THE PRINCE AND THE PLAYER/Принц и игрок

ФАРРОН СМС от мамы было коротким, но предельно ясным. Позвони брату. Забавно, она не уточнила, которому именно, хотя у меня их двое, но спрашивать не требовалось. Роуэн никогда не влипал в неприятности. Нет, это всегда был Каспиан — выпускник школы и главная мамина головная боль. Я ткнул в экран телефона, запуская FaceTime с чувством тревоги, скребущим в груди. Что он опять натворил? После второго гудка в кадре появилось лицо Каспиана — взгляд хмурый и затравленный. — Йо. — Почему мама пишет, чтобы я тебе позвонил? Он недовольно скривился: — Почему она вечно тебя впрягает? — Потому что ты её не слушаешь, и она надеется, что я смогу до тебя достучаться. Что случилось? Каспиан отвел взгляд. — Она преувеличивает. — Давай я сам буду судьей. Рассказывай. Потребовалось время — секунды тишины растянулись в вечность, прежде чем броня Каспиана дала трещину. Он открыл рот, затем закрыл; за его глазами шла невидимая война. — Я подрался в школе. Меня отстранили на два дня. — Отстранили? Тебя отстранили? Бро, идет всего вторая неделя учебы. Какого хрена произошло? — Мой голос сорвался на крик, несмотря на попытки сохранять спокойствие. Я подался вперед, стараясь, чтобы мое лицо заполнило его маленький экран. — Директор меня подставил. Вот что произошло. — Начни с самого начала. Снова тяжелый вздох. — Появился новенький, Чендлер Родхэм Третий. Я не сдержал смешка. — Серьезно? Его так зовут? — Вот-вот. Пижонство зашкаливает. Ведет себя как напыщенный индюк, потому что богатый. Его семья переехала в Дом Роллинсов. Дом Роллинсов был старинным особняком в моем родном городе, который числился в каких-то исторических списках по непонятным мне причинам. Он долго висел на продаже, потому что, во-первых, не у многих в нашем районе было лишних полтора миллиона, а во-вторых, никто не хотел брать на себя бремя строго регламентированного ухода. Эту чертову халупу нельзя было даже покрасить без разрешения. — Значит, его наконец продали? И чем его папаша занимается? — Владеет примерно половиной «Дилерского ряда». Все автосалоны в городе были сосредоточены в одном месте, которое все называли «Дилерский ряд». — Ну, это объясняет состояние. Ладно, так что там с этим Чендлером? — Ему не понравились мои шмотки, — в голосе брата смешались стыд и ярость. Я моргнул. — Что, прости? — Сказал, что это «беспородное барахло». Что такое даже в секонд-хенд не примут. Я кивнул, впитывая недосказанное и читая между строк. У нас никогда не было лишних денег, и это задевало сильнее, чем мы оба были готовы признать. — И ты за себя постоял. — Я показал ему, что пусть на мне дешевое дерьмо, но задницу я ему надеру знатно. Но, конечно, его папаша настучал директору, и мне влепили отстранение. Блин, а ты бы что сделал? Я бы тоже выбил из этого пацана всё дерьмо, и Каспиан это знал. Вызов в его глазах отражался в моих собственных — гордость Кэри вперемешку с изрядной дозой вспыльчивости Кэри. — Кто первый ударил? — Я. И я не жалею. Какого хрена я должен терпеть, когда он издевается и не затыкается? — Кто-нибудь слышал, что он нес? — Черт, да. Все мои друзья. И мистер Саммерс, учитель математики. Он велел Чендлеру прекратить. Тот прекратил… пока урок не закончился. — Ладно, я позвоню директору и посмотрю, что можно сделать, хорошо? Тебе нельзя портить личное дело отстранениями в выпускном классе. Это убьет шансы на полную стипендию. — Тренер пригрозил выгнать из сборной. — О нет, только не это. — Как и я, Каспиан блистал в футболе, и это был его единственный билет в жизнь. Им уже интересовались скауты из колледжей. Я не позволю какому-то богатому щенку всё испортить. — Тот факт, что он тебя еще не выгнал, говорит о том, как сильно он ценит тебя как игрока. — Как сильно я ему нужен, ты хотел сказать. Без меня им штаты не выиграть, и он это знает. Уверенность Каспиана в своих силах граничила с высокомерием, но разве он ошибался, если мы оба знали, что это правда? У него была крепкая команда, но именно он был звездой. — С тренером я тоже поговорю. Постараюсь всё уладить. Но, Кас, никаких драк больше. Тебе нужно держать себя в руках, малый. Его плечи поникли. — Знаю. Но я был так зол, понимаешь? Я прекрасно понимал. Эту обжигающую горечь унижения, когда ты не соответствуешь чужим стандартам. — Он избалованный мажор и идиот, Кас. Он понятия не имеет, что такое честный труд. Тебе нужно научиться игнорировать таких, как он. — Легко тебе говорить. Тебе не приходится иметь с ними дело каждый день, — огрызнулся он с горечью, которая казалась слишком тяжелой для его возраста. — Хоть раз в жизни я бы хотел носить то же, что и остальные, понимаешь? И я даже не о кроссовках за пятьсот баксов. Просто пара нормальных джинсов — и было бы круче некуда. — Послушай, мама вкалывает как проклятая. — Я запустил руку в волосы; в моем голосе сквозило разочарование. — И я высылаю деньги, когда могу. Но сейчас всё дорожает, за всем не угнаться. — Я мог бы снова устроиться на работу. Я решительно мотнул головой: — Не в выпускном классе. Тебе нужно