The Revenge Game/Игра в месть

На коврике у двери Дрю семь потертостей. Я знаю это, потому что стою здесь достаточно долго, чтобы пересчитать их. Дважды. То, что я каталогизирую повреждения придверного инвентаря вместо того, чтобы постучать, — не самый мой славный момент. Но есть в Дрю что-то такое, что превращает всю мою привычную уверенность в эмоциональный эквивалент щенка на роликах, объевшегося сахара. Я написал ему, спрашивая, был ли он уже в соборе Святого Павла. Когда он ответил «нет», я предложил сходить вместе под предлогом того, что мы оба — иностранцы и обязаны увидеть культурные достопримечательности Лондона. На самом деле мне просто нужен был повод провести с ним время после Уимблдона. Его подколы и едкие замечания вызывают зависимость. За последнюю неделю я научился подстраивать свои перерывы под его, и мы даже завели традицию: оценивать офисное печенье по «коэффициенту макабельности» в чай. Спор об идеальном соотношении кофе и бисквита в попытках рассмешить Дрю стал кульминацией моих рабочих будней. Он согласился пойти сегодня, так что причин для нервов нет. Рука, кажется, решает, что ей надоело ждать, пока мой мозг соберется с мыслями: я внезапно обнаруживаю себя стучащим в дверь. Дрю открывает. На нем темно-серые брюки и зеленый свитер, от которого его темные глаза за стеклами очков кажутся еще глубже. Я заметил, что на работу он носит линзы, а в свободное время — очки. Увидев меня, его лицо принимает то нейтральное выражение, которое обычно бывает у людей на фото для паспорта. Эта осторожная нейтральность — то, чего я привык ожидать от Дрю, особенно в первые секунды встречи. Словно он запрограммировал свои ответы так, чтобы они были вежливыми, но не более. Его рука сжимает дверную ручку, а вес тела слегка смещен назад, будто он готов отступить в любую секунду. Может, эта неприступность и интригует меня? Он кажется странно устойчивым к моим обычным техникам «как заставить человека симпатизировать мне». И от этого мне хочется стараться еще сильнее. Я уже знаю, как пробиться сквозь эту стену: нужно найти тему, которая его зацепит, и тогда он расслабится. Сегодняшним прорывом стали M&Ms. Выйдя из дома, я спросил, не против ли он заскочить в Tesco за углом — мне нужно было купить сэндвич для Эймоса. И уже на кассе я импульсивно схватил пачку драже. — Хочешь M&Ms? — предлагаю я, пока мы идем к метро. — О, спасибо, — Дрю берет пачку. Поскольку я подмечаю каждую мелочь, связанную с ним, я вижу, как он высыпает конфеты на ладонь и аккуратно избегает коричневых. — У тебя что-то личное к коричневым M&Ms? — спрашиваю я. — Коричневые M&Ms — это вызов человечеству, — заявляет Дрю. — Ого. Расскажи мне, что ты на самом деле думаешь о шоколаде цвета земли. Дрю поправляет очки на переносице. — Они смущают. Что они пытаются доказать своей «землистой практичностью»? Конфеты должны быть яркими. Я уже собираюсь встать на защиту этих «грязных отверженных» кондитерской радуги, как замечаю Эймоса на его обычном месте. Криптонит свернулся калачиком рядом на куске картона, видевшем лучшие времена. — Ты не против, если мы притормозим на минуту? — спрашиваю я. Дрю хмурится: — Конечно. Я приседаю рядом с Эймосом. Хвост Криптонита стучит по картонке, а Эймос едва отрывается от газеты Metro. — Это мой друг Дрю. Дрю, это Эймос и Криптонит, — представляю я. — Только не говори мне, что вас теперь двое, — ворчит Эймос. — Я просто хотел поделиться радостью от общения с твоей лучезарной личностью с более широкой аудиторией, — парирую я. — Скажи хотя бы, что в пакете настоящая еда, а не очередные ваучеры на отели. — Сэндвич с беконом. Экстра-хрустящий, всё как ты ненавидишь. — Ты всё хуже справляешься с этой благотворительностью, — бормочет он, но его руки уже тянутся к пакету. — В следующий раз постараюсь найти