The Revenge Game/Игра в месть

— В последний раз говорю тебе, Лось: ты не комнатная собачка. — Я пытаюсь воззвать к разуму семидесятикилограммового мастифа, который настойчиво пытается вскарабкаться ко мне на колени. — Ты что, занимаешься дискриминацией по размеру, Джастин? — Люси, еще один волонтер, поднимает взгляд от вольера, который она вычищает. — Я просто реалист. Не думаю, что мы оказываем будущим владельцам Лося добрую услугу, убеждая его, что люди в восторге, когда мастиф использует их в качестве живого кресла-мешка. Я чешу Лося за ушами, чтобы смягчить горечь своих слов. Он прижимается к моей руке. Клянусь, будь он котом, он бы замурлыкал. Субботнее утро в приюте «Второй шанс» — моя тихая гавань. Для кошек и собак не существует осуждения или ожиданий. Только безусловное принятие, пусть даже с примесью слюней. Менеджер приюта, Мария, ловит меня, когда я заканчиваю прогулку с Лосем. — Так, по поводу сбора средств... — начинает она, и я тут же напрягаюсь. Мария с планшетом в руках и характерным блеском в глазах — это опасно. — Нам нужны особенные лоты для аукциона, — продолжает она. — Что-то, что привлечет толпу. Я хочу выставить на аукцион свидание с тобой. Я чуть не роняю поводок. — Что? — Ты идеален! Успешный, симпатичный, любишь животных. — Она постукивает ручкой по планшету. — И ты знаешь, как нам важно, чтобы этот сбор прошел успешно. Я знаю. Мария делает невероятное, удерживая приют на плаву, но ежегодный благотворительный вечер — это та грань, которая определяет, оставим ли мы двери открытыми или начнем отказывать животным. При мысли о том, что придется сказать «нет» таким, как Лось — который попал к нам настолько напуганным, что никого не подпускал к себе, — у меня сжимается сердце. — Это эмоциональный шантаж, — констатирую я. Она склоняет голову. — И он работает? — Да. — Прекрасно. Займусь маркетингом. Как ты относишься к тому, чтобы попозировать с щенками для рекламных фото? В памяти всплывает обрывок: я прижимаю к себе раненого котенка, и густой голос, пропитанный презрением, произносит: «Настоящие мужики не тискают зверье. Они в него стреляют». Я прогоняю этот голос. Ему не место в моей голове. — Конечно, я рад помочь, чем смогу, — отвечаю я Марии. Закончив в приюте, я возвращаюсь домой, чтобы перекусить перед спортзалом — это мой обычный субботний ритуал. Мне нравится, когда рутина заполняет пустоту выходных. Когда я только приехал в Лондон, я пытался найти компанию среди других экспатов. Но мне быстро надоели попытки новых знакомых устроить мою личную жизнь и благонамеренные советы о том, что их подруга Сара/Эмма/Джессика «идеально мне подойдет». Настоящая дружба дается с трудом, когда ты скрываешь такую огромную часть себя. В большом городе легче раствориться в анонимности. Сейчас моя социальная жизнь сводится к посиделкам с коллегами или клиентами, где разговоры почти всегда крутятся вокруг работы или спорта. Так безопаснее. Когда я уже выхожу в зал, телефон вибрирует. На экране фото мамы. Я сделал его в свой прошлый визит домой: пытался поймать её улыбку, но запечатлел лишь её робкую версию. — Привет, милый, — говорит она, когда я отвечаю. В её голосе та самая осторожность, с которой она всегда со мной разговаривает. — Я тебя не отвлекаю? — Нет, мам, всё в порядке. Собираюсь в зал. — Я поправляю сумку на плече. — Как ты? — Ой, да знаешь, всё в делах. — Пауза. Я почти вижу, как она крутит на пальце обручальное кольцо, которое носит до сих пор, хотя в разводе уже пять лет. Терпеть не могу это кольцо, ненавижу, что напоминание о нем всё еще на ней, но я понимаю — так она чувствует себя в безопасности, когда незнакомцы думают, что она замужем. К тому же, я знаю, как наивно полагать, что можно стереть все следы Бобби Рэя, просто убрав физические напоминания. Я до сих пор