сосредоточиться. Не своди глаз с мяча, чувак. Ты уже почти у цели. Ты справишься. Я в тебя верю. — Я смягчил тон, стараясь превратить командный приказ в слова поддержки. Ему нужно было знать, что я на его стороне, а не просто читаю нотации. — Просто я так… — Зол, — мягко закончил я за него. — Я знаю. — Не на тебя и не на маму. Я знаю, вы делаете что можете. Но это так несправедливо — вечно барахтаться в этом дерьме. Нам хоть раз может повезти? — Если хочешь на кого-то злиться, злись на родню отца. Это они бросили нас после его смерти. У них денег куры не клюют, они могли бы помочь, но не стали, потому что считали, что мама недостаточно хороша для папы. Они прожили в браке четырнадцать лет, а те до последнего держали обиду. — Не понимаю, почему. Что не так было с мамой? Я пожал плечами: — Не тот район. «Белое отребье из трейлеров», так они её называли. Когда она забеременела мной, они обвинили её в том, что она сделала это специально, чтобы заарканить его. — А это так? Я твердо покачал головой: — Они так любили друг друга, Кас. Знаю, ты мало что помнишь, но мне было тринадцать, когда он погиб, и я помню столько моментов, когда было видно, как сильно они влюблены. Никогда в этом не сомневайся, ладно? Он выбрал её, потому что любил. Мне пришлось бороться с собой, чтобы голос не звучал слишком горько. Я был достаточно взрослым, чтобы помнить не только смерть отца; я был в той машине вместе с ним. Я отделался легкими травмами, но пьяный водитель врезался прямо в водительскую сторону, и у папы не было шансов. Моим единственным утешением было то, что его последними словами были слова любви ко мне и извинения. Это делало предательство его семьи еще более гнусным. Я всегда чувствовал арктический холод от бабушки с дедушкой, но никогда до конца не понимал — почему. После смерти папы у мамы не осталось выбора, кроме как всё мне объяснить, потому что деньги быстро кончились, и мне пришлось пойти работать. — Как ты справляешься с этой злостью? — Учишься на ней. Урок в том, что нельзя доверять этим богатым ублюдкам. Они думают только о себе и своем имидже. Они пройдут по головам, чтобы остаться наверху, и им плевать, кого они покалечат по пути. Глаза Каспиана сузились, их синева потемнела. — И что? Позволять им вытирать об нас ноги? — Нет. — Я мотнул головой так сильно, что в шее что-то хрустнуло. — Мы играем умнее, а не жестче. У тебя есть мозги, Кас. Пользуйся ими. — Тебе легко говорить. — Еще бы, — я придвинулся ближе к камере. — Потому что я это делаю, разве нет? Здесь, в Хоули, в команде, вкалываю день и ночь. И я здесь только потому, что выбил эту стипендию. Он наклонил голову — я видел, что он слушает. — Послушай, Кас, — я сел на край кровати, прислонив телефон к колену. — У тебя есть полное право беситься. Жизнь сдала нам паршивые карты. Но помни: важно не то, что написано на бирке твоей одежды. Важно то, что ты делаешь. — Я знаю, но… — Послушай меня. — Я задавил собственное раздражение. — Мы сильнее их. Нам не нужны их гребаные деньги. У нас есть то, чего у них никогда не будет. — И что же? — В его тоне звучал скепсис, но за ним скрывалась отчаянная потребность в опоре. — Мы сами, — просто ответил я. — Мы семья, Кас, и мы всегда прикроем друг другу спину. Всегда. Мы никогда не поступим друг с другом так, как они поступают с нами. Он медленно кивнул, напряжение в его плечах начало спадать. Он глубоко выдохнул. — Да. Да, ты прав. — Черт возьми, конечно, я прав. — Я изобразил полуулыбку, пытаясь разрядить обстановку. — А теперь убери эту кислую мину. У тебя морщины появятся раньше, чем тебе стукнет двадцать. На его губах заиграла невольная улыбка. — Заткнись, Фаррон. — И как ты меня заставишь? — Привычная братская перепалка разогнала тяжелую атмосферу. — Спасибо, — сказал он спустя мгновение уже тише. — За то, что ты рядом. Даже когда ты далеко. — Всегда. Помни об этом. Он кивнул. — Обещай мне, что сосредоточишься на главном? Учеба, футбол, будущее, ради которого ты так пахал? — Я не сводил с него глаз, желая, чтобы он почувствовал мою убежденность. — Обещаю. — Ладно, пора мне за учебники, — сказал я, отстраняясь от стены. — Помни, что я сказал. Будь сильным. — Я машинально протер экран телефона, будто мог так же легко стереть все препятствия с его пути. — Я за тебя. — Спасибо, Фаррон, — ответил он. Его голос был твердым, но в нем слышались эмоции, от которых мне захотелось просунуть руку сквозь этот чертов экран и отвесить ему по-братски подзатыльник. Вместо этого я просто твердо кивнул. Откинувшись на спинку стула, я глубоко выдохнул. В животе всё еще ворочалось раздражение, потому что брат заслуживал лучшего, чем всё это дерьмо, но там же жила и решимость — горячая, яростная, раздувающая пламя внутри. Груз ответственности за братьев был тяжелым, но это была моя ноша, и я бы ни за что от неё не отказался. Нам сдали плохие карты, это точно, но мы — Кэри. Мы играем на победу, вопреки всему. И я прокляну себя, если не сделаю всё, что в моих силах, чтобы дать им жизнь, в которой ценность человека не измеряется брендом его одежды.