна, на потолок и на собственные пальцы, выстраивал перед ним такой свод, после которого вся архитектура, которую «Чёрный архив» три года называл «корпорацией Генезис Биотех под руководством одного психопата», вдруг оказывалась не зданием, а лишь крышей — крыша же эта прикрывала собой совсем другое здание, у которого было своё имя: «Хор», и «Хор» был не организацией, а скорее семиголосной фугой, в которой Хван вёл лишь первую партию, а дирижёр сидел в зале, и зал был далеко не в Сеуле. — «Хор», — сказал Ёнхо, — это семь человек. Они вживую не виделись уже много лет, координируются через закрытый протокол, который мне неизвестен — известно лишь, что протокол использует комбинацию квантового шифрования и шахматной мнемоники, разработанной в восьмидесятых одним советским перебежчиком, фамилия которого стёрта из всех баз данных, какие я когда-либо вскрывал. Хван — один из семи, ведёт биологическую партию, занимается мутациями и сосудами. Второй — Ватанабэ, японец, держит общак в Сингапуре, через цепочку фондов длиной в шестнадцать прокладок. Третья — немка, Хильда Шторм, политическое прикрытие в Европе, при ней два депутата Бундестага и один еврокомиссар. Четвёртый — американец, бывший АНБ, ушёл в частный сектор, отвечает за информационные технологии и постоянно меняет лица. Пятый, шестой, седьмой — для меня тёмные пятна. Имена их знает только Хван и не сдаёт никогда, даже под пыткой собственной паранойи. Если Хвана положить раньше, чем он успеет передать ключи преемнику, остальные четверо лягут на дно минимум на десять лет, пока не сформируют новый голос. И это, парень, — единственное окно, через которое в «Хор» можно ударить. — Их цель? — спросил Намджун. — Феникс, — сказал Ёнхо, и одно слово упало в комнату, как монета в пустую чашку. — Извлечь её из Чимина, инкапсулировать, встроить в искусственный носитель, который они проектируют двадцать два года. Носитель — это не человек, не мутант и не существо. Это форма. Биомеханический сосуд, выращенный из стволовых клеток нескольких десятков доноров с принудительной мутацией; внутри — нейронная сеть на уровне таламуса, без коры, воли и памяти, как у эмбриона в первом триместре. Феникс, посаженная в эту форму, становится управляемой через прямой нейроинтерфейс. У «Хора» в руках оказывается оружие, способное стерилизовать материки одним движением семерых. — Зачем? Ёнхо посмотрел на Намджуна и улыбнулся — тонко, горько, как улыбается человек, у которого больше не осталось ничего. — Парень, ты до сих пор веришь, что у злодеев есть это пресловутое «зачем»? У них есть лишь «потому что мы можем». Это инженерная гордыня высшей пробы, та самая, которая в средневековье строила готические соборы выше неба, не задумываясь, что нависающие своды через двести лет упадут на головы прихожанам. Хван не идеолог, он коллекционер. Ему интересно рассмотреть Феникса в банке так, как энтомологу интересна бабочка, он на эту банку положит остаток жизни. Остальное — деньги, политика, чужие головы — это, парень, производственная необходимость, как для художника натянутый холст. — Где сейчас этот носитель? — Минус девятый этаж «Генезис-Тауэр». На официальных схемах его не существует, как не существует канализационных коллекторов сорок четвёртого года и любви в брачных контрактах; попасть туда можно через лифт, открывающийся только из личного кабинета Хвана на сорок шестом этаже. Шифр меняется каждый день в три часа ночи, генерируется из трёх независимых модулей, синхронизированных по атомным часам. Один модуль у меня, точнее, был у меня до позавчера, теперь он у вас в кармане — это серая флешка, я её положил в карман Сокджина, пока ваш медик меня штопал, поищите. Второй — у Хвана, всегда при нём, вшит под кожу левого предплечья. Третий — у текущего секретаря, женщины по имени Чон Минхи, она работает с октября, тоже вшит туда же. Чтобы открыть лифт, все три модуля должны находиться в радиусе пяти метров от лифта одновременно. Если хотя бы один не на месте, лифт не открывается, и срабатывает протокол сжигания минус девятого вместе со всем содержимым. — Включая носителя? — Включая носителя. Хван готов потерять двадцать два года работы, лишь бы не отдать её в чужие руки. Намджун медленно снял очки, протёр их краем свитера, надел снова. Жест его размышления, Чарльз делал точно так же, и Ёнхо его узнал на третьей секунде, и от этого узнавания у него по щеке тонкой струйкой потёк один совершенно неожиданный для самого Чхве слёзный ручеёк. — Ёнхо-сси, — сказал Намджун. — Почему вы в две тысячи двенадцатом ушли от Чарльза? — А это уже не относится к делу. — Возможно. Но мне просто любопытно. Ёнхо долго молчал. Потом сказал, по-прежнему не глядя: — Потому что Чарльз верит в людей. А я в них перестал верить, когда увидел, как трое старшеклассников избивают мутанта-первокурсника за то, что у него зрачки в темноте становятся серебряными. Я тогда подошёл и сделал то, что нельзя. Чарльз меня тогда отчитал; не на людях, по-доброму, мягко, без давления, как Чарльз умеет. Три ночи я не спал, на четвёртую написал ему записку и ушёл. Хван к этому моменту уже подбирался ко мне полгода, через знакомого знакомого. Я перешёл к нему, потому что у Хвана работа была честнее: не помогать слабым, а давить сильных. Я ошибся, но понял это не сразу, а года через два. К тому времени я уже знал то, с чем нельзя выйти живым. — Понятно. Намджун встал, поднял с пола свою кружку, из которой не сделал ни единого глотка, и направился к двери. — Парень, — сказал Ёнхо в спину. — Передай Чимину одну вещь. Намджун остановился, не оборачиваясь. — Скажи, что его мать жива. Хван держит её в санатории под Тэджоном, в одиночной палате на лёгких психотропных под чужим именем «Ли Сонён», держит её как страховку на тот день, когда Чимин подойдёт к нему слишком близко. Это первое, что он скажет Чимину в лицо, чтобы остановить. Передай ему это сейчас. Пусть он будет готов и не даст поймать себя за сантименты. Я её видел четыре раза за эти годы. Она сидит у окна и шьёт белыми нитками белый платок, и не реагирует ни на что — ни на голос, ни на свет, ни на собственное отражение в стекле. Это, парень, единственное, за что мне в этой жизни стыдно. Я хочу, чтобы её оттуда вытащил он, и я хочу, чтобы он узнал об этом не из уст Хвана. Намджун стоял у двери ещё секунд десять. Потом тихо сказал: — Передам. И вышел. Минуту стоял в коридоре, глядя в пустую кружку, в которой отражалась только одна холодная лампа над дверью. Чай в кружке остыл до состояния безразличной жидкости, и Намджун подумал — без эмоции, спокойно, инженерной частью себя, — что есть новости, которые нужно передать в течение часа, иначе человеку, который их получит, ты уже не сможешь честно смотреть в глаза до конца своей жизни. А смотреть Чимину в глаза Намджун собирался ещё долго.

