The Revenge Game/Игра в месть

Это лучшая ночь в моей жизни. Без вариантов. Мы с Дрю засиживаемся над десертом. Ему приносят шоколадное творение, для создания которого наверняка требовалась ученая степень в области инженерного дела, а мне — деконструированный тирамису, больше похожий на объект современного искусства: каждый элемент явно выкладывали пинцетом. Мы обмениваемся кусочками и ужасно шутим над едой. — Знаешь, за что я люблю пафосные рестораны? — спрашивает Дрю, жестикулируя ложкой. — За что? — За их высокопарные описания. Это ведь не просто шоколад, это «симфония из отобранных вручную какао-бобов в исполнении оркестра кондитеров». — Скоро нам начнут рассказывать, что шоколаду пели серенады в процессе темперирования, — подхватываю я, и смех Дрю согревает мне сердце. Я никогда не чувствовал себя таким... свободным. Кажется, я могу сказать Дрю что угодно, и, как выяснилось, мне очень многое хочется ему поведать. Хочется еще поговорить о Бобби Рэе, о том, что происходило в те годы, рассказать, как трудно порой заглушить его голос в моей голове. Но кажется неправильным осквернять эту волшебную ночь разговорами о нем. Достаточно просто знать, что я смогу рассказать это Дрю в будущем. Знать, что есть человек, которому я доверяю настолько, чтобы разделить с ним свое прошлое. Я сейчас как собака, которая перевернулась на спину и подставила живот. Я хочу показать Дрю все свои грани. Включая то, что я гей. Произносить это слово в уме, когда Дрю рядом, стало намного легче. Потому что он гей, он не скрывает этого, и он один из лучших людей, которых я встречал. Весь тот застарелый стыд, порожденный гомофобией Бобби Рэя, испаряется рядом с ним. Я наблюдаю за тем, как Дрю жестикулирует, рассказывая о какой-то IT-неурядице на работе, и всё, о чем я могу думать, — это как сильно я хочу протянуть руку через стол и сжать его ладонь в своей. Но желание быть честным и открытым борется с ужасом потерять то, что у нас уже есть. Что, если я признаюсь в своих чувствах, а он видит во мне только друга? Это сделает всё невыносимо неловким. Я не хочу терять его дружбу. Не думаю, что переживу это. Вообще, во вкусе ли я у него? Стоит ли спросить, какие парни ему нравятся? Но как невзначай поинтересоваться у человека, может ли его заинтересовать парень, который все годы своего становления притворялся гетеросексуальным футболистом? Есть ли в приложениях для знакомств категория «исправившийся качок с эмоциональным багажом»? Я здесь совершенно не в своей тарелке, потому что никогда раньше не встречался с кем-то, к кому меня по-настоящему тянуло. Я понятия не имею, может ли такой человек, как Дрю — умный, остроумный, искренний и гармоничный — вообще посмотреть на меня второй раз. Может, он предпочитает парней, которые разобрались в своей жизни чуть дольше, чем пять минут назад? Дрю с энтузиазмом объясняет что-то про конфигурации серверов. Его карие глаза кажутся глубокими и пронзительными, а золотистые искорки в них вспыхивают всякий раз, когда он смеется. — Можно тебя спросить? — перебиваю я, когда он заканчивает. — По-моему, ты только что это сделал, — парирует Дрю. Мои губы подергиваются в улыбке, но я не позволяю его юмору отвлечь меня от того, что действительно хочу знать. — Почему на работу ты носишь линзы, а во всех остальных случаях — очки? Рука Дрю замирает на полпути к стакану с водой. На его лице мелькает эмоция, которую я не могу расшифровать, но он быстро берет себя в руки. — О, ну... Наверное, просто привык, что линзы — это для профессиональной среды, — говорит он, но в его плечах чувствуется напряжение. — Забавно. Потому что в очках ты кажешься более расслабленным. — Я слегка подаюсь вперед. — Будто в них ты больше... ты сам. Дрю часто моргает. Черт. Это было слишком? Я выдал, насколько внимательно за ним наблюдаю? Но я не могу остановиться. — Мне нравится, когда ты в очках, — заканчиваю я. Румянец ползет по шее Дрю, окрашивая щеки. Он поправляет очки на переносице — тот самый бессознательный жест, который он делает постоянно. Мое сердце запинается, а затем пускается вскачь, словно забыв, как держать ровный ритм. Каким-то образом наши взгляды сцепляются, и мы замираем в этом странном мгновении, где всё остальное теряет резкость. Звон приборов, гул голосов, даже потрясающий вид за окном — всё становится неважным по сравнению с тем, как Дрю смотрит на меня сейчас. Словно он видит во мне то, что я никогда и никому не показывал. Дрю первым отводит взгляд, быстро