The Revenge Game/Игра в месть

Субботний вечер. Я наблюдаю, как мой ужин вращается за стеклом микроволновки, словно проходит кастинг для особенно печального эпизода на «Food Network». Согласно моим экспериментам, этой курице тикка-масала требуется ровно четыре минуты и тридцать семь секунд, чтобы достичь идеального баланса: стать достаточно горячей, чтобы убить любые потенциально опасные бактерии, но не настолько, чтобы соус расслоился на тревожные оранжевые масляные пятна. Не знаю, зачем я мучаю себя полуфабрикатами, ведь я в курсе, что Джастина сейчас даже нет в здании. Он на свидании с победителем аукциона. Которым, технически, являюсь я. Мне не по себе от мысли, что он сидит там один и ждет человека, который никогда не придет. Может, стоило нанять актрису на роль таинственной пассии? Кого-то, с кем он мог бы поужинать при свечах, чтобы всё выглядело правдоподобно. Но я не хочу представлять, как Джастин очаровывает какую-то красавицу и заставляет её смеяться так же, как он заставляет смеяться меня. И уж точно я не хочу думать о том, почему я не хочу об этом думать. Черт. Пока я несу свой жалкий ужин к столу, образ одинокого Джастина не выходит у меня из головы. Поэтому я быстро захожу в приложение аукциона и отправляю Марии сообщение со своего фейкового профиля: мол, возникли непредвиденные обстоятельства, прийти не смогу. Вот так. Совесть чиста, можно наслаждаться тикка-масалой. Ну, насколько вообще можно наслаждаться едой из пластикового лотка. Я успеваю сделать два укуса (и как раз пытаюсь понять, является ли этот хруст задумкой повара или несчастным случаем), когда телефон вибрирует от входящего звонка. Я жду Лео. Я избегал его звонков, потому что понятия не имею, что рассказывать ему о моем «проекте возмездия». Я не знаю, как описать то, что происходит между мной и Джастином. Мы... хорошие друзья? Это именно то, к чему я стремился, но этот термин кажется каким-то неполным. Может, дело в том, что я скрываю от него огромную тайну? Подозревает ли Джастин что-то? Иногда я ловлю его взгляд — он смотрит на меня так, что я не могу расшифровать это выражение. На самом деле у меня не так много опыта в «нормальной» дружбе, чтобы адекватно судить. Ирония в том, что у меня нет этого опыта отчасти из-за самого Джастина, чьи издевательства привели к моей социальной изоляции. Я делаю глубокий вдох. Нужно набраться смелости и перестать бегать от Лео. Разговор по душам поможет распутать этот клубок эмоций. В конце концов, «Клуб Мести» как раз для этого и создавался, верно? Но когда я беру телефон, это не Лео. Это видеозвонок от Джастина Морриса. У меня пересыхает во рту. Джастин никогда раньше не звонил мне по видеосвязи. Неужели он как-то связал меня с анонимным покупателем? Сейчас всё взлетит на воздух? Я отвечаю дрожащими пальцами. — Привет. — Привет! — Джастин сидит за столом с белоснежной скатертью. Позади него в панорамных окнах танцуют огни Сити, отражаясь в водах Темзы. Я стараюсь придать голосу будничность. — Что случилось? — Да вот... хотел узнать, чем ты сейчас занят? — Джастин поправляет воротник, краснея. — Моё свидание так и не пришло, а Мария сказала, что всё уже оплачено и я должен кого-нибудь пригласить. И я подумал... если ты не занят... Жаль ведь, если бронь пропадет? В общем, не хочешь присоединиться? Ты уже поужинал? Я поправляю очки. — М-м... как раз только начал. — Что ж, это твой шанс проапгрейдить свой ужин из микроволновки. Я опускаю взгляд на свои тренировочные штаны. — Не уверен, что ресторан TĪNG оценит мои джоггеры со «Звездными войнами». Мне потребуется время, чтобы одеться по-человечески и доехать. На экране лоб Джастина хмурится. — Погоди, а откуда ты узнал, что я в TĪNG? Черт. Сердце пускается вскачь, щеки полыхают. — А... ты, наверное, упоминал, что свидание будет в TĪNG? Или кто-то