The Revenge Game/Игра в месть

Почему-то я думал, что возвращение домой мне поможет. Но знакомая ржавая водонапорная башня с выцветшей надписью «Вперед, Койоты», вывеска Dairy Queen, на которой не хватает трех лампочек, но которая всё еще доблестно мигает, и облупившийся мурал с талисманом нашей школы на стене магазина семян — всё это не делает ровным счетом ничего, чтобы унять мою боль. Кажется, будто все мои внутренние органы заменили свинцовыми грузилами, и каждый раз, когда я думаю об Эндрю, они становятся тяжелее. Я и не подозревал, что разбитое сердце — это дело всего организма. В крошечной съемной квартире мамы пахнет лавандовым освежителем, которым она пытается заглушить десятилетия кулинарных экспериментов других жильцов. Вторая спальня, где я сплю, превратилась в комнату для творчества: на каждой поверхности разложены незаконченные поделки. Похоже, мама пытается склеить свою новую жизнь по кусочкам, одну катастрофу с клеевым пистолетом за другой. Мама постоянно находит поводы заглянуть ко мне: то и дело появляется в дверном проеме с чашками кофе, о которых я не просил, задавая осторожные, косвенные вопросы. «Авиакомпания ведь не слишком много взяла за смену билета, правда, милый?» или «Ты же знаешь, что можешь рассказать мне всё что угодно?» С каждым её появлением улыбка становится всё более тревожной, а её присутствие — всё более навязчивым. Я провожу время, прокручивая сообщения Эндрю, будто это какая-то цифровая форма самоистязания. Мой палец замирает над кнопкой ответа, прежде чем я спохватываюсь. Снова. И снова. И снова. Каждое его сообщение режет по живому. Я люблю тебя, Джастин. Каким-то образом, пока я притворялся кем-то другим, я был самым настоящим, каким когда-либо был с кем-либо. Я хочу тебя. Я хочу тебя, и меня, и Табиту, и Кэсси. Я хочу «нас». Нет ничего, чего бы я хотел сильнее. Я пытаюсь отвлечься, но мой способ — гуглить «Эндрю Йейтс» — пожалуй, не самая лучшая идея. Оказывается, Эндрю не просто работает в IT-индустрии. Он, судя по всему, её «призрачный автор». Блестящий ум, чьи отпечатки повсюду, но чье лицо видят редко. Его страница в Википедии длиннее, чем всё моё резюме, а раздел «Личная жизнь» состоит ровно из трех предложений и не содержит ни одного фото. Читать статьи о нем еще хуже. Техно-блоги относятся к нему как к некоему мессии кодинга, действующему из-за кулис. «Невидимый архитектор революции NovaCore». «Гений, построивший империю, избегая внимания». Они рассуждают о его патологической скрытности и загадочности, словно он какой-то Бэнкси от мира технологий. От цифр его состояния у меня кружится голова. Но по-настоящему меня выбивают из колеи редкие личные очерки. Те, где говорится о его замкнутости и о том, что он «женат на своей работе». А потом я нахожу крошечное интервью студенческой газете MIT, где Дрю рассказывает, что начал программировать в школе, чтобы создать себе безопасное пространство, когда реальный мир казался слишком враждебным. И во мне снова вскипает стыд. Потому что именно я был тем, кто сделал его мир враждебным. Я кликаю на видео, где он выступает на отраслевой панели — редкое публичное появление. Звук его голоса, объясняющего сложные концепции, заставляет меня сжать телефон так, что костяшки белеют. Каждое его слово вколачивает мне в голову мысль о том, чье именно сияние я пытался притушить тогда. Я вспоминаю, как пытался придать ему уверенности, убеждая его попробовать подняться выше должности рядового техника службы поддержки. Боже, он, должно быть, смеялся про себя, когда я внушал ему, что он способен на большее, зная, что он уже достиг большего, чем я мог вообразить. Но потом я вспоминаю лицо Эндрю на берегу Темзы, когда он говорил мне, как сильно меня любит. Действительно ли то, что он техно-магнат, что-то меняет? Я и так знал, что он гениален. Разве важно, что остальной мир понял это раньше меня? На экране всплывает имя Дрю и значок длины его