полностью сгоревший. — Идите уже. Некоторым тут работать надо, — Эймос кивает на кроссворд, наполовину заполненный каллиграфическим почерком. — До понедельника, — говорю я. Когда мы отходим, Дрю равняется со мной. Я ловлю на себе его пристальный взгляд, от которого лицо начинает гореть. — Как долго ты носишь ему сэндвичи? — тихо спрашивает он. — Около двух лет. Начал, как только переехал. — Я жму плечами. — Проходил мимо каждый день по дороге в офис, и однажды просто... купил ему завтрак. Это стало нашей традицией. Я пытался давать ему ваучеры на жилье, но он, кажется, предпочитает улицу. — Ты много о нем знаешь? — Не особо. О себе он не говорит. Зато у него есть веское мнение по любому другому поводу. Дрю на мгновение замолкает, глядя куда-то вдаль и нахмурившись. Но пока мы едем в метро к собору Святого Павла, он начинает расспрашивать меня о проблемах бездомных в Лондоне. Всю дорогу мы серьезно обсуждаем разницу в социальной поддержке в США и Великобритании. В эти моменты я вижу более глубокого, рефлексирующего Дрю. Того, кого искренне волнуют общественные проблемы. И от этого он мне нравится еще сильнее. Когда мы выходим из метро, перед нами вырастает собор Святого Павла. Белый каменный купол пронзает лондонское небо — величественно и в то же время изящно. Утреннее солнце подсвечивает профиль Дрю, пока он закидывает голову, рассматривая архитектуру. Ветер взъерошивает его темные волосы, и у меня так и чешутся пальцы пригладить их. — Знаешь, чего этому месту не хватает? — вдруг говорит он. — Чего? — Гаргулий. Такому грандиозному зданию нужно хотя бы парочку каменных тварей, которые бы злобно косились на всех сверху. — Может, они решили, что гаргульи не впишутся в эстетику «белоснежного свадебного торта»? — предполагаю я. — Лично я считаю, что отсутствие гротеска — это дизайнерский просчет. Как еще туристы поймут, что архитектура их презирает? — говорит Дрю, и я смеюсь. У Дрю всегда странная реакция на мой смех. Его глаза расширяются, он отводит взгляд, плечи на секунду напрягаются, а потом снова расслабляются. — Надеюсь, отсутствие гаргулий не помешает нам зайти внутрь? — Нисколько. Идем. Дрю шагает впереди, и мой взгляд невольно задерживается на том, как джинсы сидят на его бедрах, как темно-серая футболка натягивается на плечах, когда он протягивает билет. «Смотри куда положено, парень, если не хочешь, чтобы люди подумали о тебе чего лишнего». Это голос Бобби Рэя. Но после Уимблдона, после того как Дэйв так спокойно воспринял ориентацию Дрю и даже попытался его сосватать, я всё чаще думаю о том, каково это — перестать прятаться. У Бобби Рэя были очень четкие представления о том, что делает мужчину «настоящим». Твоя походка, манера речи, то, как ты держишься и на кого смотришь — всё было тестом, который я не имел права провалить. Даже сейчас, спустя годы и тысячи миль, я ловлю себя на том, что контролирую свои жесты и взвешиваю слова, словно он стоит у меня за спиной с той самой презрительной усмешкой, которая всегда предшествовала лекциям о том, что «нынешние мужики совсем размякли». Я понял, что меня тянет к парням, в четырнадцать. Я смотрел, как Томми Родригес подтягивается в качалке, как перекатываются мышцы на его спине под тонкой футболкой. Мое тело вспыхнуло, будто кто-то щелкнул выключателем, и внезапно всё обрело смысл. Почему поцелуи с девочками казались механическими, почему я проводил столько времени в зале, наблюдая за другими парнями, почему хранил вырезку с Дэвидом Бекхэмом в шкафчике «для вдохновения прической». В ту ночь я заперся в комнате, и у меня случилась первая настоящая паническая атака. Я до ужаса боялся, что Бобби Рэй узнает всё, просто взглянув на меня. «Спину ровно, плечи назад — ты не какая-нибудь неженка из Калифорнии». Я так виртуозно научился играть роль, которую