моргая. — Думаю, нам пора домой. Разочарование прошивает меня насквозь, как будто я только что уронил мяч в шаге от тачдауна. Еще секунду назад вечер казался бесконечным и полным возможностей. Теперь реальность обрушивается на меня. Я сделал что-то не так? Он понял, что я влюблен? Он хочет пресечь это, пока я не сделал ситуацию неловкой? Лицо горит, мысли кружатся вихрем. Мы встаем. Наступает неловкая пауза, когда я лезу за кошельком, прежде чем вспомнить, что платить не нужно. Дрю делает то же самое: хлопает себя по карману и ловит себя на этом с самоироничной улыбкой. На улице ночной воздух приятно холодит кожу. Дрю поеживается, и мне приходится буквально бить себя по рукам, чтобы не предложить ему свой пиджак. Ведь друзья так не делают, верно? Приезжает Uber, мы забираемся на заднее сиденье. Машина компактная, и пространство между нами кажется невозможно малым. Когда автомобиль резко поворачивает, бедро Дрю прижимается к моему. Он не отодвигается сразу. Сердце колотится так громко, что, клянусь, он должен это слышать. Я бросаю на него косой взгляд. Свет уличных фонарей сменяется тенью, подчеркивая мягкий изгиб его носа. Линия челюсти смягчается, когда он прикусывает нижнюю губу. Его рука лежит на сиденье между нами — так близко, что стоит мне шевельнуть мизинцем на полсантиметра, и я коснусь его. Желание преодолеть этот крошечный разрыв заставляет мои пальцы дергаться. Но я сдерживаюсь. Это чувство внутри одновременно опьяняет и пугает. Остаток пути мы проводим в тишине, которая кажется наэлектризованной. Неужели он тоже это чувствует? Ведь это не может быть просто плодом моего воображения? Ну не может же это быть игрой в одни ворота? Uber останавливается у нашего дома. Но мысль о том, чтобы просто попрощаться и разойтись по своим квартирам, причиняет почти физическую боль. Я не готов заканчивать этот вечер. — Э-э... хочешь...? Я имею в виду, мы могли бы...? Дрю стоит под фонарем, и складка на его лбу становится глубже, пока я демонстрирую полную неспособность связать два слова. Внезапно весь мир погружается во тьму. Словно вселенная так сильно смутилась из-за моего заикания, что не смогла на это больше смотреть. Или просто решила избавить меня от позора, выключив свет. — Отключение электричества, — констатирует Дрю. Что, вероятно, является менее эгоцентричным объяснением. Я нащупываю телефон, чтобы включить фонарик. Тусклый свет превращает Дрю в детектива из фильмов нуар: драматичные тени, тайна, и только очки, чуть съехавшие набок, портят образ. — Кажется, у меня еще ни разу не было блэкаута в Лондоне, — говорю я. В том, как темнота преобразила обычную улицу, есть что-то магическое. Тем более Дрю стоит так близко, что я чувствую тонкий аромат его одеколона. От этой близости кружится голова. — Мы должны воспользоваться моментом, — заявляю я. Он приподнимает бровь. — Это начало твоей карьеры преступника? Должен предупредить: водитель из меня аховый. Мои навыки параллельной парковки, мягко говоря, сомнительны. — Я думал скорее о приключении, чем о преступлении, но мне интересно, что твой мозг сразу выдал такой вариант. Дрю слабо улыбается. — Твоя версия приключений обычно сводится к попыткам убедить меня, что фасоль на завтрак — это культурное достояние. — Пойдем на крышу, — предлагаю я. — Без светового загрязнения мы, может, наконец увидим звезды. — А туда можно попасть? — Я видел, как техники иногда оставляют дверь открытой, когда там работают. — Ладно. Мы поднимаемся по лестнице, подсвечивая путь телефонами. Плечо Дрю то и дело задевает моё в темноте, и каждый раз меня прошибает искрами. Я чувствую прилив триумфа, обнаружив, что дверь на крышу действительно не заперта. Она жалобно скрипит, когда мы выходим наружу. И вот мы под куполом неба, который обычно скрыт сиянием Лондона. Конечно, это не Техас, где звезды заполняют всё пространство от горизонта до горизонта — такие яркие и четкие, что кажется, будто их можно срывать руками. Но здесь тоже круто. — Сюда. — Я веду Дрю к краю крыши. Мы садимся, касаясь плечами. Ночной воздух кусается, но я этого почти не замечаю — я слишком занят ощущением тепла Дрю рядом со мной. Дрю запрокидывает голову, глядя вверх. В темноте всё кажется более интимным, будто мы — единственные люди, оставшиеся в Лондоне. Если бы мне пришлось застрять в темной карманной вселенной, я бы хотел, чтобы рядом был именно Дрю. У меня никогда не было такого острого желания узнать о ком-то абсолютно всё. — Ты ведь так и не рассказал, почему