The Revenge Game/Игра в месть

В школе Койот-Крик до сих пор пахнет точно так же: специфическая смесь мастики для пола, старых учебников и подростковой тревоги. Мои шаги гулко отдаются от линолеума, пока я иду по коридорам, которые кажутся одновременно меньше и привычнее, чем следовало бы. «Мастер на все руки Энди». Желание втянуть голову в плечи накатывает само собой — мышечная память, которая, по-видимому, пережила десятилетие и миллионы долларов. Но я больше не тот напуганный пацан. Я человек, который любит Джастина Морриса. И ради этого стоит встретиться лицом к лицу с любым призраком, обитающим в этих стенах. Спортзал преобразился благодаря гирляндам и, кажется, всем праздничным украшениям в радиусе пятидесяти миль — будто кто-то вбил в Pinterest «эстетика встречи выпускников» и реализовал каждый предложенный вариант. Баннер с надписью «Добро пожаловать, выпуск 2015!» висит слегка криво над сценой. Когда я нерешительно называю свое имя Мэдди Бирвуд, сидящей за столом регистрации, её глаза загораются. На мгновение я вспоминаю, как она когда-то объявила: «Фу, оно пришло», когда я зашел в библиотеку, и невольно отступаю на шаг. Но сегодня Мэдди не собирается сыпать оскорблениями. — О боже мой, Эндрю Йейтс! Ты обязан познакомиться с моим мужем. Он спит и видит, как бы презентовать тебе идею своего стартапа. Эндрю Йейтс. Мое имя эхом разносится по залу. Горло перехватывает, когда разговоры обрываются на полуслове, а головы поворачиваются в мою сторону, словно в причудливом синхронном танце. Шепот пробегает по толпе; мое имя передают из уст в уста, как в игре «испорченный телефон». Только на этот раз вместо жестоких насмешек оно с каждым повторением обрастает почетными званиями. Гений. Мультимиллионер. История успеха. И вместо оскорблений я внезапно тону в визитных карточках и жаждущих улыбках. Эти люди, которые четыре года то высмеивали меня, то делали вид, что я пустое место, теперь соревнуются за право стать моим новым лучшим другом. Сэм Иглтон, который когда-то решил, что моя фамилия не Йейтс, а «Гейтс», рассыпается в восторгах о том, что его компания использует ПО NovaCore и насколько оно потрясающее. Сара Чен, которая сама была почти задроткой и отвлекала от себя внимание, громко объявляя: «Смотрите, не заразитесь гейством!», когда я заходил в кабинет химии, теперь кружит рядом и дружелюбно улыбается. Видимо, управление успешной консалтинговой фирмой по вопросам многообразия помогает ей легче забыть о прошлых грехах. Но я почти не обращаю внимания на тех, кто жаждет моего общества. Я слишком занят тем, что сканирую зал в поисках нашего бывшего президента класса и капитана футбольной команды. Как он отреагирует на меня? Что скажет? Я поставил на кон всё свое сердце. Я сказал ему в точности, что чувствую. Я сделал всё, что мог. Если он откажется говорить со мной, если он уйдет сегодня, мой план мести превратит худшие моменты жизни подростка Эндрю в нечто еще более болезненное. Отказ Джастина сейчас будет бесконечно хуже его отношения ко мне в школе. Потому что Джастин знает меня настоящего. Не напуганного ребенка, не успешного предпринимателя, а человека, который наконец научился быть собой, притворяясь кем-то другим. Но прежде чем я успеваю заметить Джастина, я слышу голос, от которого всё внутри обрывается. — Мать твою, это что, Эндрю Йейтс? Голос Коннора Мартинеса разносится по спортзалу с тем же изяществом, с которым он когда-то «случайно» впечатывал людей в шкафчики. Он идет в мою сторону, ведя за собой Тэда; на лицах обоих написано такое выражение, будто они только что обнаружили, что их школьная боксерская груша на самом деле — Брюс Уэйн. — Значит, задроты действительно унаследовали землю, — говорит Тэд. — И несколько почтовых индексов в Кремниевой долине, — добавляет Коннор, пытаясь изобразить дружелюбную улыбку, которая больше похожа на приступ зубной боли. Я поправляю очки — в той же оправе, что носил Дрю Смит, потому что где-то между притворством