на аукционе обмолвился, где оно пройдет. Подозрение на лице Джастина исчезает. — Давай так: собирайся максимально быстро. Я пришлю тебе фото меню, выберешь, что хочешь, а я пока закажу. Идет? — Идет, — отвечаю я севшим голосом. Даже если в плане «Дружба» намечался какой-то логический финал, объединение его с изначально запланированным свиданием — это уже перебор. С другой стороны, мы же друзья. Мы были во всех музеях Лондона. Почему ужин в шикарном месте должен быть чем-то странным? Я ставлю мировой рекорд по скорости переодевания, влезая в тот же костюм, что был на мне в день аукциона. Уже в Uber мне приходит сообщение с фото меню. Джастин: Мне пришлось гуглить половину названий, так что если что — я готов выступить переводчиком. Но я ставлю на то, что ты не пройдешь мимо салата со свеклой на закуску и лосося на горячее. Угадал? Смотрю в меню. Он прав. Это именно то, что я хочу. Джастин запомнил, как мне понравилась свекла в его домашнем салате на прошлой неделе. И как я уничтожил копченого лосося после нашей поездки в Хэмптон-Корт, за что он поддразнивал меня, называя это «непристойно страстным обожанием рыбы». Пальцы дрожат, пока я набираю ответ. Я: Да, звучит отлично, спасибо. Твои экстрасенсорные способности в плане еды пугают. Отправив сообщение, я откидываюсь на спинку сиденья и зажмуриваюсь. Тот факт, что Джастин знает мои вкусы до мелочей, должен меня беспокоить, верно? Или это просто знак того, что мой план мести работает безупречно? Он знает меня настолько хорошо, что предсказывает мои заказы. Это ли не высшая степень доверия и дружбы? Но тошнота и странное чувство в животе не проходят. Когда я вхожу в ресторан на тридцать пятом этаже, я следую за хостес через лабиринт из богатых посетителей, стараясь не задеть локтями дорогие бутылки вина. Джастин сидит за угловым столиком. Пиджак накинут на спинку стула, рукава рубашки закатаны, обнажая предплечья. Он листает что-то в телефоне, но когда видит меня, его улыбка преображает всё лицо. Это не его «профессиональная» улыбка продажника. Это его искренняя, счастливая улыбка — ту, которую я видел только дома с его кошками или когда мы спорим о цветах M&Ms. Он встает мне навстречу. На мгновение мы просто замираем, глядя друг на друга на фоне мерцающих огней города, словно в каком-то романтическом кино. Я поправляю очки, остро ощущая, как натягивается ткань его рубашки на плечах, когда он отодвигает мой стул. — Ты пришел, — говорит он. — Как видишь, — отвечаю я. — Ты вовремя, еду только что принесли. Это дает мне повод отвести взгляд и сосредоточиться на своем салате. Я неловко сажусь и разворачиваю салфетку. — Выглядит потрясающе. Определенно лучше того, что ждало меня дома. — Я очень рад, что ты смог, — Джастин откидывается на спинку стула. — Хотя мне немного жаль того анонима, который выложил такие деньги и в итоге не пришел. — Уверен, его главной мотивацией была помощь приюту, а не свидание с тобой, — говорю я. — Ну спасибо, — он смеется, и в уголках его глаз появляются морщинки. — Без обид. — Да я и не обиделся. На самом деле я ужасно переживал: как провести свидание так, чтобы оно «отработало» семьдесят пять тысяч фунтов? — Ты расстроен, что он не пришел? — я пробую салат, не поднимая глаз. — Немного, — признается Джастин. — Я нервничал, но мне было интересно. Никогда не встречал людей, которые могут вот так швыряться деньгами. Любопытно было посмотреть, чем они отличаются от меня. В желудке рождается странное чувство, не имеющее отношения к свекле. — «Отличаются» — в смысле, есть ли у них чехол для телефона с бриллиантами? Или они пьют только воду, освященную тибетскими монахами? Джастин отрезает кусочек гребешка. — Нет, не в этом смысле. Не знаю... Просто интересно, перестаешь ли ты замечать ценники, когда у тебя столько денег. Становится ли мир