The Revenge Game/Игра в месть

Джастин Моррис хочет меня. Я просыпаюсь на следующее утро, и это единственная мысль в моей голове. Она как новый предмет мебели в комнате, об который ты постоянно спотыкаешься. Я пялюсь в потолок, наблюдая за игрой утренних теней, в то время как мой мозг прокручивает вчерашний поцелуй примерно в семьсот пятьдесят шестой раз. То, как всё началось с робкого касания губ. То, каким он был на вкус — как всё, чего я когда-либо жаждал. То, какими красными и «зацелованными» были его губы после. Я не могу этого сделать. С этической, с моральной точки зрения — я ведь не могу зайти с Джастином дальше, верно? Я и так слишком сильно потакал Эндрю-подростку со всей этой затеей с местью. Он получил свой поцелуй. Это та самая косточка, которую он сможет смаковать, бережно хранить в своей корочке с сокровищами и доставать, чтобы полюбоваться, когда захочется. Потому что тот факт, что Джастин меня поцеловал, делает его поведение в старшей школе еще более отвратительным. И мне не стоит прикасаться к этому даже десятиметровым шестом, вымоченным в дезинфицирующем средстве. Косточки. Шесты. Похоже, мое подсознание сейчас зациклено на фаллических символах. Джастин рассказал об отчиме достаточно, чтобы я понял: в его истории гораздо больше слоев, чем я предполагал. То, как меняется его голос при упоминании этого человека... кажется, будто он идет по минному полю из ран, которые так и не затянулись. Я беру телефон с тумбочки. Вчерашнее сообщение от Джастина висит неотвеченным, слова выжигаются на сетчатке. Джастин: Мне так жаль. Я не хотел, чтобы тебе было неловко. Мы можем поговорить? В животе всё скручивается. Я знаю, что нам нужно поговорить. Но что, черт возьми, мне сказать? Правду? Смогу ли я действительно заставить себя выложить ему всё? «Эй, Джастин, мне очень понравилось целоваться с тобой вчера. Но есть кое-что, что тебе нужно знать...» Дело в том, что Джастину нравится Дрю, а не Эндрю. Но мне становится всё труднее их разделять. Я готовлю завтрак, но не могу проглотить больше пары кусочков. Убрав посуду, я оглядываю свою квартиру. Я чувствую себя... потерянным. Обычно к этому времени в воскресенье мы бы уже переписывались. Планирование наших вылазок было половиной удовольствия — особенно когда всё заканчивалось тем, что Джастин готовил мне завтрак, пока мы шутили о правильном соотношении кофе и уровня сознания, необходимого для внятной беседы. Вместо этого я сижу здесь, в трениках, пытаясь придумать ответ на сообщение, которое одновременно предлагает то, чего я хочу больше всего на свете, и то, чего я больше всего боюсь. «Мы можем поговорить?» Следующие несколько часов я провожу в состоянии анабиоза, как персонаж видеоигры, ждущий, пока игрок нажмет «Start». Я убираю и без того чистую квартиру. Раскладываю носки по цветовому градиенту. Пытаюсь читать, но слова расплываются, будто они написаны на языке, который я разучился понимать. Стрелки часов будто издеваются своей медлительностью. К обеду я исчерпал все возможные способы отвлечься, а моя тревога сменилась смирением и вернулась обратно примерно семнадцать раз. Чтобы оттянуть момент принятия решения, я звоню родителям по видеосвязи. Лицо мамы заполняет экран. Она на кухне, утренний свет льется из окна за её спиной, и я вижу край таблички «Дом там, где сердце», которая висит на стене с моего детства. — Эндрю! Какой приятный сюрприз! — Привет, мам. — Я откидываюсь на диван, поправляя очки. — Папа дома? — Он в гараже, копается с чем-то. — Она пристально всматривается в экран. — Ты выглядишь уставшим. Всё хорошо? От её вопроса к горлу подкатывает комок. Сколько раз она спрашивала меня об этом в школе, и я отмахивался невнятными оправданиями про учебу допоздна? Сколько раз я прятался в комнате, делая вид, что пишу код, хотя на самом деле пытался не сорваться? Я так наловчился скрывать свои чувства, что это стало моей второй натурой. Может, поэтому мы сейчас не так близки? Годы, проведенные на дистанции, создали пропасть, которую я не знаю, как преодолеть. — Я просто не очень хорошо спал, — говорю я. — Ты всё