и любовью к Джастину они стали частью того, кто я есть на самом деле. — Коннор. Тэд. — Я с удовольствием отмечаю, что мой голос звучит твердо и даже с легкой иронией. — Вижу, вы всё так же неразлучны. Лицо Коннора проделывает сложнейшие гимнастические этюды, пока он пытается сориентироваться в новой реальности, где я — человек, на которого стоит произвести впечатление. — Послушай, насчет школы… Без обид, ладно? Мы были просто тупыми детьми. — Что ж, тупости вы достигли в высшей степени, так что поздравляю. Тэд внезапно прыскает от смеха, прежде чем спохватиться. Этот звук, кажется, пугает его самого не меньше, чем Коннора. Я открываю рот, чтобы продолжить, но останавливаюсь. В конце концов, разве не Джастин научил меня тому, что история каждого человека сложнее, чем кажется со стороны? Даже у злодеев в наших личных драмах есть свои главы, которые нам не довелось прочесть. И когда я слегка поворачиваюсь, дыхание перехватывает. Внезапно Коннор и Тэд перестают существовать. Потому что я увидел Джастина. Во рту пересыхает, а ноги словно приклеиваются к полу. Он стоит у импровизированной сцены и разговаривает с Винсентом Пересом. На нем темно-серые брюки и кремовый свитер поверх рубашки. Боже, как я его люблю. Мне не хочется ничего больше, чем обнять его и прижаться лицом к тому самому месту, где шея переходит в плечо, вдыхая знакомый аромат его парфюма, пока остальной мир не исчезнет. И тут он видит меня. Наши взгляды встречаются через весь зал, и я мгновенно тону в этой сине-зеленой глубине, отчаянно ища хоть какой-то намек на ту теплоту, что жила там раньше. Но лицо Джастина сейчас — это код, который я не могу взломать. Оно подчеркнуто нейтрально, и от этого желудок скручивается в узел. Никогда еще я не чувствовал себя таким потерянным, глядя на что-то столь знакомое. Сердце мечется в груди, как шарик в пинболле, набирая очки боли с каждым ударом. Визг микрофонной обратной связи прорезает тишину спортзала, заставляя всех поморщиться и на миг разорвав наш зрительный контакт. Мэдди стоит у микрофона на сцене, судорожно поправляя ленту «Выпуск 2015», которая постоянно сползает с плеча. — Привет всем! — говорит она своим бодрым голосом чирлидерши. — Мы начинаем официальную часть, так что, пожалуйста, собирайтесь поближе. Толпа подчиняется, сдвигаясь к сцене неловким боковым шагом, оберегая свои напитки с той же яростной преданностью, с какой когда-то оберегали свое место в очереди в столовой. Мэдди сияет улыбкой — уверен, той самой, которой она ослепляла всех перед объявлением обязательного участия в неделе школьного духа. — Чтобы начать наш сегодняшний вечер воспоминаний, мы пригласили особого гостя с речью. Это наш бывший президент класса, который прилетел к нам прямиком из Лондона. Джастин, сцена твоя! Зал взрывается аплодисментами, свистом и улюлюканьем — точно так же, как на школьных митингах, когда Джастин мог заставить всю школу боготворить его одной лишь улыбкой. Джастин уверенной походкой поднимается на сцену к подиуму. В руках у него планшет, который он подключает к проектору, прежде чем подойти к микрофону. — Всем привет, — начинает он, и в его голосе всё та же теплая уверенность, от которой у меня внутри всё переворачивалось, даже когда я должен был его ненавидеть. — Здорово видеть вас всех сегодня. Да уж, я не уверен, что «здорово» — это то слово, которым я бы описал свои чувства. «Душераздирающе» и «тошнотворно» — вот это ближе к истине. — У меня была заготовлена целая речь о том, как мы все выросли и изменились со времен школы, но потом я увидел, как Коннор до сих пор пытается списать имя с бейджика Тэда, так что, возможно, кое-что остается неизменным. По залу прокатывается смех. У меня щиплет в глазах, пока я наблюдаю, как Джастин управляет аудиторией своим легким обаянием. Он был моим. Этот потрясающий мужчина любил меня, а потом я его потерял. И я не знаю, как смогу это пережить. — Но большинство вещей всё же меняется, и это к лучшему, верно? Потому