THE PRINCE AND THE PLAYER/Принц и игрок

ТОРЕ Я смотрел на свое отражение в зеркале гостиничного номера, едва касаясь пальцами губ. Они всё еще покалывали после поцелуя Фаррона, и одно лишь воспоминание об этом посылало искры по всему телу. Что, черт возьми, сейчас произошло? Сердце бешено колотилось, пока я прокручивал этот момент в голове: обжигающий жар тела Фаррона, дурманящий запах его одеколона, влажное скольжение его языка, то, как его сильные руки сжимали мою талию. Это не было похоже ни на что из моего прежнего опыта. Но что всё это значит? Я наконец заставил себя отойти от зеркала и рухнул на кровать, уставившись в потолок. Неужели Флорис был прав? Неужели все эти искры между нами были своего рода прелюдией? Меня даже не задело то, что Флорис оказался прав — хотя обычно я бы разозлился, что он меня раскусил, — но я никак не мог в этом разобраться. Если ты целуешь другого парня и тебе это нравится, значит, ты не натурал, верно? Как бы я ни был сбит с толку, одну вещь я понимал с абсолютной ясностью: мне чертовски понравился этот поцелуй. Каждая его секунда. А это означало, что меня влечет к Фаррону, что, в свою очередь, объясняло очень многое в моем поведении за последние недели. Что ж, это был первый вывод, за который можно было зацепиться. Он мне симпатичен, а значит… Ярлыки мало что значили для меня, и я никогда не ожидал, что мне придется менять свою идентичность с гетеросексуала на бисексуала, но вот мы здесь. Не то чтобы это меня беспокоило. Ярлык нужен скорее для окружающих. У меня не было проблем с тем, что меня привлекает парень. Моя проблема была в том, что этот парень — Фаррон, который вел себя со мной как последний козел. И теперь я хочу, чтобы он поцеловал меня снова? Что это говорит обо мне? У меня и раньше были отношения — с девушками, разумеется, — но ничего серьезного. Кто-то был из королевских или знатных семей, кто-то — просто одноклассницы. Ни с кем не было проблем, и уж точно никто из них меня не ненавидел, в чем я был почти уверен относительно Фаррона. Как можно одновременно ненавидеть меня и так целовать? Тишина в комнате давила, нарушаемая лишь моим участившимся дыханием и редким гулом машин с улицы. Я закрыл глаза, пытаясь привести мысли в порядок, но образ Фаррона — растрепанные темные волосы, карие глаза, горящие такой интенсивностью, что она грозила испепелить нас обоих, — прокручивался в голове бесконечным циклом. Ключ-карта щелкнула в замке, электронный писк разрушил тишину. Я сел, предчувствие сжало грудь, когда дверь распахнулась. Фаррон вошел, и его присутствие мгновенно наполнило комнату ощутимым напряжением. Видимо, прогулка мало помогла унять шторм внутри него — это было видно по сжатым челюстям и тому, как старательно он избегал моего взгляда. — Привет, — буркнул он, бросая ключ на тумбочку. — Здравствуй, Фаррон. — Я поморщился от того, как официально это прозвучало. Черт возьми, почему я больше не могу вести себя с ним нормально? Фаррон достал бутылку воды из мини-бара и жадно выпил её. Я наблюдал за ним, прослеживая взглядом контуры его широких плеч и рельефных мышц, спускающихся к талии. Я смотрел на сильную линию его горла, когда он глотал. Жар прилил к моим щекам, и я быстро отвернулся. — Хорошо погулял? — спросил я, отчаянно пытаясь прервать неловкое молчание. Он пожал плечами: — Нормально. Снова повисла тишина. Я теребил край рубашки, подыскивая слова. Мой обычно красноречивый язык казался свинцовым. — Слушай, Фаррон, насчет того, что было… — начал я, но он поднял руку, прерывая меня. — Избавь меня от этого, Торе. Я не хочу сейчас говорить. Сердце упало. Неужели он жалеет о поцелуе? Может, я придаю этому слишком большое значение? Но поцелуй — нет, поцелуи — были настоящими. Они случились. И они что-то значили. По крайней