требовал Бобби Рэй. Стал идеальным техасским футболистом, который встречается с черлидершами и никогда не задерживает взгляд на парнях в раздевалке. И я знаю, что до сих пор играю эту роль, просто для другой аудитории. Каково это — быть открытым? Быть настоящим? Таким, как Дрю. Я делаю глубокий вдох и вхожу вслед за ним. Внутри собора потолок взмывает так высоко, что ты чувствуешь себя одновременно крошечным и частью чего-то грандиозного. Дрю стоит посреди каменного пола, уткнувшись в телефон. — Изучаешь аудиогид? — спрашиваю я, ведь мы оба скачали приложение. Дрю вскидывает голову: — Вообще-то я читал историю гаргулий. — И какова она? — Оказывается, это были средневековые дренажные системы «с характером». Сначала просто причудливые водостоки, но потом кто-то решил: «Эй, если у нас изо рта будет бить струя воды, почему бы не сделать их устрашающими?» — Да уж, ничто так не говорит «добро пожаловать в храм», как демоническая сантехника, осуждающая тебя своим видом, — шучу я. — Видимо, это было последнее предупреждение грешникам: мол, вот что с вами будет, если не возьметесь за ум. Наши шаги эхом отдаются на мраморном полу, пока мы проходим мимо позолоченных мозаик и памятников. Я сверяюсь с приложением, чтобы выдать исторический факт в обмен на его гаргулий. — Ты знал, что это уже пятый собор Святого Павла? — спрашиваю я. — Предыдущие постоянно горели или разрушались. Этот построили после Великого лондонского пожара. — То есть четвертый раз не стал счастливым? — Видимо, нет. Хотя этот стоит с 1710 года. — А когда построили первый? Я листаю приложение. — В 604 году нашей эры, в англосаксонский период. — Не могу привыкнуть к этой истории, — говорит Дрю. — Поразительно, как что-то может строиться и разрушаться столько раз, но в итоге всё равно стоять. В груди что-то пульсирует, когда я вижу это задумчивое выражение на его лице. В компании Дрю я чувствую себя иначе. Как будто я наконец могу дышать полной грудью, не замеряя каждый вдох. Это осознание подталкивает меня спросить о том, что крутилось у меня в голове последние несколько дней. — Кстати о вещах, которые нуждаются в восстановлении, — говорю я, чувствуя, как учащается пульс. — Мне написала директор приюта для животных, где я волонтерю. Дрю останавливается и смотрит на меня: — Ты волонтер в приюте? — Ага. Называется «Второй шанс». Я там взял Табиту и Кэсси. — Я переминаюсь с ноги на ногу, внезапно найдя узор на мраморе крайне интересным. — Они проводят аукцион каждый год — это главный сбор средств. Но Мария никак не найдет систему онлайн-торгов, которая не сжирала бы все деньги комиссиями. Дрю приподнимает бровь: — Какая именно система ей нужна? — Ничего сверхсложного. Чтобы люди могли делать ставки до и во время аукциона. Я сказал ей, что, возможно, знаю кое-кого, кто крут в технологиях. — Я стараюсь говорить непринужденно, хотя сердце колотится так, будто я снова в школе и приглашаю кого-то на выпускной. — Есть шанс, что ты сможешь помочь? Уголок рта Дрю дергается вверх. — Думаю, я смогу втиснуть настройку аукциона в свой плотный график борьбы с принтерами, пытающимися захватить мир, — говорит он. Облегчение и что-то теплое затапливают меня. — Спасибо. Может, выпьем кофе на неделе и обсудим детали? — Да, это было бы неплохо. — Дрю кивает, и у меня внутри всё так и поет от мысли, что мы проведем вместе еще больше времени. Нам нужно двигаться дальше, пока я не сделал какую-нибудь глупость. Например, не коснулся его. Мы поднимаемся по спиральной лестнице в Галерею Шепота. Стертые ступени напоминают о том, сколько людей прошли здесь до нас. В галерее мы оказываемся одни. Согласно приложению, это место обязано своим названием акустическому эффекту: шепот, произнесенный у одной стороны стены, отчетливо слышен на противоположной стороне