последнего голосового сообщения. Мой палец замирает над уведомлением, после чего я быстро блокирую телефон и прячу его под подушку, словно подросток — контрабанду. Это уже восемнадцатое голосовое, которое он мне оставил. Не то чтобы я считал. Я не хочу слушать его сообщения, потому что, если я услышу его голос, моя решимость рассыплется, как всегда рассыпалась решимость моей матери. Я забуду все причины, по которым это плохая идея, и забронирую первый же рейс обратно в Лондон, лишь бы увидеть его лицо. Всю ночь я ворочаюсь, и телефон буквально жжет мне ухо через подушку. На следующее утро мама бросает один взгляд на мое лицо, которое, вероятно, представляет собой нечто среднее между зомби и побитым щенком, и, очевидно, решает, что с неё хватит. — Если подбросишь меня до работы, можешь взять машину на весь день, — говорит она. — Тебе полезно подышать свежим воздухом. Может, встретишься с кем-то из старых друзей? Старые друзья. Ну да. Коннор всё еще в городе, заправляет папиным автосалоном. Тэд тренирует юношескую футбольную команду. Мысль о встрече с ними вызывает то же чувство, что и последняя примерка моей старой школьной куртки. Вещь, которая когда-то сидела идеально, теперь кажется нелепым маскарадным костюмом. О чем нам вообще говорить? О том, как мы превращали жизнь какого-то пацана в ад, потому что сами боялись признаться в своих проблемах? Но я не хочу провоцировать новые материнские расспросы, поэтому соглашаюсь. Высадив маму, я бесцельно колешу по округе. Каждый поворот нагружен воспоминаниями, от которых я пытался убежать. Я проезжаю мимо «7-Eleven», где мы брали слаши после тренировок. Когда я наконец перестаю притворяться, что еду «просто так», на горизонте вырастает школа Койот-Крик как кирпичное обвинение в моих прошлых грехах. Я паркуюсь. Через сетку рабицу я наблюдаю за толпой подростков, высыпавших во двор на обед. Кое-что никогда не меняется. Качки заняли территорию у торговых автоматов, театралы драматично разлеглись на ступенях, а там, у дерева, одинокая фигура склонилась над книгой. Желудок сжимается. Я помню, как Эндрю сидел вот так же, свернувшись калачиком, постоянно пытаясь стать невидимым. Я знал, что то, что мы делали с Эндрю Йейтсом, было неправильно. Я знал это тогда. Но я продолжал делать это четыре года. Да, я был подростком, но я понимал разницу между добром и злом. Могу ли я на самом деле судить Эндрю за ошибку длиною в восемь месяцев, когда я сам совершал ошибку каждый день в течение четырех лет? Я не могу забыть, что именно мои поступки в школе запустили всю эту цепочку. Мои мысли мечутся, пока я сижу в маминой машине. Но я больше не думаю о школе. Вместо этого я перебираю воспоминания последних восьми месяцев, пытаясь понять: что из этого было правдой? И я снова и снова возвращаюсь к тем моментам в моей квартире. К тому, как Эндрю сидел на моем диване, скрестив ноги, полностью поглощенный ноутбуком, пока Табита восседала у него на коленях как на троне. Все те вечера за просмотром комедийных роликов, которые Дрю сопровождал своими саркастичными комментариями, от которых у меня болел живот от смеха. То, как он смотрел на меня. То, как он всегда прижимался ко мне во сне. А еще был тот момент, когда мы сказали, что любим друг друга. Среди всей этой фальши и лжи это было моей истиной. И я хочу верить, что это было и его истиной. Я возвращаюсь к маме. Мне всё еще нужно закончить речь президента класса. Я решил оформить её в виде презентации PowerPoint, потому что после шести лет в продажах презентации — это моя зона комфорта. Но когда я открываю ежегодник, меня начинает подташнивать. Теперь это не просто старый сувенир. Я листаю страницы, пока не нахожу фото компьютерного клуба. Подпись гласит: «Эндрю Йейтс (президент)» под фигурой в заднем ряду, наполовину скрытой чьим-то плечом. На нем те самые очки в толстой оправе на пол-лица, такие непохожие на нынешние. Я просматриваю подписи