приехал в Лондон, — говорю я. Дрю медлит несколько секунд, прежде чем ответить. — Наверное, я чувствовал себя немного... потерянным после того, как ушел с прошлой работы. Подумал, что смена обстановки поможет. — Он снова берет паузу. — Я всё еще пытаюсь понять, что хочу делать со своей жизнью. В его обычно уверенном голосе слышны нотки сомнения. Он всегда так осторожничает, когда дело касается его самого. — Ну, очевидно же, что ты слишком талантлив для службы техподдержки, — замечаю я. — Что? — Все об этом говорят. Роджер вещал, что ты произвел революцию в базе клиентов и теперь всё работает как часы. Дрю издает короткий, прерывистый смешок. — Мне просто нравится решать задачи, — бросает он. Его плечи напряжены, так что я прикусываю язык и не задаю следующий вопрос. — Сегодня и правда видно звезды, — говорю я, задирая голову. — Немного. — Да, город всё равно слишком яркий. Чтобы увидеть их все, нужно уехать далеко в глушь. Воспоминания о техасском небе снова вспыхивают в памяти, и я чувствую потребность поделиться этим с ним. — Недалеко от моего дома было озеро, — рассказываю я. — Я уходил туда, когда мне нужно было сбежать. Звезды там были невероятные... казалось, всё небо устраивает частное световое шоу только для меня одного. Я чувствую, как Дрю поворачивает голову ко мне, чувствую его дыхание на своей щеке. — От чего ты сбегал? — тихо спрашивает он. Я вдыхаю. Сердце делает удар. Второй. И я нахожу в себе мужество ответить. — В школе я сбегал от отчима, — говорю я, и мой голос срывается. Я сглатываю, но заставляю себя продолжить: — А большую часть времени я пытался сбежать от самого себя. — Джастин... — начинает Дрю, но договорить не успевает. Дверь на крышу со скрипом распахивается. — Эй! Кто там? — грубый голос мистера Петерсона разносится по крыше. Черт. Мы с Дрю вскакиваем. Луч фонаря коменданта разрезает темноту. Не раздумывая, я хватаю Дрю за руку и тяну за массивный вентиляционный блок. Мы вжимаемся в металл: Дрю спиной к моей груди, моя рука на его талии, чтобы он не потерял равновесие. Это то, чего я так долго хотел. Тело Дрю, прижатое к моему — это кажется идеальным. Хотя, возможно, я не планировал именно такие обстоятельства. Мне приходится прикладывать титанические усилия, чтобы мое тело не выдало реакцию, а это чертовски трудно, когда он чуть шевелится. Его волосы щекочут мне подбородок, и я улавливаю запах его шампуня. — Я видел, что здесь кто-то есть! — кричит Петерсон. Шаги приближаются. Я замечаю щель между двумя кондиционерами. — Сюда, — шепчу я прямо в ухо Дрю. Каким-то образом мы снова держимся за руки. Я тяну его за собой, случайно дергаю слишком сильно, и он влетает в меня. Его локоть попадает мне под ребра — меня прошибает током, и я издаю сдавленный смешок. Мы замираем, когда луч фонаря Петерсона проносится совсем рядом. — Я думал, мы не занимаемся криминалом, — шепчет Дрю мне в шею. Его дыхание заставляет мурашки бежать по спине. — Считай это тимбилдингом с элементами легкого нарушения границ, — шепчу я в ответ. Беззвучный смех Дрю вибрирует в моей груди — так плотно мы прижаты друг к другу. Мы пробираемся вдоль стены странным боковым шагом. Дрю спотыкается и задевает бедром внешний блок кондиционера, который отзывается зловещим дребезжанием. Мы замираем, задержав дыхание, как дети, пойманные за поеданием печенья, пока железный зверь не замолкает. Дверь пожарного выхода протестует истошным скрипом. Мы скатываемся по металлической лестнице — это, пожалуй, самый нелепый и шумный побег в истории крыш. Врываемся в коридор нашего этажа. Я пытаюсь выудить телефон из кармана, дважды чуть не роняя его в попытке включить фонарик. Луч дико мечется по стенам, а тяжелые шаги Петерсона гулко раздаются на лестнице этажом выше, становясь всё громче. Мои ключи звенят так, будто я пытаюсь разбудить не только соседей, но и пару поколений их предков. Наконец мне удается вставить ключ в замок. Мы вваливаемся в мою квартиру и сползаем по стене на пол, задыхаясь от бега и смеха. В этот момент свет мигает и включается, обнажая наше не самое грациозное появление во всей его флуоресцентной красе. Очки Дрю съехали набок, грудь тяжело вздымается. Он поворачивается ко мне — волосы растрепаны, глаза блестят, в уголках собрались смешинки. И меня внезапно пронзает осознание того, насколько всё это правильно. То, что я здесь, плечом к плечу с Дрю, смеюсь над нелепостью ситуации — это самое правильное чувство в моей жизни. И я подаюсь вперед и целую его.