The Revenge Game/Игра в месть

Выражение лица Лео напоминает мне тот случай, когда я случайно залил непротестированный код на рабочие серверы NovaCore. — Значит, это был Джастин Моррис, — произносит он бесстрастным тоном. — Тот самый Джастин Моррис, твой школьный задира, которому ты собирался мстить. Тот самый Джастин Моррис, с которым ты, судя по всему, только что самозабвенно трахался в душе. Я плотнее запахиваю полотенце, внезапно остро осознав, что веду этот разговор практически голым. Физические доказательства того, чем мы с Джастином занимались последнюю неделю, буквально написаны на мне: след от его губ на ключице, легкая ноющая боль в мышцах, напоминающая о том, как основательно он «разбирал меня на части» этим утром. — Это пиздец. О чем ты вообще думал, ложась с ним в постель? — Я думал о том, что он горяч и я хочу секса. — Слова звучат грубо, и, к сожалению, Лео знает меня слишком хорошо, чтобы повестись на это. Он впивается в меня своим фирменным взглядом «хватит нести чушь» — тем самым, который заставлял самых агрессивных инвесторов Кремниевой долины ерзать в креслах. И это срабатывает: слова сами начинают сыпаться из меня. — Он мне нравится, ясно?! Я не знаю как, учитывая всё, что он со мной творил, и я ненавидел школьную версию Джастина, но он больше не такой! На последнем слове мой голос срывается. Потому что как мне описать то, как бешено колотится сердце каждый раз, когда он присылает сообщение? Или как его сияющее лицо при моем появлении заставляет меня чувствовать, что я наконец-то чего-то стою? — Вероятно, он издевался над тобой отчасти потому, что сам до смерти боялся быть геем, — говорит Лео. — Я знаю! Знаю! И не уверен, делает ли это ситуацию лучше или хуже... Это просто значит, что я его понимаю. — Я тяжело дышу, запуская руку в волосы. — У него дома творился мрак, полный пиздец, и я прекрасно вижу, как это привело к тому, что он делал со мной в школе. Но он больше не такой. Он на самом деле милейший парень. Он заботливый и... — Какова твоя конечная цель? — прерывает Лео. — В смысле? — В смысле, вы спите. К чему это приведет? Я опускаюсь на диван, ощущая холод кожи голыми ногами. Мой разум наводняют воспоминания последней недели: нежные руки Джастина на моей коже, то, как он всегда обнимает меня после секса, будто я — нечто драгоценное. — Потому что рано или поздно он узнает, кто ты такой. Ты же это понимаешь? Если ты продолжишь в том же духе, он всё сообразит, — продолжает Лео. — Нет, не узнает. — Я с вызовом смотрю Лео в глаза. Тот хмурится, но я не замолкаю. — Я первый мужчина, который у него был. Я просто хочу помочь ему... помочь почувствовать себя комфортно в своей сексуальности. Лео проводит ладонью по лицу, словно пытаясь стереть из памяти мои слова. Он меряет шагами гостиную, с каждым поворотом становясь всё более взвинченным, пока не разворачивается ко мне с такой силой, что журнальный столик слегка отъезжает назад. — Я ошибся. Это не просто пиздец. Это запредельный пиздец. Мы проскочили станцию «Пиздец» еще пятьдесят миль назад. Ты не можешь быть кем-то вроде секс-терапевта для своего школьного обидчика, Эндрю! — Я не строю из себя терапевта. Но ты же видел, как он выглядит? Представляешь, какие парни нацелятся на него в приложениях? Или если он пойдет в гей-бар? Он заслуживает того, чтобы его первый опыт был с кем-то, кто знает его как человека, кто видит не только внешность. Лео скептически вскидывает бровь. — И ты решил пожертвовать собой ради общего блага? Расширить сексуальные горизонты этого смазливого новичка? — Ты не понимаешь. Он не... — Слова застревают в горле, когда я вспоминаю уязвимость Джастина, когда он рассказывал об отчиме и вечном страхе быть «недостаточно мужиком». — Ему было очень больно в прошлом. Он... — Я не могу закончить фразу. — Боже мой, Эндрю, ты сам-то себя слышишь? Ты говоришь, что ему было больно. Представь, как ему будет больно, когда он узнает правду о том, кто ты на самом деле! — Всё сойдет на нет. Ему не обязательно знать. Какой-нибудь красавчик подкатит к нему, он расстанется со мной и никогда не узнает правды. Лео одаряет меня еще одним «тем самым» взглядом. — А если не сойдет? Что тогда?