на других страницах. Академическое десятиборье: Эндрю Йейтс занимает первое место. Шахматный клуб: капитан команды Э. Йейтс выстраивает стратегию. Список отличников: Эндрю Йейтс, средний балл 4.0. Каждое фото помогает мне собрать воедино образ мальчика, которого я мучил, соединяя его с мужчиной, которого я полюбил. На фото с научной ярмарки он улыбается рядом с какой-то сложной компьютерной установкой. В подписи отмечено, что революционный проект базы данных юниора Эндрю Йейтса получил главный приз. Я касаюсь его улыбки на снимке. Я помню ту ярмарку. Коннор «случайно» пролил газировку на клавиатуру Эндрю прямо перед судейством. Эндрю каким-то образом заставил всё заработать, его руки были тверды, даже когда голос дрожал, пока он объяснял проект судьям. Был ли этот проект началом того, что стало NovaCore — системой, сделавшей его мультимиллионером? Но Эндрю Йейтса нет на странице «Кем они, скорее всего, станут». Никто из нашего выпуска не удосужился подумать о нем, когда мы гадали о великом будущем. Мы тратили столько сил на то, чтобы унизить его, так зациклились на своей жалкой школьной иерархии, что не заметили настоящего величия прямо перед собой. К тому времени, как нужно забирать маму, у меня готов скелет речи. Я еду по знакомым улицам. Вот бассейн, где я работал спасателем, нося этот дурацкий красный свисток как орден гетеросексуальной чести. Забегаловка «Sonic», куда я водил девушек на свидания, всегда заказывая один и тот же бургер, потому что слышал от Бобби Рэя, что «настоящие мужики не едят сэндвичи с курицей». Задний двор баптистской церкви, где я парковался по воскресеньям, репетируя осанку: плечи назад, подбородок вверх — каждый шаг выверен по канонам Бобби Рэя о том, как мужчина должен двигаться в этом мире. Весь город словно сговорился напомнить мне: Эндрю не единственный, кто потратил годы, притворяясь кем-то другим. Когда я останавливаюсь у магазина, телефон пикает. Сообщение от Эндрю. Джастин, я кое-что подготовил для тебя. Буду очень признателен, если ты посмотришь. Ссылка ведет на простую веб-страницу с черным фоном. Появляется текст: «Правда о Дрю Смите (и Эндрю Йейтсе)». Вспыхивает фото. Селфи у собора Святого Павла, где я щурюсь на солнце, но мы оба счастливо улыбаемся. Его подпись: «Я говорил себе, что просто играю роль. Я не понимал, что наконец-то учусь быть настоящим». Затем фото из Гринвича. Потом мы в Тауэре. Фото в Хэмптон-Корт и его слова: «Каждый раз, когда ты доверял мне еще одну частичку себя, притворяться становилось всё труднее. Каждый раз, когда ты показывал мне, кто ты на самом деле, мне хотелось стать достаточно храбрым, чтобы сделать то же самое». Он взял все фото из моего рождественского подарка, но теперь к каждому добавил свою подпись. Снимок Табиты, развалившейся на коленях Дрю: «Твои кошки раскусили меня раньше, чем я сам». В горле встает ком. Эти кадры пробивают мою защиту, показывая, как мы оба снимали маски слой за слоем, сами того не замечая. Да, он солгал о своем имени, но эти моменты, смех, тихие утра — это было правдой. Но его галерея не заканчивается там, где закончился мой альбом. Он добавил наше селфи, сделанное на Рождество. Мы оба в этих нелепых бумажных коронах. Я широко улыбаюсь, а улыбка Дрю — мягкая и искренняя. Его подпись проста: «К этому моменту я уже не притворялся. Я был просто по уши влюблен». Это история нас, переписанная с его стороны. Снова сигнал сообщения. Я лечу на встречу выпускников. Очень надеюсь, что мы сможем поговорить. Очень надеюсь, что ты найдешь в своем сердце силы простить меня. Я люблю тебя. Сердце замирает. Он прилетит на встречу выпускников? Я думаю о том, какого мужества это потребует от Эндрю Йейтса — вернуться туда, где его травили четыре года. Увидеть всех тех людей. Увидеть меня. Я снова прокручиваю фото, вглядываясь в счастье на наших лицах. Столько счастья. Не знаю, почему я удивлен, что Дрю сделал это для меня. Он нашел