местом, где всё просто... доступно? Где тебе никогда не приходится выбирать или идти на компромисс? — Деньги не купят счастье, — говорю я. Я знаю это слишком хорошо. Когда я заработал свой первый миллион, я постоянно обновлял банковское приложение, как ленту соцсетей, подсев на рост цифр. Каждый новый этап казался повышением уровня в игре, где счет ведется в нулях. Со временем любые траты стали казаться сюрреалистичными. Было почти комично расплачиваться за кофе картой, привязанной к счету, на который можно купить всю эту сеть кофеен. На безумную секунду мне хочется рассказать ему. Объяснить, как я обманывал себя, думая, что эти цифры могут переписать историю, задним числом облегчить жизнь подростку Дрю. Что это так не работает. И всё же мои деньги по-прежнему кажутся мне броней. Ультимативной защитой от того, чтобы снова почувствовать себя бессильным. Но я не могу поделиться этим с Джастином. — Да, я знаю, что счастье не купишь. Но они дают выбор, верно? — спрашивает Джастин. Например, выбор отомстить своему школьному задире, когда он тебя не узнает? Он прав: деньги дают выбор. Но по моему опыту, иногда выбора становится слишком много, и выбрать правильный путь становится невозможным. Я стараюсь сосредоточиться на том, что говорит Джастин: — Я бы хотел больше денег, чтобы помочь маме. Купить ей дом, чтобы она наконец осела в одном месте и не переживала, что арендодатель поднимет плату. — Как она? Ей нравится новая машина? — я хватаюсь за шанс сменить тему. — Да, она в восторге. И поскольку машина надежная, она смогла устроиться в магазин для творчества подальше от дома. Ей там нравится гораздо больше, чем в закусочной. — Это здорово. — В том-то и дело, верно? Мы говорим, что деньги не важны, но они помогают выбраться из плохих ситуаций. Иногда это единственный выход. Он поднимает на меня взгляд. Я никогда не видел, чтобы его глаза были такими ярко-синими, как сейчас. — Моя мама долгое время была заперта в ужасных отношениях с отчимом. И главной причиной, по которой она не уходила, были деньги. Я молчу. Моё клише про «деньги и счастье» вдруг кажется пустым и наивным. Джастин сутулится, продолжая: — Такова суть контролирующих людей. — Его голос звучит глухо, надтреснуто. — Они внушают тебе, что без них ты не выживешь. Мой отчим... он твердил маме, что она ничтожество и никто другой на неё не посмотрит. И поскольку ей не на что было уйти, она начала ему верить. У меня перехватывает горло. — Должно быть, на это было тяжело смотреть, — выдавливаю я. Джастин проводит рукой по волосам. — Да. Я лежал по ночам и слушал, как он её унижает, строил планы, как помогу ей, когда вырасту. — Его голос затихает. — В день, когда я получил свою первую настоящую зарплату, я открыл для неё тайный счет. Я жил в корпоративном жилье в Хьюстоне с другими парнями, она не могла переехать ко мне, но каждые комиссионные, каждый бонус отправлялись прямиком на тот счет. Бобби Рэй так и не узнал. О боже. — Сколько времени ушло на то, чтобы накопить? — Восемь месяцев. Восемь месяцев сверхурочных, сетевых мероприятий, которые я ненавидел, и бесконечных «да» любому клиенту, который хотел встретиться в семь утра. — Его улыбка кажется острой, болезненной. — Но когда я показал ей баланс счета... она расплакалась. Поняла, что у неё наконец появился выбор. — Джастин сглатывает. — Она сказала, что впервые за много лет почувствовала надежду. Смесь боли и гордости на его лице вызывает у меня нестерпимое желание коснуться его. Поддержать. Я с трудом сдерживаюсь. — И она... она в порядке? Смогла уйти? — Да. Было непросто, он пытался ей помешать. Угрожал испортить кредитную историю, обещал, что она не найдет нормального жилья. Но к тому времени у меня было достаточно накоплений. Сейчас у неё крошечная квартирка над прачечной, но она — её собственная. Джастин