The Revenge Game/Игра в месть

Теннисный турнир в Бирмингеме — это четыре дня сплошного тестостерона и отвратительного кофе. Я заполучил трёх крупных клиентов, провел презентацию без единого технического сбоя и умудрился пережить бесконечные светские рауты, так и не признавшись, что в упор не помню, обсуждал ли я уже с собеседником его успехи в гольфе. На таких тусовках правила просты: «попробуй раздавить оппоненту руку при рукопожатии» и «впихни как можно больше спортивных метафор в обычный разговор». Светлыми пятнами на этой неделе были письма от Дрю, которые постоянно заставляли мой телефон светиться. То, что началось как обмен парой фраз об исправной технике, переросло в непрерывный поток писем, где мы всерьёз обсуждали теории заговора о кошках. Один из шедевров Дрю: кошки на самом деле — инопланетные исследователи, изучающие человечество. Они сидят и осуждающе смотрят на нас только потому, что в уме набрасывают полевые заметки. Я парировал гипотезой, что кошки изобрели гравитацию специально для того, чтобы сталкивать вещи со столов — это такой масштабный эксперимент по проверке собственного творения. Дрю в ответ предположил, что коты тайно управляют интернетом и создали видосики с собой, чтобы отвлечь нас от их истинных планов. Вы заметили, что интернет стал массовым ровно тогда, когда кошкам понадобилось распространять свою пропаганду? Обожаю его невозмутимый юмор. Иногда мне приходится перечитывать его письма по три раза, чтобы уловить все слои сарказма, которые он умудряется втиснуть в одно предложение. Сегодня мой первый день в офисе, и я полдня уворачивался от попыток Пита втянуть меня в новую «Офисную Олимпиаду». Я изо всех сил пытаюсь сосредоточиться на письмах клиентам и игнорировать яростный спор о том, является ли синхронное вращение на креслах легитимным видом спорта. Но когда я захожу в кухню и вижу знакомую фигуру Дрю, заваривающего кофе, мои внутренности делают странный кульбит. Я делаю глубокий вдох и подхожу к стойке, мысленно репетируя приветствие «Обычного Парня, Который Точно Не Провел Четыре Дня, Обдумывая Эту Встречу». — Привет, — выдаю я свой «гениальный» опенинг. Дрю резко вскидывает голову, его рука с мерной ложкой замирает над портафильтром, и несколько крупинок кофе рассыпаются по столешнице. — Привет, — отвечает он. Сосредоточенно высыпает остатки кофе в фильтр, а затем хватает тряпку, чтобы ликвидировать последствия «побега» кофейных зерен. — Вижу, ты проводишь эксперимент по влиянию гравитации на молотый кофе? Тот самый изгиб губ Дрю, от которого у меня внутри всё искрит. — Вообще-то я проверял кофеотталкивающие способности этой столешницы, — говорит он. — Кажется, она завалила аттестацию, — подхватываю я. Его полуулыбка превращается в настоящую, широкую улыбку, из-за которой я на мгновение забываю, как дышать и строить внятные предложения. — Ну, и как Кэсси с Табитой пережили твое отсутствие? — спрашивает он. Я заставляю себя переключить внимание с его губ на разговор. — Ну, несмотря на то, что соседка, мисс Кэвилл, кормила их и играла с ними каждый день, они всё равно меня наказывают. Видимо, четыре дня в кошачьем летоисчислении — это семнадцать лет. Кэсси взяла моду садиться мне на грудь в три часа ночи и смотреть на меня так, будто я лично виноват во всех бедах человечества. А Табита устраивает акции протеста: скидывает всё с прикроватной тумбочки, не сводя с меня глаз. Дрю смеется, и я тщетно пытаюсь подавить всплеск самодовольства от этого звука. Ни черта не выходит. Именно на волне этой уверенности я выпаливаю: — Ты свободен в эту субботу? Смех Дрю обрывается. О боже, он подумал, что я приглашаю его на свидание? Это прозвучало как свидание? У меня начинается тихая гипервентиляция. Я запинаюсь, пытаясь объясниться: — Просто один из поставщиков подгнал нам билеты на Уимблдон, и я подумал... ты же наверняка никогда там не был? И я всё еще чувствую себя должником за ту историю с техникой, так что, если хочешь, я могу замолвить за тебя словечко перед Роджером. Он знает, как ты выручил наш отдел. — Не знаю... — Дрю переминается с ноги на ногу, машинально выстраивая пакетики с сахаром в идеально ровные ряды. — Спорт — это не совсем моё. — Но Уимблдон — это не только спорт, — убеждаю я. — Это безумная смесь британских традиций, которые не имеют смысла, но всеми почитаются как священное писание. Например, клубника. Дрю вскидывает брови. — Традиции вокруг клубники? — О да. На Уимблдоне положено есть клубнику со сливками. За турнир съедают около двадцати семи тонн. И у ягод есть строго заданные параметры размера. Дрю моргает. — Ты это сейчас придумал. — Клянусь, нет. Они относятся к клубничной логистике со всей серьезностью. — Я прислоняюсь к стойке, стараясь выглядеть непринужденно, пока в животе снова что-то ухает вниз. — А еще там есть Пиммс. — Что это? — Напиток, который можно описать как «лето в бокале». Правда, фрукты, которые туда кладут, склонны к внезапным атакам. В прошлом году меня чуть не вывел из строя коварный ломтик огурца. Рот Дрю дергается. — Звучит травмоопасно. — Поверь мне, так и есть. Дрю делает осторожный глоток кофе, явно раздумывая. — Ладно, я пойду. Но даже не проси меня объяснять, почему счет начинается с «лав-фифтин». — По рукам! — радуюсь я. — Только предупреждаю: если пойдет дождь, британские зрители ведут себя так, будто это иммерсивный театр. Они реально аплодируют людям, которые натягивают тент над кортом. — Что ж, если мне предстоит смотреть, как люди борются с брезентом, хорошо, что к этому прилагается клубника. Я смеюсь, и он снова одаривает меня своей фирменной полуулыбкой. — Договорюсь с Роджером и напишу тебе, ладно? — Идет. Возвращаясь к столу, я пытаюсь не думать о том, что согласие Дрю пойти на теннис радует меня больше, чем три крупных контракта из Бирмингема. Снова провал — я только об этом и думаю.