The Revenge Game/Игра в месть

Никогда не думал, что найду свое «долго и счастливо» в школе Койот-Крик — в месте, где я провел четыре года, скрывая свою истинную суть. Но, с другой стороны, я никогда не думал, что влюблюсь в Эндрю Йейтса, который оказался самым потрясающим мужчиной на планете. Мэдди наконец возвращает себе внимание зала, постукивая по микрофону; резкий свист прорезает возбужденный гул, как автомобильная сигнализация, пытающаяся подпеть фургончику с мороженым. — Давайте все успокоимся, — говорит она, указывая на часы. — Мы уже выбились из графика, и ребята из кейтеринга смотрят на меня тем самым взглядом. — Хочешь смыться отсюда? — шепчу я Эндрю на ухо, пока Мэдди зачитывает программу встречи. — Думаю, я на сегодня выполнил норму общения с бывшими одноклассниками, — тихо отвечает он. Я переплетаю наши пальцы. Разумеется, наш побег не остается незамеченным: нам приходится пробираться сквозь лабиринт визиток и восторженных взмахов рук, словно мы дипломатические посланники, пытающиеся покинуть мирный саммит. Тяжелые двери спортзала захлопываются за нами с глухим стуком, отсекая шум и оставляя нас одних в знакомом коридоре. — Не могу поверить, что ты только что совершил каминг-аут перед всем выпуском 2015 года через презентацию в PowerPoint, — говорит Эндрю. Его темные волосы взъерошены после того, как мои пальцы перебирали их во время поцелуя, а очки сидят на лице чуть криво. — Эй, я парень из отдела продаж. PowerPoint — мой язык любви, — я сжимаю его руку. — К тому же, это верный способ гарантировать, что меня не попросят толкать речь на двадцатилетии выпуска, верно? Эндрю смеется, и этот звук обдает меня волной счастья. — Я немного переживаю, что это создает опасный прецедент. Нам теперь придется сообщать обо всех важных вехах в отношениях через офисное ПО? Я вскидываю бровь. — Это может сработать, если файл не «побьется» в самый неподходящий момент. Улыбка Эндрю гаснет, он останавливается, и его плечи невольно ссутуливаются. — Мне так жаль. За всё, что я сделал. Я останавливаюсь рядом. — Мне тоже жаль, — тихо произношу я. — Мне очень жаль за то, что мы творили с тобой в школе. Эндрю долго смотрит на меня. — Я бы не влюбился в тебя, если бы не простил, — говорит он наконец. Я тянусь к нему, чтобы поправить очки, и задерживаю руку на его щеке. Его глаза закрываются от моего прикосновения. И я вдруг понимаю, как для нас будет выглядеть прощение в будущем. Это не будут грандиозные жесты или пафосные речи, а вот такие тихие моменты, когда мы выбираем друг друга вопреки всему. Когда он открывает глаза, я не могу удержаться и подаюсь вперед, чтобы коснуться его губ своими. — Во всей этой истории есть один плюс, — говорю я, когда мы снова трогаемся с места. Он хмурит лоб: — Какой? — У нас впереди целая вечность, чтобы заглаживать вину друг перед другом. Улыбка возвращается на лицо Эндрю. Наши шаги гулко отдаются от линолеума, а тусклый свет создает странные тени, отчего всё кажется немного сюрреалистичным. Будто мы идем сквозь воспоминание, отредактированное на пост-продакшне. Вдруг Эндрю замирает, его рука в моей сжимается сильнее. — Это был мой шкафчик, — тихо говорит он. — Номер 2187. Я смотрю на металлическую дверцу. Она выглядит в точности как сотни других в этом коридоре, но, судя по взгляду Эндрю, для него она излучает совсем иную энергию. — Коннор иногда поджидал меня здесь, — продолжает Эндрю осторожным голосом, будто разминирует бомбу. — Он идеально подгадывал момент, чтобы захлопнуть дверцу прямо на моих пальцах, когда я доставал книги. Я помню. Я видел, как это происходило, притворяясь поглощенным разговором с Тэдом, пока Эндрю баюкал ушибленные пальцы с подчеркнуто бесстрастным лицом. Но теперь? Теперь я могу поступить иначе. Я медленно, намеренно веду его за собой, пока Эндрю не оказывается прижатым спиной к своему старому шкафчику. Его глаза за линзами расширяются — темные, полные вопросов. — Что ты делаешь? — Переписываю историю, — отвечаю я и целую его. Он издает тихий звук — нечто среднее между удивлением и капитуляцией, его пальцы вцепляются в мой свитер. Я вкладываю в этот поцелуй всё, что чувствую к нему: каждое извинение, каждое обещание, каждую каплю любви. Его рот открывается под моим, и внезапно мы страстно целуемся у шкафчика 2187, словно пытаясь задним числом шокировать всю школу. Когда мы наконец отстраняемся друг от друга, очки Эндрю слегка запотели, а его улыбка ярче, чем огни стадиона по пятничным вечерам, которые когда-то были центром моего мира. — Так, — говорит он, немного запыхавшись, — значит ли это, что я наконец могу сказать, что целовался с квотербеком у своего шкафчика? — Технически, сейчас ты целуешься с руководителем отдела продаж. — Еще лучше. У него больше комиссионных. — Я всегда знал, что тебе нужны только мои бонусы с продаж. Эндрю поправляет очки и впивается в меня своими большими карими глазами. — Мои родители на этих выходных присматривают за домом сестры, — тихо говорит он. — Ты приглашаешь меня домой, чтобы завлечь в свои сети? Он опускает голову, румянец ползет по шее, а зубы прикусывают нижнюю губу. — Я думаю, нам нужно наверстать все упущенные школьные возможности. Я снова беру его за руку. — Веди, Техно-Гений.