для меня тот снежный шар с фламинго. Он заплатил семьдесят пять тысяч, чтобы спасти меня от неловкого свидания. Он, черт возьми, создал для меня целое приложение. Он столькими способами показывал мне, как сильно меня любит. Слезы застилают глаза, и я нетерпеливо вытираю их, когда мама садится в машину. Она бросает взгляд на мое лицо, и её выражение меняется на ту смесь тревоги и решимости, которая под силу только матерям. — Поедем ужинать к Гектору, — говорит она. Дайнер Гектора выглядит точно так же, как когда мне было десять. Древний музыкальный автомат выводит песни Пэтси Клайн, словно застряв во временной петле кантри-музыки. Мама выбирает самый дальний от двери столик. Она разглаживает и без того гладкую бумажную салфетку, прежде чем поднять на меня глаза. — Ты собираешься рассказать мне, что происходит? Там, в Лондоне, кто-то остался, верно? — Как ты догадалась? — Потому что я знаю, как выглядит разбитое сердце. Разбитое сердце. Похоже на то. Я глубоко выдыхаю. — Да, есть один человек. Я напортачил, а потом он напортачил… Мама моргает. — Он? Черт. То, что я гей, сейчас кажется настолько незначительной деталью во всем этом уравнении, что я даже не подумал, как это прозвучит. Но для мамы это может быть иначе. То, что пол любимого человека больше не является для меня проблемой, не означает, что для неё это не станет землетрясением, меняющим всё представление о единственном сыне. В животе пустота, но я поднимаю взгляд и смотрю ей в глаза. — Я гей. Она медленно кивает, и её глаза наполняются слезами. — Мам… — я не знаю, что делать. Все те ночи, когда я лежал и просчитывал угол её разочарования и вес её неприятия… ничто не подготовило меня к реальности её слез под резким светом дайнера. Она молниеносно тянется через стол и хватает мои руки в свои. — Нет… нет, я плачу не из-за того, что ты гей. Мне всё равно. Я люблю тебя любого, ты же знаешь это, правда, милый? Я медленно киваю. — Мне просто горько от того, что я так и не смогла защитить тебя от Бобби Рэя. Я не представляю, каково тебе было слышать всё то, что он говорил. Теперь уже у меня щиплет в глазах. Я сдерживаюсь, потому что Бобби Рэй не заслуживает ни одной пролитой слезы. Но я не спорю с ней. Она действительно не смогла меня защитить. И эта неудача оставила на мне клеймо. — Того парня зовут Дрю? — тихо спрашивает мама. Я вздрагиваю. — Откуда ты знаешь? — Ты как-то упомянул его. И в твоем голосе было что-то такое… Я просто поняла, что не слышала, чтобы ты звучал таким счастливым уже… очень давно. Со времен до Бобби Рэя. Слова остаются несказанными. — Его настоящее имя — Эндрю. — Я провожу рукой по волосам. — Мы вместе учились в школе. Мама моргает, пытаясь осознать информацию. — Ты встретил в Лондоне кого-то из нашей школы в Техасе? — Да. Только я его сначала не узнал. И я… — я сглатываю. — Я травил его в старших классах. За то, что он гей. Мама сильнее сжимает мои руки. — О, милый. — Он-то меня узнал. И он специально устроился в мою компанию и переехал в мой дом, потому что хотел отомстить мне за всё. Появляется официантка, но мама машет ей, чтобы та ушла. — Но где-то по пути, — продолжаю я, — пока он притворялся кем-то другим, мы влюбились. По-настоящему. Знаешь, это когда тебе не терпится рассказать, как прошел день, когда хочется делиться каждой глупой мыслью, когда просто от присутствия в одной комнате ты чувствуешь себя… целым. Мама внимательно слушает. — А потом ты узнал, кто он на самом деле? — Да. — Мой голос дрожит. — И теперь я не знаю, что было правдой, а что — игрой. Но он делал для меня столько хорошего, и по мелочи, и по-крупному, так что я даже не знал, что за всем этим стоит он. — Похоже, ты ему очень дорог, — мама гладит мои костяшки пальцев. — Даже если он выражал это весьма странным способом. Я хмыкаю — «странный способ» это еще слабо сказано. Она начинает перекладывать пакетики с сахаром в подставке, сортируя их по цвету, будто