ловлю себя на том, что проверяю осанку, когда сижу — плечи назад, подбородок выше, никакого «девчачьего» сутульства. А мама до сих пор начинает каждое второе предложение с «прости», будто извиняется за сам факт своего существования. — Машина опять барахлит, — говорит она. Челюсти сжимаются. Конечно. Ведь Бобби Рэй позаботился о том, чтобы после ухода она не могла позволить себе ничего надежного. — Что на этот раз? — Глохнет на перекрестках. Механик говорит — топливный насос, но, честно говоря, каждый месяц ломается что-то новое. — Её голос становится тише. — Я, наверное, справлюсь... — Нет, мам. Давай я помогу. — Ненавижу, как резко звучит мой голос. Я делаю вдох и смягчаю тон. — У меня намечаются бонусы, если всё пройдет хорошо. Должно хватить на новую машину. На что-то приличное. — Не хочу быть обузой. Эти слова режут по живому. Сколько раз Бобби Рэй использовал это слово? Обуза. Гиря. Балласт. — Ты не обуза, мам. — Я останавливаюсь у входа в зал. — Я хочу помочь. Пожалуйста, позволь мне. — Ты такой хороший мальчик. — Её голос срывается. — Я так тобой горжусь. Я закрываю глаза, борясь с привычной смесью любви и обиды. Где была эта гордость, когда Бобби Рэй пытался вылепить из меня свою версию «настоящего мужика»? — Спасибо, мам. Разберемся с машиной, ладно? Я уже в зале, мне пора. Когда я кладу трубку, чувство вины оседает в желудке тяжелым свинцом. Мама совсем одна в Техасе, борется с развалюхой и последствиями финансового насилия Бобби Рэя, пока я шикую в Лондоне. Но от мысли о возвращении желудок сводит спазмом. Иногда мне кажется, что Атлантического океана недостаточно, чтобы отгородиться от Техаса. Я толкаю дверь спортзала, вдыхая знакомый запах резиновых матов и металла. Мне нравится в зале. Нравится нагружать тело до тех пор, пока мысли не затихнут, пока не останется ничего, кроме жжения в мышцах и ровного счета повторений. Женщина на беговой дорожке то и дело поглядывает в мою сторону, но, к счастью, не подходит. Я мастер вежливых отказов, хотя приятного в этом мало. Эндорфиновый прилив после тренировки испаряется, стоит мне приблизиться к дверям раздевалки. Шаги замедляются, возвращается привычное напряжение, будто тело автоматически надевает броню. Потому что раздевалка — единственная часть зала, которую я ненавижу. Но теперь моя стратегия в раздевалке отточена до автоматизма. Занять угловой шкафчик — так легче стоять спиной к комнате. Уткнуться в телефон, в кроссовки или изучать ворсинку на сумке. Ни в коем случае не поднимать взгляд, когда входит компания парней, весело обсуждающих планы на выходные. И уж точно не замечать, что у того новичка, который только что жал сто сорок от груди, улыбка такой мощности, что могла бы осветить весь зал. После пытки раздевалкой я возвращаюсь в свой жилой комплекс. В лобби я замечаю парня, который сражается с дверью — она всегда заедает в сырую погоду. Мое сердце начинает биться чаще. Что-то знакомое есть в этих темно-каштановых волосах и походке — странное сочетание решительности и осторожности, как у человека, который просчитал каждый шаг, но всё равно ждет подвоха. — Дрю! — окликаю я. Он оборачивается. На нем очки, и это на секунду сбивает меня с толку. Но мой взгляд прикован к его волосам — аккуратная стрижка подчеркивает форму лица. Это точно Дрю. Тот самый симпатичный и забавный айтишник, который вчера спас меня на работе, с которым мы вчера выпивали, и который так очаровательно морщил нос, когда ему было весело. Парень, который весь сегодняшний день всплывал в моих мыслях, заставляя меня улыбаться при воспоминании о его комментариях про британскую еду. — Э-э... привет, — говорит он. Я смотрю на его пакеты с покупками: молоко, хлеб и целая гора готовых обедов для микроволновки. — Ты тоже здесь живешь? — Кажется, мне не удается скрыть восторг