мере, для меня. Сердце замирало при мысли о его губах, о том, как его щетина ощущалась на моей коже, о неоспоримой силе его объятий. Я открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле, когда Фаррон сорвал с себя потную футболку. Мои глаза сами собой скользнули по его мускулистому торсу, впитывая вид загорелой кожи и кубиков пресса. Боже правый, я попал. Я глубоко вдохнул, собираясь с духом. — Я думаю, нам стоит поговорить о том, что произошло. Он повернулся ко мне, его темные глаза вспыхнули раздражением. — О чем тут говорить? Мы поцеловались. Это случилось. Не надо препарировать это до смерти. — Но разве ты не считаешь, что мы должны обсудить, что это значит? Для нас, для команды… — Господи, Торе, — перебил меня Фаррон с явным изнеможением. — Не каждому событию нужно чертово собрание комитета. Иногда вещи просто случаются, ясно? Я вздрогнул от его резкого тона, чувствуя себя глупо из-за того, что вообще завел этот разговор. Конечно, кто-то вроде Фаррона не захочет анализировать каждую мелочь. Он человек действия, а не слов. Выражение лица Фаррона немного смягчилось. Он провел рукой по своим беспорядочным волосам и вздохнул. — Слушай, я не хотел сорваться. Я вообще не силен в разговорах, а это… я не знаю, что это такое, ладно? И пока не пойму, не хочу ляпнуть что-нибудь не то. Я кивнул, не доверяя своему голосу. В голове кружился вихрь противоречивых мыслей. Часть меня хотела настаивать на своем, пока я не пойму, что между нами происходит. Но другая часть, всё более весомая, хотела снова почувствовать его грубые губы на своих. Его отказ ранил, но в то же время раздул пламя безрассудства внутри меня. Я поднялся с кровати, движимый внезапной решимостью исследовать эту неизведанную территорию между нами. Глаза Фаррона расширились, когда я подошел к нему вплотную. — Торе… — Ладно, — сказал я едва слышным шепотом, — тогда давай не будем говорить. Я сократил расстояние между нами и коснулся его губ своими, и это было похоже на струю бензина в костер. Пламя, которое так ярко горело между нами, мгновенно вспыхнуло вновь. Этот поцелуй был столкновением нужды и замешательства; наше напряжение переросло в пыл, который сжигал любые сомнения. Его пальцы запутались в моих волосах, он запрокинул мою голову назад, словно ища что-то более глубокое, чем простое соприкосновение губ. Наши языки встретились, сплелись, посылая искры по всему телу. Если у меня и были сомнения в моем влечении к нему, то тот факт, что мой член стал твердым как сталь, окончательно расставил всё по местам. Инстинктивно я прижался к нему, и моя эрекция встретилась с его собственной. Мы оба замерли, и Фаррон разорвал поцелуй. Я всё еще пытался восстановить дыхание, когда встретился с его настороженным взглядом, в глубине которого читался немой вызов. Невысказанные вопросы танцевали между нами, и я не мог позволить этому моменту просто уйти, не попытавшись осмыслить этот хаос. — Ты мне не нравишься, — сказал Фаррон. Я хмыкнул, оценив момент для такого признания. — Поверь, я в курсе. — Но по какой-то причине мне нравится тебя целовать. Насколько же я жалок, если наслаждаюсь даже такой жалкой крохой похвалы? — Спасибо. Он наклонил голову, изучая меня с пугающе близкого расстояния. — И ты не скажешь ничего в ответ? — Я полагал, что реакции моего тела достаточно, чтобы доказать, насколько мне это понравилось. — Боже, то, как ты выражаешься, даже сейчас. Ты когда-нибудь вообще теряешь самообладание? Нет, потому что это была роскошь, которой я не мог себе позволить. Меня учили всегда сохранять хладнокровие. Тот факт, что я от природы не вспыльчив, помогал, но в детстве мне всё равно бывало трудно. Теперь же я редко действовал импульсивно. — Редко. — Ты же понимаешь, что теперь это для меня вызов? Заставить тебя