***

Детский дом Эндрю излучает ту специфическую пригородную нормальность, которая обычно открывает документальные фильмы о серийных убийцах или вундеркиндах-программистах. В его комнате до сих пор сохранились следы подростковых лет: академические медали висят рядом с постером «Игра Эндера». Эндрю наблюдает за мной, пока я изучаю его комнату. Его лицо выражает мягкую неуверенность — будто он ждет моего вердикта его подростковому «я». Но всё, о чем я могу думать — как бы мне хотелось вернуться назад и увидеть его тогда. По-настоящему увидеть его таким, каким я вижу его сейчас. Но прошлое не изменить. Между нами вихрем кружится столько эмоций, что я понимаю: единственный способ выразить их — это целовать его до тех пор, пока призраки подростков не исчезнут, уступив место тем, кто мы есть сейчас. Двум людям, которые нашли друг друга вопреки всему. Или, может быть, благодаря всему. Мы падаем на кровать, матрас протестующе скрипит под нами; я накрываю его своим телом, не прерывая поцелуя. Подросток Эндрю изгнан в прошлое. Как и подросток Джастин. Они — часть нас, ведь прошлое всегда формирует личность, но они не определяют наше будущее. Я провожу пальцами по воротнику рубашки Эндрю, аккуратно расстегивая каждую пуговицу, словно разворачиваю что-то драгоценное. У него перехватывает дыхание, когда мои костяшки касаются его кожи, и когда я поднимаю взгляд, в его глазах столько обнаженной уязвимости, что у меня сжимается сердце. Его руки дрожат, когда они находят край моего свитера, и я приподнимаю руки, помогая ему. — Эй, — шепчу я в ключицу Эндрю, и мое сердце колотится быстрее, чем во время речи пару часов назад. — Я хочу… хочу попробовать по-другому. Пальцы Эндрю замирают на моей спине. — Да? — Я хочу… — слова застревают в горле. — Я хочу почувствовать тебя. Внутри меня. Эндрю слегка отстраняется, его глаза за очками широко распахнуты. — Ты уверен? — Я никогда ни в чем не был так уверен, — отвечаю я. — Я доверяю тебе. Выражение его лица смягчается так, что у меня внутри всё переворачивается. — Даже после всего? — Из-за всего, — честно отвечаю я, касаясь большим пальцем его щеки. — Ты видел худшие мои стороны, и ты всё еще здесь. Эндрю тянется к своей сумке на полу, шарит в ней и достает маленький тюбик лубриканта и презерватив. Он замечает мою вскинутую бровь, и румянец заливает его шею. — «Всегда будь готов»? — спрашиваю я. — «Всегда надейся», — отвечает он, снимает очки и кладет их на тумбочку. Он ложится рядом, поворачиваясь ко мне лицом; его темные ресницы отбрасывают крохотные тени на щеки. — Я люблю тебя, — тихо говорит он. — Покажи мне, — шепчу я в ответ. И всё, что следует за этим — это Эндрю, показывающий мне, как сильно он меня любит. То, как бережно он касается меня; его руки дрожат, и у меня щемит в груди от того, как сильно он хочет сделать всё правильно, сделать это идеальным для меня. В его взгляде, когда он входит в меня, столько первозданной уязвимости и нежности, что мне приходится на мгновение закрыть глаза, захлебнувшись этой глубиной. Ощущение его внутри меня не похоже ни на что, что я испытывал раньше — одновременно ошеломляющее и правильное, будто нашелся кусочек пазла, о потере которого я даже не подозревал. Его сбивчивое дыхание совпадает с ритмом моего сердца, создавая музыку, которая принадлежит только нам. Мы наконец-то танцуем под одну и ту же мелодию, проведя столько времени в разных мирах. Каждый нерв наэлектризован, тело пробуждается к ощущениям, о которых я и не догадывался. Наслаждение накатывает волнами, заставляя меня выгибаться навстречу его осторожным движениям. Всё исчезает, остаемся только мы, только этот момент, только правда о том, кто мы друг для друга. То, как он шепчет мое имя мне в шею, как его губы касаются пульсирующей точки, заставляя меня вздрагивать. Моя кожа гиперчувствительна к каждому касанию, и когда его рука наконец скользит между нашими телами, чтобы приласкать меня, я содрогаюсь, и из горла вырывается стон, звучащий отчаянно даже для меня самого. Всё внутри превращается в расплавленный металл, голова откидывается на подушку. И я понимаю: хотя у нас и раньше был отличный секс, Эндрю всегда сдерживал часть себя, пытаясь сохранить подобие контроля. Но теперь он отпускает вожжи полностью, его сдержанность рушится с каждым нашим движением. Я срываюсь в бездну первым — удовольствие расходится волнами, оставляя меня дрожащим и задыхающимся; я цепляюсь за его плечи, как за единственную твердыню в этом мире. В каком-то смысле так оно и есть. Позже он не может перестать касаться меня, осыпая мягкими поцелуями мои плечи, шею и чувствительное место за ухом. — Примирительный секс — это нечто невероятное, — сонно бормочу я. — Что? — Ну, у нас же только что была первая крупная ссора, разве нет? Значит, это был примирительный секс. Он приподнимается на локте, глядя на меня. — Наша первая ссора была знатной. — Да уж, давай постараемся, чтобы следующая была не такой эпичной. Он устраивается так, чтобы мы лежали лицом к лицу, переплетя ноги. Его большой палец касается моей нижней губы, и я вижу в его глазах смесь изумления и любви. Возможно, нам обоим был необходим этот путь, чтобы оказаться в этой точке — в его детской спальне, где мы наконец-то стали полностью самими собой.