еще решаешь, что делать дальше? — Да, изучаю разные варианты. Пытаюсь во всём разобраться. — Ну, ты всегда можешь приехать домой на какое-то время, — в её голосе звучит надежда. — Мы скучаем. И на Рождество ты не приедешь... — Мам… — Знаю, знаю, — она вздыхает. — Я просто переживаю, что ты так далеко. Ты уже знаешь, как долго планируешь оставаться в Лондоне? Этот вопрос бьет под дых. — Не уверен, — наконец отвечаю я. — Всё еще разбираюсь. Она хочет что-то добавить, но в этот момент в мою дверь стучат. Сердце тут же пускается вскачь. — Прости, мам, ко мне пришли. Мне пора. — Хорошо, дорогой. Позвонишь скоро? — Обязательно. Я завершаю звонок, рука слегка дрожит. Снова стук, на этот раз настойчивее. Я закрываю глаза. Конечно, Джастин пришел проверить меня, раз я не ответил на сообщение. Я делаю глубокий вдох и открываю дверь. — Привет. — На Джастине джинсы и выцветшая футболка «Houston Texans», в которой он кажется моложе и уязвимее, чем обычно. Я сглатываю, пытаясь вернуть голосу твердость. — Привет, — выдавливаю я. — Мы можем поговорить? Я киваю. Сердце ухает где-то в ушах, я шире открываю дверь и отступаю, впуская его в свою тщательно выстроенную фальшивую жизнь. — Прости, что не ответил, — говорю я, пока он нерешительно топчется в гостиной. Странно видеть его таким неуверенным. Обычно Джастин заполняет собой любое пространство с легкой уверенностью. — Всё нормально. Не хочу навязываться, но я чувствую, что должен тебе объяснение. За то, что было вчера. — Джастин ерошит волосы. — Ты мне ничего не должен, — быстро вставляю я. — Нет, должен. — Он встречается со мной взглядом. — Я пытался отрицать эту часть себя. Долго играл роль «правильного качка», мужика, жил во лжи. — Его голос срывается на последнем слове, и что-то во мне надламывается. — Я никому не говорил, что мне нравятся парни. Мне не хватало смелости жить по-настоящему. Но с тех пор как я встретил тебя... С тобой мне хочется попробовать. Ты мне очень, очень нравишься. О божечки. Это не просто «божечки», это событие планетарного масштаба. Я не могу поверить, что это происходит. Дыхание становится прерывистым. — Ты мне тоже нравишься, — удается мне сказать. Потому что среди всей лжи между нами — это чистейшая правда. Джастин делает шаг ко мне. Его глаза не отрываются от моих, он склоняет голову. — Ты мне нравишься, — шепчет он у самых моих губ. И этот поцелуй кажется священным. Джастин целует меня с сокрушительной нежностью. Его рука касается моего лица, большой палец проводит по линии челюсти так бережно, что сердце замирает. Никто никогда не целовал меня так. Будто я — самое желанное, что есть в мире. Поцелуй углубляется, и я теряюсь в ощущениях. Его вторая рука находит мое бедро, пальцы впиваются в кожу, будто он боится, что я исчезну. Прошлое, будущее — всё меркнет. Важен только этот момент. Но нежность быстро перерастает в нечто более отчаянное. Словно кто-то нажал на «перемотку» в плане страсти. Его напор становится настойчивее, поцелуй — жадным, небрежным, идеальным. Это уже не просто признание в симпатии, это декларация желания. Мы пятимся назад и валимся на диван в переплетении рук и ног. Джастин нависает надо мной, не прерывая поцелуя, его ладони скользят под мою футболку. О боже, руки Джастина — те самые руки, которые могут бросить идеальный пас — касаются меня. Когда его палец задевает мой сосок, по телу проходит дрожь, и я не могу сдержать тихий стон. Этот звук будто срывает предохранитель. Джастин начинает целовать меня еще исступленнее. Лихорадочно. Как человек, умирающий от жажды, который наконец нашел оазис. Его колено между моих бедер, он прижимается ко мне всем телом, и от этого ритма в глазах начинает мутиться. О боже. О боже. Могу ли я заниматься сексом с человеком, который даже не знает, кто я такой? Моя совесть говорит «нет». Моё либидо орет «да!». Джастин так много отнял у меня в школьные годы. Возможно, это шанс вернуть себе что-то? Достоинство? Самоуважение? Разве круг не замкнулся? Джастин прошел путь от презрения ко мне до того, чтобы вести руками по моим ребрам, изучая каждый изгиб, будто