потерять контроль над собой? — Обещаю, я не ставил эту задачу намеренно. — Как будто для меня это имеет значение. — Он провел большим пальцем по моим губам, всё еще влажным и пульсирующим от его поцелуев. — Думаю, это из-за той странной энергии между нами. — Влечения. Он замешкался. — Я бы сказал «сексуальная энергия» или «химия», но это не похоже ни на что, что я чувствовал раньше. — Аналогично. — Нам нужно с этим что-то делать. Я нахмурился. Что это значило? — Не уверен, что понимаю. — Это горит слишком сильно, чтобы быть чем-то серьезным. Если мы дадим этому выход, оно перегорит и исчезнет. — Дадим выход? — Я всё еще не понимал его логику. — Да твою же мать. — С низким рычанием он снова дернул меня на себя. Его губы нашли мои, на этот раз более настойчиво. Я запустил пальцы в его темные влажные волосы, поражаясь тому, какие они мягкие. Язык Фаррона дразнил мои губы, и я открылся ему без колебаний. Вкус его был дурманящим — мята и что-то, присущее только Фаррону. Эта страсть была ответом сама по себе, истиной, которая не нуждалась в словах — её нужно было только чувствовать. И в этот жаркий момент я отпустил всё: ожидания, ярлыки, страх — и сдался тому, что происходило между нами. Все мысли испарились, осталась только потребность. Потребность в нем. — Я хочу тебя коснуться, — прорычал Фаррон, и внезапно я понял, что он имел в виду под словами «дать этому выход». Он хотел поддаться этой химии, чтобы она исчезла. Кто я такой, чтобы говорить ему, что сильно сомневаюсь в успехе такого метода? — Я тоже. Наши глаза встретились, и мы кивнули в знак взаимного согласия. Охваченные странной спешкой, мы возились со спортивными штанами и бельем, пока оба не остались стоять обнаженными. Наше дыхание смешалось и стало рваным, когда кожа коснулась кожи — воздух вокруг буквально искрился от этого первого контакта. С непривычной смелостью я обхватил его рукой — я впервые касался члена другого мужчины. Он был нежным как шелк и твердым как сталь одновременно, горячим и пульсирующим в моей руке. Я сделал пробное движение. — Ах, черт… — простонал Фаррон, и низкий тембр его голоса заставил мурашки пробежать по моей спине. Я не смог сдержать улыбки от этой ругани — такой типичный Фаррон, такой настоящий посреди этого сюрреалистичного вихря ощущений. Но затем он коснулся меня, и улыбка мгновенно исчезла с моего лица. — Ты не обрезан, — произнес он с оттенком удивления. — В Европе это обычно. Немногие делают обрезание, если только не по религиозным соображениям. — Никогда такого не видел. — Затем он покраснел, и это было самое странное зрелище. Внезапно Фаррон отпустил меня и отстранился. Потеря контакта была болезненной, оставив меня в оцепенении. — Я не могу так, — пробормотал он, не глядя мне в глаза. — Я в душ. Прежде чем я смог вымолвить хоть слово, Фаррон натянул штаны и скрылся в ванной. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком, а следом послышался шум воды. Я стоял там, пытаясь перевести дыхание и осознать случившееся. Мое тело всё еще вибрировало от нереализованного желания, но мозг кипел. Что это значит? Фаррон жалеет о том, что мы сделали? Шум душа словно насмехался надо мной, пока я смотрел в пустоту, прокручивая каждое касание и каждый поцелуй. В тот момент всё казалось таким правильным, но теперь закралось сомнение. Спустя вечность я принял решение. Я не мог позволить всему закончиться вот так, когда столько осталось несказанным. Я поправил одежду и подошел к двери ванной. Моя рука замерла на ручке, прежде чем я собрался с духом и повернул её. Ванная была наполнена паром, силуэт Фаррона виднелся сквозь матовое стекло душевой кабины. Я замялся, вдруг не зная, что сказать или сделать. — Фаррон? — позвал я, мой голос был едва слышен за шумом воды. Он не ответил, но