что вряд ли кто-то из нас хочет оставаться тем же человеком, который считал верхом юмора украсть чей-то ингалятор в раздевалке. — И знаете, что забавно в старшей школе? — продолжает Джастин. — Мы тратим столько времени, стараясь быть теми, кем нас хотят видеть окружающие, что иногда забываем выяснить, кто мы такие на самом деле. Атмосфера в зале меняется. Разговоры затихают, люди полностью переводят внимание на Джастина. — И никто не играл свою роль лучше, чем я, — Джастин говорит с оттенком самоиронии, который был немыслим в те годы. — Звездный квотербек, президент класса, победитель в номинации «Скорее всего, достигнет пика в школе» — ладно, последняя номинация не была официальной, но, честно говоря, шансы были не в мою пользу. Раздается пара смешков, но в спортзале становится так тихо, что можно услышать, как падает выпускное кольцо. — Иногда жизнь находит способ полностью переписать ваш сценарий, — говорит Джастин. Его привычный лоск продавца исчезает, поза становится более расслабленной. — Иногда ты оказываешься в Лондоне и понимаешь, что искренность на вкус гораздо приятнее, чем совершенство. Даже если она идет в комплекте с сомнительной британской кухней. Он смотрит прямо на меня, и я не могу отвести взгляд. Сердце колотится, пытаясь угнаться за скоростью моих мыслей. Означает ли это упоминание Лондона хоть что-то? Он переводит взгляд на толпу. — В духе этой темы я подумал, что было бы интересно пройтись по предсказаниям, которые мы сделали десять лет назад. Он нажимает на кнопку на планшете, и экран проектора за его спиной оживает. На нем страница из ежегодника «Кем они, скорее всего, станут». Я вцепляюсь пальцами в свои бедра. — «Скорее всего, никогда не уедет из Техаса: Эми Родригес», — читает Джастин, и его губы кривятся в улыбке. — Эми, к сожалению, не смогла приехать, но насколько я знаю, сейчас она преподает английский в Токио и замужем за профессиональным борцом сумо. Видимо, у вселенной воображение получше нашего. Снова смех. Я скрещиваю руки на груди, пытаясь унять сердце, которое, кажется, решило выпрыгнуть из ребер. — «Скорее всего, получит Нобелевскую премию: Кевин Лай», — Джастин указывает на Кевина. — Хотя Кевин пока не достиг статуса нобелевского лауреата, я видел в соцсетях, что недавно он занял первое место на национальном чемпионате по игре на воздушной гитаре. Я бы сказал, это практически тот же уровень престижа, верно, Кевин? — Абсолютно! — откликается Кевин. Я наблюдаю, как Джастин комментирует еще несколько предсказаний со своим обычным шармом. Масштаб моей потери накрывает меня с новой силой. Мне придется провести остаток жизни, справляясь с тем, что я с ним сделал, как ранил его. И справляться в одиночку. Но тут он переключает следующий слайд, и его голос прорезает мою спираль самобичевания. — «Скорее всего, останутся вместе навсегда: Джастин Моррис и Мэдлин Бирвуд». На экране Джастин-подросток и Мэдди-подросток выглядят как актеры из кастинга молодежного фильма: золотой квотербек, по-хозяйски обнимающий за талию хорошенькую чирлидершу, их одинаковые улыбки — такие же отработанные, как и их спортивные программы. Глядя на ту тщательно выверенную ухмылку юного Джастина, я вижу только маску, которую он носил, и то, как тяжело ему, должно быть, было поддерживать этот идеальный фасад. Это всё равно что смотреть на незнакомца с лицом человека, которого я люблю. — Здесь определенно требуются корректировки, — говорит Джастин, доставая цифровое перо. — Прости, Мэдди, думаю, ты уже двигалась дальше, так что мне нужно это изменить. На экране он с размахом зачеркивает имя Мэдлин Бирвуд. Но он не останавливается. Вместо этого своим наклонным почерком он вписывает другое имя. Эндрю Йейтс. Дыхание покидает меня рывком, будто кто-то нажал «Force Quit» на всех моих жизненных функциях. Скорее всего, останутся вместе навсегда: Джастин Моррис и Эндрю Йейтс. Эти слова пылают на экране у всех на виду. Щёки покалывает от прилива крови. Я заставляю себя