упоминал в соборе Святого Павла, что они жили с отчимом, когда он был в школе. Тем самым отчимом, от которого он позже помог матери сбежать. В груди щемит, когда пазл начинает складываться. Внимательность Джастина к Эймосу, его любовь к кошкам, то, как он замечает, когда кому-то плохо... Всё это родилось из долгих лет наблюдения за тем, как ломают любимого им человека. Парадокс Джастина, который не давал мне покоя, — пропасть между школьным задирой и этим мужчиной — внезапно становится понятнее. Очевидно, он справлялся с гораздо большим грузом, чем я представлял. Что там говорили исследования? Люди, которые чувствуют себя бессильными дома, часто сами становятся задирами в школе. Я стараюсь отогнать эту мысль, чтобы продолжить разговор. — Твоя мама ушла от него до твоего переезда в Лондон или после? — Примерно за два года до. Когда DTL предложили мне работу здесь с гораздо большей зарплатой, я понял, что смогу помогать ей еще больше. Она ушла от Бобби Рэя без гроша в кармане — ни сбережений, ни пенсии. В пятьдесят лет ей пришлось начинать с нуля. Я звал её с собой, но она не захотела бросать друзей в Техасе. — А ты? Тебе было трудно уезжать? Челюсть Джастина сжимается. — Нет. Совсем нет. К моменту переезда я был по горло сыт Техасом. Официант подходит убрать тарелки, и звон дорогого фарфора вырывает нас из этого момента откровения. Мы оба откидываемся на спинки стульев. — Прости, я не планировал вываливать на тебя всё это, — он снова взъерошивает волосы на затылке. — Всё в порядке, — автоматически отвечаю я. — На самом деле, я никому раньше об этом не рассказывал. Я моргаю. Мысль о том, что я первый, кому он доверил историю о матери и отчиме, отзывается во мне неожиданным теплом, за которым тут же следует укол вины. Какое я имею право быть его доверенным лицом? — Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти, — тихо говорю я. — Что нас не убивает, делает нас сильнее, верно? Эти слова эхом отдаются в моем мозгу. Разве не это же я сказал Лео, когда мы говорили о моем школьном опыте? Эта параллель заставляет меня затаить дыхание. Но прежде чем я успеваю это осознать, приносят следующее блюдо. Ароматы лимонника и кокоса обеспечивают долгожданную передышку. — Так, — Джастин снова улыбается, рассматривая свою тарелку, — давай поспорим: стоит ли эта свиная грудинка больше, чем моя кофеварка? Я знаю, что эта улыбка напускная. Теперь я вижу разницу между его «глянцевой» улыбкой и настоящей. Уголки губ ползут вверх, но в глазах нет тех самых морщинок. Я понимаю, что он делает: пытается сбросить напряжение, упаковать свое признание в комфортную обертку нашего привычного стеба. Использует юмор как эмоциональную пупырчатую пленку. И я готов ему подыграть. — Учитывая, что твоя кофеварка при каждой варке звучит так, будто призывает древних демонов, планка не так уж высока. Его смех разносится над столом. — Эй, это звуки изысканного процесса заваривания! Некоторые доплачивают за такую атмосферу. Я наблюдаю, как он режет мясо с хирургической точностью. То, как напрягаются его предплечья, не должно меня так сильно отвлекать. Лосось буквально тает на языке. Я не могу сдержать довольный стон. Джастин, кажется, впечатлен своим блюдом не меньше. — Ты обязан это попробовать, — говорит он, собирая на вилке идеальный кусочек с хрустящей корочкой и протягивая его мне. — Кажется, они открыли новое измерение хруста. Я несколько секунд смотрю на вилку, прежде чем наклониться и принять угощение. Мне кажется, или взгляд Джастина задерживается на моих губах, пока я жую? — Ты прав. Это экстремальный хруст, — подтверждаю я. — Но почему мне кажется, что эта щедрость — лишь уловка, чтобы выманить у меня кусочек лосося? Глаза Джастина весело блестят. — Ты намекаешь, что не собираешься делиться? Я смотрю на свою тарелку. — Возможно, я