в голосе. Дрю перекладывает пакеты в одну руку, чтобы поправить очки на переносице. — М-м... да. Только что въехал в 28b. — Это же мой этаж! Я в 26a. Мы почти соседи. Я широко улыбаюсь ему, и уголки его губ чуть дергаются в робкой ответной улыбке. — Полагаю, мне стоит проявить соседское гостеприимство и пригласить тебя на стаканчик, чтобы отпраздновать твой переезд. Он смотрит на меня несколько секунд, часто моргая за стеклами очков. В этой паузе я успеваю засомневаться в своих мотивах. Что я творю? Почему мне так хочется узнать его получше? Обычно мой инстинкт — отталкивать людей, но рядом с Дрю я забываю про все свои правила дистанции. Он мой коллега, тоже американец, новичок в стране. Одной пинты вчера явно недостаточно, чтобы отплатить за его помощь. Я просто дружелюбен. По-соседски. По-коллежски. Все эти безопасные слова, которые никак не объясняют, почему у меня ускоряется пульс, когда он снова поправляет очки. — Я хочу показать тебе один крутой ролик про разницу между американцами и британцами, — добавляю я. — Обещаю, ты посмеешься. Он всё еще выглядит сомневающимся. Впрочем, неудивительно. Парень думает, что в моей истории поиска — разговоры с холодильником и нездоровая тяга к антисептику. Наверное, он считает, что я в шаге от шапочки из фольги. — Ладно. — Его согласие, кажется, удивляет и его самого, и меня. — Супер. Э-э... около пяти тебя устроит? — Конечно. Он всё еще кажется неуверенным, но когда он идет к лестнице, я пристраиваюсь рядом. — Помочь с пакетом? — Нет, спасибо, я сам. Мы идем в ногу. Мое сердце колотится, и физическая нагрузка тут ни при чем. Дрю смотрит строго перед собой, будто в узоре затертого ковролина скрыта великая тайна, а я стараюсь незаметно разглядывать его профиль. — Увидимся в пять, — говорю я у дверей своей квартиры. — До встречи. Оказавшись внутри, я понимаю, что улыбаюсь во весь рот. Я быстро осматриваю квартиру. Из-за воспитания я содержу жилье в идеальной чистоте. Наказание за беспорядок в доме Бобби Рэя было суровым: за один не на месте оставленный ботинок можно было лишиться выходных и остаться в комнате наедине с Библией. Но сейчас я смотрю на комнаты критически — пытаюсь увидеть их глазами Дрю. Аквариум с тропическими рыбками в углу: стайка неонов носится в строю, как крошечные синхронисты. Книжный шкаф забит кулинарными книгами и детективами в жанре «тру-крайм». Стены увешаны черно-белыми фотографиями, которые я делал в приюте. Моя любимая — Лось в момент отряхивания: брыли летят в разные стороны, идеальный кадр, сочетающий достоинство и нелепость, на которые способны только мастифы. Громкое «мяу» возвещает о прибытии Табиты — она величественно выходит из своего любимого места за шторами. Её сестра Кэсси не отстает, её черный хвост поднят трубой, как восклицательный знак. — А вот и неприятности, — смеюсь я. Табита тут же заводит оперную партию, а Кэсси выписывает сложные «восьмерки» вокруг моих лодыжек. — Знаю-знаю, вы голодаете, — говорю я им. — Жизнь так тяжела, когда твой человек бросает тебя на целый день. Уделив внимание кошкам, я иду на кухню, пытаясь игнорировать порхание в животе, подозрительно похожее на мандраж перед первым свиданием. Что за бред, это же не свидание. Просто соседский визит. Кажется, я исчерпал лимит повторений слова «соседский» самому себе. Тем не менее, я достаю ингредиенты для гуакамоле. Руки на автопилоте режут лук и помидоры. Каждый должен хоть раз в жизни попробовать настоящий гуакамоле. И мои старания никак не связаны с тем, как Дрю вчера смеялся... Приготовив гуакамоле, я понимаю, что время еще есть, и начинаю варить мамин чили. Может, получится уговорить Дрю остаться на ужин? Ровно в пять раздается стук в дверь. Ноги кажутся ватными. Я вытираю вспотевшие ладони о джинсы, провожу рукой по волосам и тут же