***

Последний час я пялюсь в монитор, пытаясь отвлечься от разговора с Лео работой. Но мысли ходят по кругу. «Рано или поздно он узнает, кто ты такой». Телефон вибрирует. Сообщение от Джастина. Джастин: Скучаю. Не хочешь зайти ко мне сегодня? Лицо обдает жаром, а в животе ворочается вина. Повседневная интимность его слов заставляет что-то внутри болезненно сжаться. Неделю назад мысль о том, что Джастин Моррис будет писать мне «скучаю», казалась такой же вероятной, как если бы мои родители поняли, чем я зарабатываю на жизнь. А сейчас... сейчас это кажется естественным. Я: Может, лучше поужинаем в Ковент-Гардене? Ковент-Гарден был в нашем списке мест, которые стоит посетить, так что предложение не выглядит странным. Мне нравится идея встретиться на нейтральной территории. Там, где мы не окажемся в постели через пять минут. Надеюсь, это поможет мне мыслить яснее и просчитать шансы: причинить Джастину боль сейчас или еще сильнее — позже. Ответ приходит мгновенно. Джастин: Конечно. Хотя в это время года Ковент-Гарден выглядит так, будто Рождество стошнило прямо на площадь. Я: Ты умеешь завлечь. Джастин: Что поделать? Я продажник. Мастер убеждения. Когда он стучит в мою дверь, он встречает меня улыбкой, выглядя непозволительно красиво в мягком сером свитере, по которому так и хочется провести руками. По нему самому. Затащить его обратно в квартиру и заняться с ним чем-нибудь непристойным. Нет. Сегодня только общественные места. В этом весь смысл. В воскресном метро тихо, мы легко находим места, но Джастин садится так близко, что наши плечи соприкасаются. И это доказывает, насколько я монументально глуп, раз подумал, будто любая близость с ним поможет мне распутать этот клубок в голове. Какая часть меня решила, что, глядя в эти потрясающие глаза, я смогу здраво рассуждать? — Прости за сегодняшний день, — стараюсь я говорить непринужденно. — Я не знал, что Лео заявится без предупреждения. — У него всё в порядке? Между вами чувствовалось напряжение. — Голос Джастина нерешителен, он внимательно изучает меня. Я шумно выдыхаю, поправляя очки. — Да, всё в норме. Лео... ну, он знает меня очень давно, поэтому он ко мне очень придирчив. Опекает меня. — Надеюсь, ты сказал ему, что от меня тебя защищать не нужно, — говорит Джастин. Нет, Джастин, рядом с тобой мне нужна защита от самого себя. — Да, думаю, он это понял. Я вожусь с телефоном, открывая сайт Ковент-Гардена с таким видом, будто это требует предельной концентрации. — Так, судя по всему, в одной классной джелатерии там делают мороженое со вкусом рождественского пудинга. Не уверен, гениально это или ужасно. — Мой голос за «ужасно», — смеется Джастин, и разговор перетекает на обсуждение самых странных вкусов мороженого, которые мы пробовали. — Ого, ты не шутил насчет «Рождество стошнило», — говорю я, когда мы выходим на площадь. Здание бывшего рынка сияет, как декорация к фэнтези. Тысячи белых огней превращают викторианские железные конструкции в кружево, а над площадью возвышается гигантская ель. Даже уличные артисты прониклись духом праздника: живая статуя, с ног до головы покрытая золотой краской, надела шапку Санты, а жонглер подбрасывает булавы, обмотанные блестящей мишурой. — Погоди, ты еще не видел гигантского оленя, — говорит Джастин. — Это по сути шестиметровый диско-шар с рогами. — Звучит жутко. — О, так и есть. Маленькие дети плачут, когда его видят. Мы находим прибежище в крошечном итальянском ресторанчике, спрятанном подальше от толпы. Свечи на столах заговорщицки мерцают. — И как долго ты знаешь Лео? — спрашивает Джастин, когда мы сделали заказ. Я неловко ерзаю на стуле. — Мы познакомились в колледже. Джастин хмурится. — Я не думал, что он наш ровесник. — Он учился на вечернем, как взрослый студент, — лгу я. Ложь. Снова ложь. Как я превратился в патологического лжеца? Чувство вины вскипает внезапно, как молоко на плите. — У меня были тяжелые времена в школе, — выпаливаю я так резко, что Джастин замирает с рукой, протянутой к хлебной корзине. Он моргает и кладет руку обратно на колени. — Поэтому он так меня опекает, — продолжаю я, слова теперь льются быстро и