купола. — Идеальная архитектура для подслушивания, — говорит Дрю, проводя рукой по изогнутой стене. — Словно общая телефонная линия семнадцатого века. Я наблюдаю за его лицом, пока он смотрит на пол собора далеко внизу. Солнечный свет из высоких окон бликует на его очках. Здесь, наверху, кажется, что мы в другом мире, подвешенном между небом и землей. — В американской версии здесь наверняка были бы подстаканники, — шучу я, и смех Дрю эхом разносится под куполом. — И опция «драйв-тру». — Экспресс-спасение души, гарантия или возврат денег. Мы оба улыбаемся, и наступает момент, когда наши глаза встречаются. Я задерживаю дыхание. — Знаешь, что странно? — говорит Дрю, разрывая зрительный контакт и глядя за перила. — Насколько по-разному здесь ощущаются церкви по сравнению с домом. Эти кажутся... по-настоящему историческими. — Да, в каждом городке, где я рос, церкви были на одно лицо, будто их строили по какому-то типовому шаблону. Дрю поворачивается ко мне: — Ты часто переезжал в детстве? Благодаря его искреннему любопытству и тишине вокруг, отвечать легко. — Да, постоянно. Мама растила меня одна, вечно искала что-то получше. Лучшую работу, лучшую квартиру, лучшую жизнь. — Я сжимаю резные перила, глядя на арки внизу. — У нее была пунктик на «чистых листах». Каждый новый город должен был стать тем самым местом, где всё наконец наладится. Пока не оказывалось, что это не так, и мы снова паковали чемоданы. — Должно быть, это тяжело — всегда быть новеньким, — тихо произносит Дрю. — Бывало и так. — Я сглатываю. — Но я научился адаптироваться. Быть той версией себя, которая поможет выжить до следующего переезда. Я провожу рукой по гладкому металлу перил. Дрю моргает. — Но в старшей школе мы осели на одном месте. Мама к тому времени снова вышла замуж, а отчим работал на местном сталелитейном заводе. Я не люблю вспоминать школу и то, каким я был тогда. Я научился прятать эти воспоминания под замок, но иногда они нападают исподтишка. В прошлом месяце я увидел в магазине мальчишку, которого задирали друзья, и внезапно снова оказался в той столовой, глядя, как Коннор выливает молоко в рюкзак одноклассника, а я... я просто стоял и смотрел. Мне пришлось бросить тележку с продуктами и уйти. Не мог даже в глаза кассиру взглянуть. Я делаю глубокий вдох. — Иногда мне кажется, что я слишком в этом преуспел, понимаешь? Стал мастером в том, чтобы быть любой версией себя, которая быстрее всего приживется в компании. Дрю молчит мгновение, затем спрашивает: — Ты до сих пор это чувствуешь? Сердце гулко стучит в ребра, когда я поднимаю на него взгляд. Здесь, в этом древнем пространстве, где шепот несется сквозь века, кажется возможным наконец выпустить правду, которую я ношу в себе так долго. Если Дэйв так легко принял Дрю, может, и мой каминг-аут не станет катастрофой? И именно Дрю — тот человек, которому я хочу рассказать об этом больше всего на свете. Но прежде чем я успеваю подобрать слова, из дверного проема лестницы высыпает туристическая группа. Их болтовня вдребезги разбивает наш пузырь уединения. Дрю слегка отступает, на его лице мелькает что-то сложное, прежде чем оно снова становится спокойным. — Нам стоит сходить в Каменную галерею, — говорит он. — Говорят, оттуда потрясающий вид на Лондон. — Да, отличная идея. Пока мы поднимаемся по следующей лестнице, я не могу перестать думать: а что, если бы эта группа не пришла? Нашел бы я смелость быть честным с Дрю? Я понимаю, что мое желание признаться продиктовано не только стремлением к искренности. Потому что я не могу перестать думать: если я откроюсь ему, возможно, однажды мы с Дрю станем чем-то большим, чем просто друзья. Чем больше времени я провожу с ним, тем чаще задаюсь вопросом: каково это — поцеловать его? Каково это — наконец-то быть до конца настоящим с кем-то? С ним.