осознаю, что, скорее всего, окончательно их разлохматил. Вряд ли пот считается хорошим гелем для укладки. Делаю глубокий вдох и открываю. Там стоит Дрю. Он всё еще в очках, которые подчеркивают его темно-карие глаза, делая его вид утонченным и в то же время каким-то мягким. Я сглатываю. — Привет! Заходи. Я отступаю, пропуская его в квартиру. Он входит осторожно, будто сканирует пространство, подмечая каждую деталь. — Будешь пива? — Я уже иду к холодильнику, радуясь возможности занять руки. — А, да, пожалуйста, — отвечает Дрю. Достать и открыть две бутылки — отличный шанс прийти в себя. Поворачиваюсь к нему с уже отрепетированной уверенной улыбкой. — Держи. Дрю забирает бутылку. Его пальцы касаются моих лишь на миллисекунду, но мне кажется, что это длится вечность. Он тут же делает долгий глоток. — Садись. — Я указываю на огромный кожаный диван, на который я разорился после первого крупного бонуса. Он слишком велик для этой комнаты, но это тот самый диван, в котором хочется утонуть и остаться навсегда. Дрю робко присаживается на край, словно боится, что диван его поглотит. — Будешь гуакамоле? Или, если не любишь, у меня есть пряные орешки, чипсы, соусы — в общем, всё, что пожелаешь. — Я чувствую, что начинаю тараторить, напрочь растеряв всю свою невозмутимость. — Кроме мармита, конечно. Тут я провожу черту. Некоторые вещи — это просто за гранью добра и зла. Слава богу, мне удается выправить ситуацию шуткой про дрожжевую пасту: уголок рта Дрю на мгновение дергается вверх, прежде чем лицо снова становится нейтральным. — Я люблю гуакамоле. — Он произносит это слово медленно, будто оно ему в новинку. Я иду на кухню, кожей чувствуя на себе взгляд Дрю, достаю гуакамоле и раскладываю чипсы тортилья спиралью. Не могу сдержать глупой гордости, когда вижу, как Дрю вскидывает брови при виде идеально нарезанных томатов и посыпки из кинзы. Он зачерпывает соус чипсом. — Это потрясающе. — Спасибо. Он явно чувствует мою гордость. — Ты сам это приготовил? — Ага. Ну, я люблю возиться на кухне. Вспоминаю гору готовых обедов в его пакетах и заранее знаю ответ на следующий вопрос, но всё равно спрашиваю: — А ты готовишь? Дрю откидывается на спинку дивана. — Мои кулинарные таланты ограничиваются знанием того, сколько именно секунд нужно разогревать разные бренды готовой еды в микроволновке для лучшего результата. У меня даже таблицы есть. Его невозмутимая подача заставляет меня хохотать. — А я-то думал, что я тут крутой со своим домашним гуакамоле, а ты там, оказывается, совершаешь революцию в науке о микроволнах! У тебя и графики есть? Скажи мне, что у тебя есть графики. Дрю снова делает ту самую штуку — борется с улыбкой. — Я не буду ни подтверждать, ни опровергать наличие графиков. Я смеюсь, и это, кажется, становится тем самым секретным ингредиентом: улыбка Дрю наконец побеждает, преображая его лицо, будто кто-то щелкнул выключателем. Мои кошки, видимо, решают, что раз я смеюсь, значит, пришелец не опасен. Табита выходит из своей крепости за диваном, а Кэсси материализуется из воздуха — она явно вела наблюдение откуда-то сверху. Дрю начинает ворковать с ними, пока они трутся о его ноги. — А кто это у нас тут? — спрашивает он. — Черная — это Кэсси, а полосатая — Табита. Мои кошки — те еще «красотки». У Табиты не хватает кончика уха, а Кэсси постоянно щурится, из-за чего кажется, будто она осуждает каждое твое жизненное решение. Но Дрю это не смущает. Он чешет Кэсси под подбородком, пока она не запрокидывает голову и не закрывает здоровый глаз от блаженства. — Не дай их дружелюбию обмануть тебя. Они просто пытаются завербовать тебя в свою кампанию под лозунгом «убеди Джастина давать нам больше вкусняшек». Дрю тихонько смеется, продолжая их гладить. — Я восхищен их тактикой. Несколько агентов, скоординированный