цивилизованный человек и не верю в «пищевой коммунизм». Джастин приподнимает бровь. — Пищевой коммунизм? Так мы это теперь называем? — Если коллективная вилка подходит... Он фыркает от смеха, едва не поперхнувшись вином. — Знаешь, я не думаю, что у других людей есть проблемы с тем, чтобы делиться едой. Большинство старается впечатлить партнера на свидании своим выбором блюда. Слово «свидание» повисает между нами, и он поспешно добавляет: — То есть, не то чтобы это... ну, ты понимаешь, ты же просто заменяешь… — Разумеется, — быстро вставляю я. — Тем более мы уже выяснили, что мой рацион состоит из микроволновки и того, чем ты кормишь меня из жалости, так что впечатлять едой — не мой конек. — И как продвигаются твои отношения с макаронами с сыром из супермаркета? — Мы решили взять паузу. Я застукал их с другой микроволновкой за моей спиной. Смех Джастина заставляет пару за соседним столом обернуться, но мне плевать. Не тогда, когда он смотрит на меня так — с весельем и чем-то более мягким в глазах. Я аккуратно отделяю кусочек лосося и протягиваю ему. — Держи. Считай это компенсацией за сомнения в моей кулинарной этике. Джастин смотрит на мою вилку, будто она может быть заминирована. — Ты уверен? Делиться едой — это скользкая дорожка. Оглянуться не успеешь, как начнешь давать людям зарядку от телефона. — Я готов рискнуть, — говорю я, стараясь не замечать, как свет играет в его волосах. — Хотя пароль от Netflix — это мой предел. — Священная иерархия: еда, зарядки, стриминги. По крайней мере, я знаю свое место, — усмехается он. Он принимает кусочек с грацией, которая не должна быть такой очаровательной — Это действительно вкусно, — признает он. — Но не так вкусно, как твой чили. — Погоди, ты еще не пробовал мои экспериментальные рецепты. Думаю объединить йоркширский пудинг с текс-мексом. — Звучит как назревающий международный скандал. Нам может понадобиться вмешательство ООН. — Это называется культурный фьюжн, Дрю. — Фьюжн подразумевает гармонию. То, что ты предлагаешь, больше похоже на враждебное поглощение. Джастин смеется, и я снова пропадаю в том, как меняется его лицо. Желудок выделывает всё более сложные акробатические трюки. Когда официант уносит тарелки, Джастин оглядывает ресторан. — Кажется, это самое пафосное место, где я когда-либо ел. Не верится, что нам это досталось бесплатно. На самом деле, Джастин, я заплатил за это семьдесят пять тысяч фунтов. — Да, здесь невероятно, — отвечаю я. — Думаешь, место для десерта найдется? — Думаю, меня можно уговорить. Пока нам несут десертное меню, Джастин пускается в оживленный анализ позиций. Но мне трудно сосредоточиться на чем-то столь обыденном. Огни города за его спиной, то, как он подается вперед, когда говорит (будто делится секретами, предназначенными только для меня), — всё это лишает меня концентрации. В животе всё скручивается. О боже. Я внезапно осознаю, что на самом деле означают эти «акробатические трюки» в моем животе. Дело не только в том, что он чертовски красив. У меня появились чувства к Джастину Моррису. И это не дружеские чувства и не азарт мести. Это самое настоящее, заставляющее сердце колотиться, а ладони потеть, совершенно неуместное романтическое влечение. Когда Лео говорил о правилах «Клуба Мести», мы не успели сформулировать их все, но я уверен: пункт «Не влюбляйся в натурала, которому мстишь» стоял бы там на первом месте. Мне нужно это прекратить, пока я не увяз окончательно. Но как? Рассказать правду? Или просто исчезнуть? От мысли о том, что взгляд Джастина, обращенный на меня, может измениться, в груди становится больно. Но от мысли о том, чтобы уйти, — больно не меньше. Я гоню эти мысли прочь. Потому что прямо сейчас я хочу перестать всё анализировать. Я хочу просто насладиться моментом. Для сожалений завтра будет предостаточно времени.