***

База «Чёрный архив», кухня. 22:51

Чимин выслушал его молча. Сидел за столом, держал в ладонях остывшую чашку с куриным бульоном Сокджина, что варился три часа в литровой эмалированной кастрюле и пах базиликом и старой материнской любовью. Чимин смотрел в чашку так, словно на её дне, между желтыми колечками куриного жира, лежала инструкция «как реагировать на новость о том, что твоя мать, по которой ты двенадцать лет носил траур в той узкой, никогда никому не показанной комнатке внутренней души, на самом деле сидит у окна санатория под Тэджоном и шьёт платок под чужим именем». Намджун ждал. Не торопил. — Спасибо, — сказал Чимин наконец. — Не за что. Чимин поставил чашку, поднял глаза, и в них уже не было ни фиолетового отзвука, ни янтаря — была спокойная, очень ровная, тёмная решимость человека, у которого с этой минуты появилась ещё одна причина дойти до сорок шестого этажа, и причина эта перевесила собой все остальные, потому что у причин, в отличие от долгов, нет верхнего предела. — Когда выходим? — спросил он, и это был не вопрос, а пункт повестки. — Завтра ночью. У нас сорок один час до того, как Хван получит из Инчхона рапорт о провале, поймёт, что Ёнхо у нас, и перепрошьёт шифры. После этого минус девятый этаж станет неприступным минимум на месяц. — Сорок один час. Понятно. Кто будет в составе? — Все. Включая Тэхёна. Сокджин в этот раз идёт внутрь, не на парковку: внутри башни нужен человек, умеющий ломать систему зеркального наблюдения, у Хвана там зеркальные потолки и тонированные коридоры, Сокджин ему этот аквариум сложит как карточный домик. — Тэхён выдержит? — Сокджин говорит, к завтрашнему вечеру будет огурцом. Чимин кивнул. На кухню вошёл Юнги — в чистой чёрной футболке, с мокрыми волосами, без куртки, без когтей, без сигаретного запаха, и эта стерильность на нём смотрелась так же необычно, как смотрелся бы на нём белый смокинг. Сел напротив них, молча. Намджун это заметил, встал, отошёл к плите и принялся изображать перед чайником имитацию бурной деятельности: давал двоим возможность поговорить без лишних свидетелей, и в этой деликатности тоже было его, намджуновское, тихое мастерство гашения чужих колебаний, превращённое из боевой мутации в бытовую вежливость. — Хён, — сказал Чимин, не поднимая глаз от стола. — Завтра ты со мной пойдёшь в лифт. Остальные возьмут этажи выше. — Я и ты, — повторил Юнги, словно пробуя эту короткую формулу на вкус. — Да. Юнги не задал ни одного вопроса, потому что считал расстановку без слов: на минус девятом этаже Хван ударит по Чимину новостью о матери, и в этот момент рядом должен быть человек крепкий как кремень, а Чонгук, с его внутренней архитектурой жертвенного лидера, на это место не подходил, потому что у Чона внутри сидел свой собственный двадцатитрёхголовый долг, и он мог в момент чужой трагедии начать вибрировать резонансом, что сломало бы и его, и Чимина одновременно. Пак рассуждал примерно также. Юнги был солидарен. Они оба молчали, и Намджун у плиты молчал, пока в чайнике медленно закипала вода, и пар над носиком поднимался прозрачным вопросительным знаком. Юнги долго смотрел через стол. И в этом взгляде было всё, что у него не помещалось ни в одну фразу: окурки на крыше госпиталя, серые рассветы над Хондэ, окинавский бункер, кровь Чимина на собственных ладонях, восемнадцать тел в инчхонском цеху, детский череп, и поверх всего этого — тонкая, едва различимая прожилка надежды, пшеничным колосом проросшая в феврале: вроде есть, вроде живой, а вроде и нет, и непонятно, доживёт ли до апреля. — Принято, — сказал он наконец, и отвёл глаза.