свободно. — Лео знает, что у меня остались... неразрешенные вопросы с того времени. Неразрешенные вопросы. Какая изящная маскировка для фразы: «Я сейчас встречаюсь с парнем, который превратил мои подростковые годы в персонально подобранный ад. И, кстати, изначально я планировал тебе отомстить, но случайно затащил в постель». Выражение лица Джастина смягчается. — Тебя кто-то обидел? В горле перехватывает. Я смотрю на пламя свечи, собираясь с духом. — Да, можно и так сказать. В школе надо мной сильно издевались. — Насколько сильно? — Настолько, что четыре года превратились в ад. — Я поднимаю взгляд, внимательно следя за его лицом. — Гей, ботан, не смыслящий в спорте — я собрал бинго для подростковой травли. Лицо Джастина омрачается сочувствием, но в этих глазах цвета океана — ни капли узнавания. Ни намека на то, что он помнит себя частью этого ада. — Боже, Дрю, мне так жаль. Должно быть, это было ужасно. — Искренняя боль в его голосе заставляет меня содрогнуться. Вот он, излучает заботу о ранах, которые сам помогал наносить, а я тону в иронии происходящего. — Так и было. — Мой голос звучит грубее, чем я планировал. — Худшим было даже не физическое — толчки плечом в коридоре или выбитые из рук книги. А постоянный страх. Ты никогда не знал, когда они решат, что ты — развлечение дня. То, как они смеялись... Я умолкаю, потому что приносят еду. Блюда выглядят потрясающе: домашние равиоли с дикими грибами и лингвини с морепродуктами. Когда официант уходит, Джастин игнорирует еду, тянется через стол и берет меня за руку. Его большой палец поглаживает мои костяшки. — Мне правда очень жаль, что тебе пришлось через это пройти, — говорит он. В его глазах — только искренность и понимание, которые ощущаются как нож, проворачивающийся у меня в животе. Он до сих пор меня не видит. Он буквально держит меня за руку, смотрит на меня, на Эндрю Йейтса, слушающего рассказ о школьной травле, и всё равно не узнает. Как человек, который, кажется, понимает меня лучше всех в мире, может не осознавать наше общее прошлое? В животе всё сжимается. Нежное давление его пальцев посылает противоречивые сигналы: комфорт, вина, желание и стыд сплетаются в один тугой узел. Я осторожно высвобождаю руку и беру вилку. Пальцы слегка дрожат. — Ну, в колледже стало лучше. Оказалось, в реальном мире умение ладить с компьютерами считается полезным навыком. — Думаю, в DTL Enterprises твои навыки назвали бы скорее «спасительными», чем просто полезными, — улыбается Джастин. — Ну, кто-то же должен спасать Дэйва, чтобы он случайно не удалил всю базу продаж, пока пытается настроить свою фэнтези-футбольную лигу. Джастин смеется. — Я почти уверен, что в отделе маркетинга есть тайный алтарь в твою честь где-нибудь в кладовке. — Скорее уж они молятся, чтобы я перестал слать пассивно-агрессивные письма о правилах гигиены паролей. Джастин хитро ухмыляется. — Что, хочешь сказать, Password123 — это не верх безопасности? — Нет. Даже если ты с энтузиазмом добавишь восклицательные знаки в конце, — невозмутимо отвечаю я. Напряжение спадает, пока мы обмениваемся историями об офисных ляпах за порцией пасты. Буря противоречивых эмоций внутри меня затихает. Этот разговор напоминает мне, что Джастин, которого я знаю сейчас, — совсем не тот Джастин из школы. — Эй, мы должны сходить в Зимнюю страну чудес в Гайд-парке после ужина, — внезапно предлагает Джастин. — А что это такое? — Представь, что у Северного полюса случился кризис среднего возраста, и он переехал в Лондон, — говорит он. — И прихватил столько глинтвейна, чтобы эльфы Санты были пьяными целую вечность. Я не могу сдержать смех. И смеюсь еще громче, когда описание Джастина оказывается пророческим. В Гайд-парке действительно кажется, что какому-то пятилетке дали неограниченный бюджет на украшения и пугающее количество гирлянд. Американские горки вьются в темноте, как механические змеи, а запах жареного миндаля сражается с ароматом немецких сосисок. Джастин скачет от прилавка к прилавку, будто впервые увидел Рождество. Он то и дело хватает меня за руку, указывая на нелепые игрушки. — Как тебе это? — Он размахивает шаром в форме