упорядочивая мысли. — И что теперь между вами? — Он попросил прощения. Он всё еще хочет быть со мной. — Я прижимаю ладони к глазам, пока перед веками не вспыхивают круги. Но ясности это не приносит. — И я всё еще так сильно его люблю. Я пытаюсь понять: тот, кого я люблю — это настоящий он или подделка? Потому что я знаю, как легко влюбиться в фальшивку, как легко обмануться. Мама замирает. Люминесцентные лампы над нами мигают, отбрасывая на её лицо тени, которые делают её одновременно моложе и старше. — Милый, Бобби Рэй с самого начала показал нам, кто он такой. Мы просто не хотели этого видеть. — Она наклоняется вперед, понижая голос. — Помнишь, как он отпускал шутки, которые на самом деле не были шутками? Как говорил гадости, а потом смеялся, будто проверяя нас? Я киваю, вспоминая его смех — всегда с холодным лезвием внутри. — Но Эндрю… — продолжает мама. — Судя по тому, что ты рассказал, он начал с того, что притворялся кем-то другим, но в итоге показал тебе, кто он есть на самом деле. И ты показал ему себя, верно? Я киваю. В этом всё и дело. Даже когда Эндрю играл роль, он каким-то образом умудрился сделать меня «настоящим». Его выдуманная личность стала безопасным пространством, где мы оба смогли быть искренними. — Стены ведь нужны не только для того, чтобы не пускать чужих. Они запирают нас самих внутри, — тихо говорит мама. — Если ты нашел того, кто помогает тебе рушить твои стены, а не строить их выше, может, за это стоит побороться. В музыкальном автомате Долли Партон затягивает песню о разбитом сердце, и я почти смеюсь над тем, как идеально вселенная подбирает саундтрек к этому моменту. — Мы оба знаем, Джастин, что отношения — это всегда риск, — продолжает мама. — Ты отдаешь всё свое сердце в чужие руки и просто надеешься, что с ним будут обращаться бережно. — Но в том-то и дело, — шепчу я, и слезы снова подступают, когда я вспоминаю, как бережно Эндрю обращался с каждой частичкой меня, которую я ему доверял, даже когда скрывал свои собственные секреты. — Несмотря на всю его ложь, никто и никогда не заставлял меня чувствовать себя в такой безопасности, как он. Мысли и чувства путаются, пока я еду на встречу выпускников. Последние несколько дней я бесконечно пересматривал фото, которые прислал Эндрю, перечитывал его подписи и обдумывал разговор с матерью. Но я до сих пор не знаю, что скажу ему при встрече. Смогу ли я перешагнуть через это? И действительно ли он придет? Это требует огромной смелости — для Эндрю Йейтса снова войти в школу Койот-Крик.

***

Когда я приезжаю, оказывается, что спортзал преобразили: под потолком, где раньше висели чемпионские баннеры, развесили белые гирлянды, а круглые столы застелили бордовыми скатертями. Ирония в том, что для этого вечера я использую приложение, которое создал Эндрю. Оно мерно гудит, пока мимо проплывают знакомые и не очень лица. Майкл Родригес, который теперь управляет семейным рестораном. Рэйчел Томпсон — теперь, предсказуемо, менеджер хедж-фонда. Диего Рамирес, который сменил амплуа «будущей рок-звезды» на успешное разведение выставочных собак. Но Эндрю Йейтса я не вижу. Я даже не подумал внести его данные в приложение сегодня. Я разговариваю с Сэмом Пересом, моим бывшим заместителем, когда на другом конце зала замечаю фигуру. Он здесь. Мне не нужно приложение, чтобы узнать его. Я знаю его походку. Знаю точный оттенок его волос. Знаю, как он поправляет очки, когда набирается храбрости — подталкивая их указательным пальцем, будто нажимая невидимую кнопку перезагрузки. Я могу не узнавать его лицо, но я знаю его. В голове крутится сообщение Эндрю: «Очень надеюсь, что ты найдешь в своем сердце силы простить меня». Это очень большая просьба. Саботаж, ложь, обман. Но прощение — это не про забвение. Это про выбор построить что-то новое на руинах. Теперь я знаю об этом всё. Потому что за последние восемь месяцев я прошел мастер-класс по прощению. От Эндрю Йейтса.