его тело напряглось. Глубоко вдохнув, я сбросил одежду и шагнул в душ вслед за ним. Мы стояли под каскадом горячей воды, не касаясь друг друга и не говоря ни слова. Тишина между нами была оглушительной, наполненной всем тем, о чем мы молчали. Я смотрел, как вода стекает по мускулистой спине Фаррона, очерчивая контуры его тела. Пальцы зудели от желания прикоснуться к нему, но я сдерживался, не понимая, на чем мы остановились. Наконец Фаррон повернулся ко мне, его темные глаза были нечитаемы. — Торе, — произнес он низким и хриплым голосом. — Мы не должны… Но он не закончил фразу. Вместо этого он потянулся ко мне, притягивая к себе. Наши губы столкнулись в отчаянном, голодном поцелуе. Я растворился в нем, мои руки исследовали мокрые плоскости его груди и плеч. Он всё еще был возбужден, и когда я коснулся его, он не протестовал. Я крепко обхватил его рукой, ожидая, что он меня остановит, но этого не произошло. Одной воды было недостаточно для скольжения, поэтому я выдавил немного отельного кондиционера себе на ладонь. Хм, а что если я… Я использовал обе руки и соединил наши члены вместе. Это влажное скольжение было самым эротичным ощущением в моей жизни, и тихий стон Фаррона подсказал мне, что ему это тоже нравится. Он прижался лбом к моему плечу, пока я начал ритмично двигать руками, сначала неловко, но затем всё более уверенно и скоординированно. Я быстро понял, что он менее чувствителен, чем я. Когда я случайно сжал его головку чуть сильнее, он застонал от удовольствия, хотя я бы на его месте вздрогнул от боли. Я использовал это знание, надавливая на кончик его члена большим пальцем. — Тебе хорошо? — уточнил я. — Так чертовски хорошо. Его редкая похвала наполнила меня гордостью, которая лишь усилила удовольствие. — Я никогда не делал этого раньше, так что говори, если я что-то делаю не так. В ответ он лишь нечленораздельно рыкнул, но прижался ко мне еще плотнее. Мне не потребовалось много времени, чтобы достичь точки невозврата. Дыхание Фаррона тоже участилось, мышцы напряглись. — Ты сейчас…? — Не останавливайся, черт возьми. Пожалуйста. Это последнее слово стало для меня решающим. Кажется, я никогда не слышал, чтобы он произносил его — по крайней мере, обращаясь ко мне. Я ускорился, мы скользили друг о друга как полированная сталь. Фаррон глухо вскрикнул, его тело замерло. Спустя секунды последовала разрядка, его член запульсировал в такт моему. Этого было достаточно, чтобы и я сорвался; я зажмурился, когда наступил оргазм такой силы, что у меня на мгновение закружилась голова. Боже правый, это была самая мощная разрядка в моей жизни. Тяжело дыша, мы прижимались друг к другу, а воздух вокруг был густым от электричества нашей близости. Уйдет ли он снова? Фаррон немного отстранился, его обмякший член выскользнул из моих рук, и я получил ответ. — Спасибо, — сказал он, избегая моего взгляда. Не дожидаясь ответа, он вышел из душа, обернув полотенце вокруг талии. Мои плечи поникли. Я смыл остатки нашей близости со своих рук и тела. Я выключил воду; в голове был вихрь из замешательства и желания. Пока мы вытирались и одевались ко сну, тишина между нами становилась всё тяжелее. Я хотел сказать что-то, что угодно, чтобы разрядить обстановку, но слова не шли. Мы легли в разные кровати, и расстояние между ними казалось пропастью размером с Гранд-Каньон. Я смотрел в спину Фаррону, желая, чтобы он обернулся, чтобы признал то, что между нами произошло. Но он лежал неподвижно, пока его дыхание наконец не стало ровным — он уснул. Я долго лежал без сна, мысли неслись вскачь. Что это значит для нас? Для меня? Я никогда раньше не чувствовал ничего подобного к мужчине, и интенсивность этого чувства пугала меня. Но когда сон наконец сморил меня, одна мысль победила все остальные. Я хотел еще.