The Revenge Game/Игра в месть

Мы всё еще лежим в обнимку на диване Дрю. Моя голова покоится у него на груди, а его пальцы лениво перебирают мои волосы. Солнечные лучи пробиваются сквозь окно, согревая кожу. Никто из нас не спешит шевелиться, хотя, по идее, нам пора бы привести себя в порядок. Я не помню, когда в последний раз чувствовал такое... умиротворение. Словно тугой обруч, годами сжимавший мою грудь, наконец-то лопнул. — Как давно ты понял, что тебя тянут мужчины? — тихо спрашивает Дрю. Его пальцы всё так же блуждают в моих волосах. Я инстинктивно напрягаюсь, но заставляю себя расслабиться. Это Дрю. Дрю, который только что разделил со мной нечто невероятное. Дрю, ради которого мне хочется быть храбрым. — В четырнадцать я осознал, что мне нравятся парни, — отвечаю я. — Хотя долго пытался это отрицать. Его рука замирает. — Почему? Он спрашивает мягко, но в его интонации слышится какой-то странный, необъяснимый вес. Я приподнимаюсь, чтобы заглянуть ему в лицо. Он изучает меня своими глазами цвета виски, на лбу пролегла складка — будто сейчас нет ничего важнее, чем понять каждую мою частичку, даже те, что давно разбиты. — Мой отчим... — начинаю я и замолкаю, чтобы прочистить горло. — Я уже говорил, что у Бобби Рэя были очень четкие представления о том, кто такой «настоящий мужчина». Дрю прижимает меня к себе крепче. Тепло его кожи дает мне силы продолжить. — Сначала я его боготворил. Мне было одиннадцать, когда он начал встречаться с мамой. Внезапно в моей жизни появился этот легендарный мужик, который хотел учить меня футболу и брал на рыбалку. Который заставлял мою маму улыбаться так, как я никогда раньше не видел. Я провожу пальцами по руке Дрю, цепляясь за его осязаемую реальность, пока слова с трудом проталкиваются сквозь горло. — Он казался идеальным. Мама поверила, что наконец-то нашла того, кто позаботится о ней после стольких лет борьбы в одиночку. — Что изменилось? — голос Дрю почти шепот. Как описать, как именно это происходило? Медленная перемена в поведении Бобби Рэя; то, как его улыбка становилась натянутой, когда я увлекался чем-то, что он не одобрял; то, как его похвала всегда была обставлена условиями. Это было похоже на те картинки с оптической иллюзией. Сначала ты видишь только внешний узор — идеального отчима, который всё делает правильно. А потом изображение внезапно смещается, и ты уже не можешь «разувидеть» то, что там на самом деле: критику, замаскированную под заботу, и контроль под маской любви. — Поначалу это было едва заметно. Комментарии о том, что мои увлечения слишком девчачьи. Что я слишком чувствительный. — Воспоминания поднимаются в душе горьким дымом. — Он говорил маме, что я маменькин сынок и что мне нужно ожесточиться, чтобы стать нормальным мужиком. Дрю тяжело сглатывает. Его пальцы возобновляют мерные движения в моих волосах. — У меня была коллекция снежных шаров, — говорю я, и голос звучит хрипло. Не верится, что я рассказываю ему об этом, но я не знаю, как остановиться. — Ничего особенного, в основном из комиссионок или с гаражных распродаж. Но мы с мамой тратили выходные на то, чтобы охотиться за ними. Каждый шар был как крошечный идеальный мир в моих руках. Грудь Дрю мерно вздымается и опускается под моей щекой. — Моим любимым был нелепый шар из Флориды с фламинго в солнечных очках. Там были ярко-розовые блестки. Мама нашла его на церковной распродаже и припрятала к моему дню рождения, потому что знала: мне понравится, насколько он вычурный. Я вынужден замолчать — воспоминания стали слишком живыми. Ладонь Дрю начинает выписывать медленные круги на моей спине, и я использую это прикосновение как якорь, удерживающий меня в настоящем. — Однажды я вернулся из школы, а Бобби Рэй ждал меня. Он нашел коробку под моей кроватью. — Голос прерывается. — Он сказал, что собирать красивые вещички — это для девчонок. Треск первого снежного шара, ударившегося о стену, эхом отдается сквозь годы. — Он заставил меня смотреть, как он разбивает их один за другим. Сказал, что делает мне одолжение. — Ты был всего лишь ребенком, — произносит Дрю, и в его голосе слышится сдерживаемая ярость. — Да. — Я издаю дрожащий выдох. — Мама пыталась заступиться, но к тому времени... У него был талант изматывать людей. Заставлять их сомневаться в себе. Всё, что она делала, было не так. Она была слишком мягкой, слишком эмоциональной, слишком... какой угодно. Привычная смесь любви и обиды подступает к горлу. — Часть меня до сих пор злится на неё. Злится за то, что она не защитила меня, когда я в этом нуждался. — Эти слова кажутся предательством, но они продолжают литься. — Я знаю, что она тоже была жертвой, но она была взрослой. Она была той, кто впустил его в нашу жизнь, а не я. Дрю шевелится, обхватывая мою талию обеими руками. Этот жест придает мне смелости закончить. — Когда я понял, что меня тянет к парням... — мой голос падает до едва слышного шепота. — Я лежал по ночам без сна, в ужасе от мысли, что он как-то узнает это, просто взглянув на меня. Что он увидит это в моей походке, в том, как я говорю, или... — Я сглатываю. Пальцы Дрю переплетаются с моими, мягко сжимая их. — Я с головой ушел в свидания с черлидершами. Стал идеальным гетеро-футболистом. Я так наловчился притворяться, что иногда сам забывал, кто я на самом деле. — Голос срывается. — Голос Бобби Рэя до сих пор звучит у меня в голове, поучая, что «настоящие мужчины» делают, а чего нет. Дрю подносит наши сцепленные руки к губам и целует мои пальцы. — Он никогда особо не распускал руки. Ну, пару раз огрел ремнем, пару раз толкнул, но это казалось не хуже того, что мои друзья получали от своих отцов. Хуже было это эмоциональное дерьмо. Даже сейчас я подсознательно жду, что он появится и начнет перечислять все причины, по которым я «недомужик». — Я издаю пустой смешок. — Глупо, правда? — Это не глупо, — яростно отвечает Дрю. Я встречаюсь с ним взглядом. — Глупо, что я так долго прятал настоящего себя. — Это было выживание. Ты делал то, что должен был, чтобы защитить себя. Его слова открывают какой-то замок у меня в груди. Я утыкаюсь лицом ему в шею, вдыхая его запах, и годы тщательно выстраиваемого контроля начинают рушиться. Дрю просто держит меня — одна рука на спине, другая баюкает мою голову, позволяя мне буквально развалиться на части в его объятиях. Впервые с тех пор, как мне было двенадцать и я смотрел на осколки своих крошечных идеальных миров, я чувствую, что мне можно сломаться. Потому что рядом наконец-то есть тот, кто поможет мне собраться заново.