сделать глубокий вдох, затем еще один, отчаянно закачивая кислород, чтобы не потерять сознание. Потому что я не хочу пропустить ни секунды этого момента. Он написал мое имя. Он прощает меня. Он заявляет права на меня. Взгляд Джастина находит меня в глубине спортзала. Я не могу смотреть ни на что, кроме него. — Я люблю тебя, Эндрю Йейтс, — произносит он своим уверенным голосом президента класса. В толпе начинается движение: люди поворачиваются ко мне. Не знаю, что они видят. Наверное, парня на грани обморока. Но мне плевать. Это не важно. Важно лишь то, что видит Джастин, когда смотрит на меня. И Джастин уже идет ко мне. Он оставляет подиум, спускается со сцены, не сводя с меня глаз. Толпа расступается перед ним, как Красное море. Ну, если бы Красное море было одето в стиле business casual и снимало всё на телефоны. Я стою и смотрю, как он идет ко мне, словно это момент из чьей-то чужой жизни, разворачивающийся в замедленной съемке. И вот он уже прямо передо мной — в своем мягком кремовом свитере и с этими великолепными глазами. — Я люблю тебя, — повторяет он. Мои ноги подкашиваются, я напрягаю колени, чтобы устоять. Флуоресцентные лампы спортзала вдруг кажутся слишком яркими, слишком резкими, будто кто-то выкрутил контраст реальности на максимум. — Я тоже тебя люблю, — удается мне выговорить дрожащим голосом. И, очевидно, публичного признания Джастину мало, потому что он подается вперед и накрывает мои губы своими. Это наш первый поцелуй с тех пор, как он узнал правду. Поцелуй, который ощущается одновременно как извинение и как обещание. Не могу сказать, что это был самый техничный поцелуй в нашей жизни. Но он точно получает награду как «самый мокрый», потому что мои глаза, кажется, решили выплеснуть наружу все эмоции, что я сейчас чувствую. Джастин отстраняется ровно настолько, чтобы обхватить мое лицо ладонями, и большими пальцами стирает мои слезы. Он улыбается мне. Не своей дежурной улыбкой продавца, а настоящей. И я улыбаюсь в ответ — нелепой, счастливой, облегченной, головокружительной улыбкой, от которой болят щеки. Такое чувство, что эта улыбка приклеится ко мне навсегда. Аплодисменты начинаются медленно, но перерастают в оглушительный рев, по сравнению с которым крики во время чемпионских матчей по футболу кажутся вежливыми хлопками на гольфе. — Какого, мать его, хрена? — выдает Коннор. — Да, именно то, что он сказал, — откликаюсь я. Джастин смеется — звонко и легко. Коннор переводит взгляд с одного на другого с тем же выражением лица, с каким когда-то пытался понять математический анализ: смесь полного непонимания и отчаянной надежды, что кто-нибудь объяснит всё простыми словами. — Так ты гей? — спрашивает он Джастина. — Ага. — И ты любишь Эндрю Йейтса? — Ага. Приятно видеть, что навыки восприятия тебя не подвели. — Джастин хлопает его по спине. Но тут же его рука находит мою талию, притягивая меня вплотную к себе. Послание громкое и четкое: мы с Джастином — одно целое против всего мира. Табло в зале всё еще показывает результаты какого-то последнего волейбольного матча, и я невольно думаю, как символично, что всё это происходит именно здесь, в школе, где всё когда-то началось. Мэдди стоит на сцене, растерянно глядя в свои записи. Подозреваю, в её сценарии не было пункта о том, что её бывший признается в любви школьному задроту. — Э-э… спасибо, Джастин, за твою речь. Это было… неожиданно, — выдавливает она в микрофон. Но слова Мэдди и взгляды толпы не имеют значения. Рука Джастина согревает мою талию, его палец выводит узоры на моем бедре, будто он пишет свою собственную версию нашей истории. И, наверное, именно это мы сейчас и делаем. Мы переписываем все старые школьные роли. Квотербек и компьютерный гик. Обидчик и его цель. «Золотой мальчик» и тот, кто прятался в тени. Теперь мы просто Джастин и Эндрю. Или, может быть, Дрю. Когда Джастин целует меня в висок, я понимаю, что мне совершенно неважно, какое имя он произносит. Лишь бы он называл меня своим.