подход, точечная манипуляция. — Их условия контракта в основном состоят из стратегического мурлыканья, — говорю я и в награду получаю еще одну улыбку. — Сколько им лет? — спрашивает он. — Они обе из приюта, так что точно мы не знаем. Ветеринар считает, Кэсси около пяти-шести. А Табита еще росла, когда я взял их два года назад, так что ей, наверное, нет и трех. — Два года переговоров о лакомствах? Неудивительно, что они отточили технику, — говорит Дрю. — Трудно их не баловать. Я даже аквариум завел, чтобы кошкам было на что смотреть днем. — Я опускаю голову, немного смущаясь того, как далеко готов зайти, чтобы угодить своим пушистым повелителям. Дрю не отвечает, и когда я поднимаю взгляд, он внимательно изучает меня. В его выражении лица есть что-то такое, что я — со всем своим опытом продажника — не могу разгадать. Замешательство? Любопытство? Сердце начинает биться быстрее. Он отводит взгляд и осматривает квартиру. — Значит, кроме кошек, ты живешь один? — спрашивает он. — А... да. — Я чешу шею. — А ты? Один? Девушки нет? Всё тело Дрю напрягается, рука замирает на шерсти Табиты, отчего та недовольно бодает его пальцы головой. Когда он смотрит на меня, в его лице появляется что-то почти вызывающее. — Я гей. В горле внезапно пересыхает. Будто весь воздух в комнате исчез, вытянутый силой этих двух слогов, повисших между нами. — А... Понятно. Это круто, — выдавливаю я. Дрю вскидывает брови. — Круто? В его голосе слышится неприкрытая ирония, и мои щеки начинают гореть. Я сказал что-то не то? Или он над чем-то своим смеется? Он знает? Подозревает что-то обо мне? Сердце колотится. — Ну да... в смысле... просто... это круто... Да уж, с красноречием у меня сегодня беда. Лицо Дрю искажается. — Значит, и парня тоже нет? — спрашивает мой язык прежде, чем я успеваю его прикусить. — Нет, парня нет. — Он с глухим стуком ставит бутылку на журнальный столик. — Слушай, мне, наверное, пора. — Погоди! Я же хотел показать тебе тот ролик про разницу между американцами и британцами. Тебе понравится, обещаю. Дрю хмурится. Он смотрит на меня несколько секунд, прежде чем ответить. — Ну... ладно. Напряжение в его плечах никуда не девается, пока я лихорадочно ищу ролик на YouTube. Я нажимаю «Play», и комик начинает свой номер о том, что для британцев заваривание чая — священный ритуал, а американцы считают нормой кинуть пакетик в холодную воду. Сначала смех Дрю едва слышен — скорее выдох, чем звук. Но когда комик начинает изображать британца, впадающего в экзистенциальный кризис из-за того, что кто-то налил молоко в Эрл Грей, плечи Дрю начинают расслабляться. Табита пользуется моментом, пока он потерял бдительность, и захватывает его колени. Она топчет его бедра, прежде чем устроиться поудобнее, будто назначила себя королевой горы Дрю. Он рассеянно поглаживает её, пока комик переходит к сравнению того, как жалуются в ресторанах американцы и британцы. — Американцы такие: «Эта еда ужасна, я требую менеджера!» — изображает комик с утрированным акцентом. — А британцы: «О нет, всё прекрасно», а сами в это время уже планируют пассивно-агрессивный отзыв на TripAdvisor. На этот раз смех Дрю звучит в полную силу, искренне. Улыбка снова преображает его, смягчая те острые углы, о существовании которых я и не подозревал, пока они не исчезли. Кэсси, не желая уступать сестре, бодает Дрю в руку, пока он не начинает гладить и её тоже. Вид Дрю с кошкой на коленях и другой, требующей внимания, делает что-то странное с моими внутренностями. Симпатичный парень, который любит кошек? Который смешной, умный и умудряется выглядеть преступно привлекательно в очках? «А еще он гей и свободен», — напоминает голос в моей голове. Мы работаем вместе, и он живет в паре дверей от меня. Может, я еще и не играю с огнем, но я определенно уже балуюсь со спичками.