читая историю по моей коже. Мой мозг кружится, тело выгибается навстречу его прикосновениям. — Дрю... — хрипит он. Его голос, надтреснутый от желания, окончательно отключает мой разум. Кажется, единственная правда, которая сейчас имеет значение — это его руки на моем теле. Если бы не один крошечный, свербящий факт. Он всё еще называет меня чужим именем. Я отрываю свои губы от его губ, тяжело дыша. Когда я встречаюсь с ним взглядом, глаза Джастина полуприкрыты, зрачки расширены, рот распух от поцелуев. Но то, что он видит в моем выражении лица, заставляет его нахмуриться. — Всё в порядке? Уязвимость на его лице заставляет мое сердце сжаться. Я понимаю: если я остановлюсь сейчас, я сделаю ему больно. Я первый парень, с которым ему стало достаточно комфортно, чтобы зайти так далеко. Насколько сильно это ударит по нему, если я всё прекращу без объяснений? Я не хочу причинять ему боль. Несмотря на всё желание, пульсирующее во мне, эта мысль — самая отчетливая. Я не хочу ранить Джастина. Я могу дать ему это. Могу дать это своему другу Джастину. И ладно, это не совсем альтруизм, потому что я возбужден как никогда в жизни. — Всё хорошо, — говорю я и снова тянусь за поцелуем. Мы погружаемся в него, и я запускаю руки под его футболку, касаясь этой золотистой кожи. Реальность происходящего накрывает меня: это Джастин Моррис. Тот самый Джастин. Квотербек, президент класса, парень, чья улыбка когда-то освещала школьные коридоры. Теперь эта улыбка прижата к моему рту. Его идеальные губы двигаются по моим так жадно, будто ему наконец разрешили взять то, в чем он всегда себе отказывал. Я тяну за край его футболки, мне нужно чувствовать больше. Мы раздеваем друг друга неуклюже, будто участвуем в конкурсе «Самый неграциозный танцор Британии». Но, кажется, ни один из нас не готов разорвать контакт даже на секунду. Когда мы наконец избавляемся от его верха, я замираю, чтобы просто посмотреть. Свет из окна падает на его плечи, превращая кожу в золото. Он выглядит так, будто его создали из меда и солнечного света. Его тело — памятник годам спорта: широкие плечи, узкие бедра, кубики пресса и та самая манящая линия, уходящая под пояс джинсов. У меня пересыхает во рту. Россыпь веснушек на плечах кажется последним штрихом к его совершенству. Его грудь часто вздымается, а уязвимость в глазах заставляет мое сердце ныть. Я целую его снова, стараясь показать, что со мной он в безопасности. Его руки слегка дрожат — и этот признак волнения возбуждает меня сильнее любого уверенного жеста. — Я не знаю, что я делаю, — шепчет он мне в губы. — Всё в порядке, — отвечаю я. — Мы можем идти так медленно, как ты захочешь. Его сине-зеленые глаза ищут мои. — Я просто... хочу, чтобы тебе было хорошо. — Поверь мне, пока что ты справляешься на отлично. В уголке его щеки появляется ямочка. — На твердую «четверку»? — Скорее на «пять с плюсом». А я строгий преподаватель. Он ухмыляется. Шутки помогают ему расслабиться. — Хотя у меня есть одна жалоба, — добавляю я. Он вскидывает брови. — Какая? — На тебе всё еще слишком много одежды. Его смех вибрирует во мне. — Ну, это мы определенно можем исправить. Мы продолжаем раздеваться так, будто участвуем в экстремальном спорте, где стиль не важен, а энтузиазм ценится вдвойне. Руки Джастина всё еще подрагивают, когда он помогает мне снять футболку. Его джинсы путаются в лодыжках, а я чуть не сваливаюсь с дивана, пытаясь высвободиться из треников. Я невольно напрягаюсь, когда он окидывает меня взглядом. Теперь мы оба обнажены, и контраст очевиден. Моё худощавое тело рядом с идеальным образцом мужественности. Но Джастин, кажется, этого не замечает. В его взгляде только восторг. — Ты прекрасен, — тихо говорит он. — У тебя когда-нибудь диагностировали проблемы со зрением? — спрашиваю я. Джастин снова тихо смеется. Он нерешительно протягивает руку к моему члену, который вообще не скрывает степени моего возбуждения. Но прежде чем коснуться, он снова заглядывает мне в глаза. — Скажи мне, если я буду делать что-то не так. — Ты думаешь, раз я открытый гей, то я какой-то эксперт по