соленого огурца в шапке Санты. — Очень изысканно. — Думаю, это грань между праздником и поводом для беспокойства, — замечаю я. — Хотя это даст твоим кошкам лишний повод осудить твой жизненный выбор. — Справедливо. — Он поднимает украшение в виде Санты, занимающегося йогой на доске для серфинга. Видимо, ничто не передает дух Рождества лучше, чем дедушка в позе «собака мордой вниз». — Интересно, что об этом подумают кошки? — Уверен, Кэсси возглавит протестное движение «Кошки против безвкусных побрякушек». Джастин хохочет. Но затем его выражение лица становится более серьезным. — Кстати, о праздниках... У тебя есть планы на Рождество? Я поправляю очки, внезапно заинтересовавшись витриной с поющими пингвинами. — О, ну ты же знаешь. Обычный праздничный ужин из микроволновки на одного. Может, разорюсь на «люкс-версию» с настоящей индейкой вместо соевого суррогата. — Этого не будет. — Голос Джастина звучит решительно. — Ты придешь ко мне. Я как раз думал, что пора бы попробовать приготовить настоящий британский рождественский обед. До Рождества три недели. Смогу ли я поддерживать этот маскарад еще три недели? Вес всей этой лжи внезапно начинает меня душить. Но Джастин смотрит на меня, и пока я медлю, он неловко чешет затылок, а краска заливает его шею. — Я правда хочу, чтобы ты был там. Ну, знаешь, кто-то же должен стать свидетелем моей первой попытки приготовить хлебный соус. Черт. Сказать «нет» сейчас — значит ранить его. А это последнее, чего я хочу. — Ну, раз ты так ставишь вопрос... как я могу отказать? Улыбка, которой он меня одаряет, настолько теплая, что декабрь в Лондоне внезапно кажется тропическим летом. И ладно, мне не стоит строить с ним планы, но мне всё еще нужно придумать, что, черт возьми, делать дальше. Как исчезнуть из жизни Джастина, нанеся минимальный урон. Это включает в себя нейтрализацию «проблемы Ксандера». В смысле, законным путем, а не как в триллерах. Но это проблема завтрашнего дня. Сегодня я просто буду наслаждаться моментом. Джастин как раз покупает нам по пакетику горячих жареных каштанов, когда я замечаю человека, идущего навстречу. Это Шерил из отдела кадров. Её волосы распущены, а не стянуты в привычный тугой хвост, и она держится за руку с парнем, который выглядит так, будто подрабатывает рок-звездой. — Внимание, — шепчу я. — Хочешь притвориться, что мы просто случайно здесь столкнулись? Джастин поднимает взгляд. Он смотрит прямо на Шерил, но на его лице — абсолютная пустота. — Кто это? — спрашивает он. Но я не успеваю ответить, Шерил уже рядом. — Привет вам обоим! Какая встреча! — Её голос утратил официальный лоск, смягченный, как мне кажется, парой бокалов глинтвейна. Я нервно кошусь на Джастина — вдруг он переживает, что Шерил поймет, что у нас свидание? Но лицо Джастина — словно чистый лист. — Привет, как дела? — спрашивает он. Его взгляд мечется между Шерил и её парнем, между бровями залегла складка. — Это мой парень, Джозеф, — говорит она. — Джозеф, это мои коллеги, Джастин и Дрю. — Приятно познакомиться. Мы обмениваемся любезностями, болтаем о ярмарке и о предстоящей рождественской вечеринке на следующей неделе. В процессе разговора лицо Джастина разглаживается. — Вы выбрали идеальную ночь для прогулки, — говорит он Шерил и Джозефу. — Судя по всему, в девять будет специальное световое шоу. — Звучит здорово, — отвечает Шерил. — Хотя я просто цитирую очень воодушевленного парня в костюме эльфа, так что лучше проверьте информацию, прежде чем планировать вечер вокруг этого. — Обязательно проверим, — обещает Шерил. — В общем, рады были вас видеть. До завтра! — До завтра, — говорит Джастин. Когда Шерил и Джозеф уходят, мой мозг начинает лихорадочно сопоставлять серию, казалось бы, не связанных воспоминаний. Поведение Джастина в последние несколько минут общения с Шерил. Дзынь. Тот день на Уимблдоне, когда он не мог найти, где сидит команда продажников. Дзынь. Там же, на Уимблдоне, когда он не понял, что я разговаривал с Кэтрин Чжан, пока Дэйв не упомянул об этом. Дзынь. Осознание вспыхивает в моей голове, заставляя меня резко развернуться к Джастину. — Ты ведь не узнал её сначала, верно?