сексу? Он виновато улыбается. — Ну... наверное, да. Я не могу сдержать улыбку. — Уверен, что программы сертификации геев не существует. Хотя это было бы интересным дополнением к профилю в LinkedIn. Его смех звучит дрожаще, но напряжение в плечах спадает. У меня перехватывает дыхание, когда его идеальные пальцы обхватывают меня — так нежно, что я едва не теряю контроль. О боже. Его прикосновения могут меня погубить. Он изучает меня медленно, с правильным нажимом, задевая то самое чувствительное место, от которого пальцы на ногах поджимаются. Его вторая рука лежит на моем животе, удерживая меня, пока я извиваюсь под его ладонью. Черт возьми, я должен коснуться его в ответ. Это потребность, жажда, зуд — я будто открыл в себе новый вид голода. Я провожу кончиками пальцев по его бедру — сначала невесомо, затем ниже, следуя за линией мышц, пока не обхватываю его. Черт. Конечно, и эта часть Джастина абсолютно идеальна. Его вес, текстура... всё просто безупречно. Джастин ахает, и в его глазах столько первобытной нужды, что мне становится нечем дышать. Я думал о том, что это то, что я могу дать Джастину. Момент полного принятия, когда ему не нужно ничего скрывать. Но пока он ласкает меня, глубоко целуя и узнавая, от чего я вздрагиваю, я понимаю, что я тоже что-то получаю от него. Это больше, чем просто физическое удовольствие. Это доверие. Полное, беззащитное доверие. Эта мысль согревает что-то глубоко внутри, даже когда вина пытается меня придушить. Я меняю ритм, прислушиваясь к его дыханию, к тому, как его пальцы сильнее впиваются в мою кожу. Когда я провожу большим пальцем по его головке, собирая капли влаги, его стон вибрирует у меня во рту. Я запоминаю эту реакцию, повторяя движение, пока он не начинает дрожать. Это то, что я могу дать ему взамен на его доверие. Первый раз с кем-то, кто сосредоточен только на нем. С кем-то, кто сделает всё, чтобы он чувствовал себя в безопасности, чтобы он понял, как это может быть хорошо. Он отрывается от поцелуя. — Я сейчас... — выдыхает он. — Давай, сделай это для меня, малыш, — говорю я. Видимо, когда я держу в руке член Джастина Морриса, мой мозг переключается на сценарий из порно. Джастин начинает кончать, и я мечусь взглядом между его лицом и рукой — каждый пульс сопровождается дрожью этих нелепо длинных ресниц. Словно его тело исполняет свою личную симфонию наслаждения. Черт возьми. Я сделал это. Я довел Джастина Морриса до предела. Я — причина того, что его лицо преобразилось, а привычное обаяние «золотого мальчика» слетело, обнажив чистый, нефильтрованный восторг. Но у меня нет времени раздумывать, потому что губы Джастина снова на моих, а его рука обхватывает меня с новой уверенностью. Он полон решимости сделать мне так же хорошо, как было ему. Комбинация его языка во рту, его руки и воспоминания о его лице толкает меня к краю. Джастин прерывает поцелуй и начинает целовать мою шею, заставляя мою кожу учить новый язык ощущений. — Хочу видеть, как ты кончаешь, — хрипит он мне в ухо. О боже. Эти слова срабатывают как детонатор. Я кончаю так сильно, что перед глазами на мгновение всё белеет, а его имя застревает в горле. Джастин в изнеможении валится на меня. О боже. О боже. Я знаю, что сейчас меня заливает эндорфинами, но это кажется чем-то большим, чем просто химический кайф. Это кажется значимым. Мы оба липкие и потные, но никто не хочет двигаться. Дыхание Джастина согревает мою шею, его сердце колотится прямо напротив моего. Я провожу пальцами по его волосам, удивляясь тому, какие они мягкие. Его рука лежит на моей талии, большой палец рассеянно поглаживает бедро — это невыносимо интимно. Джастин утыкается мне в шею, прижимаясь губами к пульсирующей вене. Когда он поднимает на меня взгляд, его лицо настолько открытое и беззащитное, что у меня перехватывает дыхание. — Ты как? — спрашиваю я. Он издает дрожащий смешок. — Я никогда в жизни не чувствовал себя так... правильно. О боже. Искренность в его голосе — как нож в сердце. Потому что мне тоже кажется, что это правильно. Настолько правильно, что больно. Ведь всё это построено на лжи.