THE PRINCE AND THE PLAYER/Принц и игрок

ТОРЕ Норвежцы известны своей рассудительностью, как и жители большинства стран Северной Европы. У нас спокойный нрав и ангельское терпение — качества, которые весьма кстати во время бесконечных темных зим. В некоторых частях Норвегии солнце зимой почти не показывается, а световой день длится всего пару часов. Пейзаж там суров и прекрасен, пустынен и лишен человеческого вмешательства, но я бы не смог там выжить — в отличие от саамов, которые называют эти земли своим домом уже более двух тысяч лет. Именно поэтому мне было так трудно понять, почему я не могу перестать думать о Фарроне. Мало того, мои мысли сосредоточились на нем с такой интенсивностью, которая была мне в новинку. У меня и раньше бывали увлечения, и я даже однажды считал себя влюбленным в девушку, но это был совершенно другой уровень. Почему я так одержим им? После нашего поцелуя в раздевалке он снова начал меня игнорировать. Что это говорит обо мне, если я почти предпочитал его ненависть этому притворному безразличию? Вероятно, то, что я не настолько рассудителен, как думал. Или не так умен, как воображал. Возможно, и то, и другое. Я изо всех сил старался избегать его на тренировках и играх, ловко маневрируя подальше от него, будто он был проклятием моей жизни, а не объектом моих все более ярких фантазий. Но как бы я ни пытался сосредоточиться на упражнениях и тактике, мой предательский мозг упорно возвращался к нему, рисуя детальные картины наших стычек и той химии, что искрила между нами. То, как перекатывались его мышцы в движении, напряжение в его карих глазах, глубокий тембр голоса… Я никогда не чувствовал ничего подобного ни к кому, не говоря уже о мужчине. Замешательство, которое это вызывало, было столь же захватывающим, сколь и пугающим. Дни сливались один с другим, как печальная мелодия фаду; каждый день был наполнен соккером, учебой, тоской и сокрушениями. Хорошая новость заключалась в том, что мы были в самом разгаре чемпионата конференции и имели отличные шансы выйти на национальный уровень. Плохая новость: что бы я ни делал, я. Не. Мог. Перестать. Думать. О. Фарроне. После игры с Батлером Тренер решил, что мы с Фарроном «зарыли топор войны», и отменил угрозу селить нас вместе. Я не знал, расстроен я или испытываю облегчение. На одной из поздних тренировок я мчался по полю, бутсы вгрызались во влажную траву, пока я обходил сокомандников. Мой взгляд метнулся к Фаррону — он стоял, высокий и властный, в центре нашей линии обороны. Я резко заложил влево, увеличивая дистанцию между нами. — Торе! — крикнул Джейк, размахивая руками. Я отдал ему пас, возможно, чуть резче, чем следовало. Пока Джейк вел мяч дальше, прозвучал свисток тренера. — Хороший темп! Пять минут перерыв, потом еще пара упражнений. Я согнулся, уперев руки в колени, пытаясь отдышаться. По лицу катился пот, пульс зашкаливал. Когда легкие перестали протестовать, я направился к бровке, схватил бутылку с водой и жадно припал к ней. Мой взгляд снова поплыл в сторону Фаррона, который о чем-то болтал с защитниками. Наши глаза встретились, и мир вокруг словно растаял. Остальные игроки превратились в размытый фон. Я видел только его, и потребность в нем отозвалась почти физической болью. Магниты, которые неудержимо тянутся друг к другу, но при этом пытаются оттолкнуться. Единственным утешением было то, что и он не мог отвести глаз. Его взгляд был настолько тяжелым, что я удивился, как никто до сих пор этого не прокомментировал. Но кто-нибудь обязательно заметит. Если я продолжу так на него пялиться, это станет очевидным, а это последнее, чего я хотел. Сквозь туман донесся свисток Тренера Петерсона — перерыв окончен. Я заставил себя отвернуться, выдыхая воздух, который, казалось, застрял в груди. С усилием я побежал обратно на поле, намеренно выбирая позицию как можно дальше от Фаррона. Моя нога зацепилась за вырванный клочок дерна, я споткнулся и чуть не впечатался лицом в траву. Фаррон замер на месте. Его грудь тяжело вздымалась, он смотрел на меня с такой силой, что по моему позвоночнику пробежала дрожь. Казалось, он видит меня насквозь — сквозь тщательно выстроенный фасад, прямо к желаниям, которые я так отчаянно пытался похоронить. — Торе! — крикнул Тренер. — Голову в игру верни! Если бы он только знал, как далеко моя голова от этой игры. Пока тренировка тянулась, я ловил себя на том, что ворую взгляды Фаррона всё чаще. Каждый раз, когда мы сталкивались глазами, по телу проходил электрический разряд. — Торе! Берегись! Я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть летящий прямо в лицо мяч. С вскриком я пригнулся; мяч просвистел там, где мгновение назад была моя голова. — Bloody hell! — я выпрямился и увидел, что команда смотрит на меня с помесью беспокойства и веселья. Фаррон подбежал, нахмурившись. — Ты в порядке? Может, тебе стоит пропустить остаток тренировки? — Нет! — выкрикнул я слишком резко. — То есть, нет, спасибо. Я в полном порядке. Просто минутная потеря концентрации. Фаррон долго изучал меня, его взгляд был таким пристальным, что мои колени ослабли. — Как скажешь. Но будь осторожнее, ладно? Ты нужен нам целым к игре на следующей неделе. Когда он отвернулся, я невольно задался вопросом: имел ли он в виду, что я нужен команде? Или что я нужен ему? Наконец прозвучал финальный свисток. Я вытер пот со лба; мышцы ныли, пока я плелся в раздевалку вместе со всеми. Но прежде чем я успел сойти с поля, сзади раздался глубокий голос Фаррона: — Эй, Торе. Погоди секунду. Сердце подпрыгнуло к горлу. Я обернулся, стараясь сохранить бесстрастное выражение лица. — Да? Фаррон огляделся, проверяя, чтобы другие были вне пределов слышимости. — Мне нужно поговорить с тобой. Можешь задержаться? — Конечно, — ответил я, надеясь, что голос не выдаст моего волнения. — Где ты хочешь поговорить? Он кивнул в сторону трибун: — Там. Он шел впереди; влажная футболка облепила его широкие плечи. Я с трудом сглотнул, заставляя себя смотреть в сторону. Он притормозил, пока мы не поравнялись, и мы пошли молча, лишь бутсы хрустели по гравию дорожки. Никто из нас не решался заполнить тишину словами. В горле пересохло, что было нелепо после всей той воды, что я выпил. — Здесь будет нормально, — Фаррон указал на пространство под трибунами. Он еще раз огляделся, убеждаясь, что мы одни, и я последовал за ним. Под трибунами было прохладно и сумрачно — резкий контраст с залитым солнцем полем. — Это из-за моей рассеянности на тренировке? — спросил я. — В следующий раз я буду собраннее. Фаррон прислонился к металлической балке; в полумраке его плечи казались еще шире и внушительнее. — Дело не в соккере. Его голос стал тише, лишившись привычных властных ноток. — Тогда в чем… — вопрос замер, когда в его глазах что-то мелькнуло — интенсивность, которая в точности совпала с ритмом моего участившегося пульса. Фаррон запустил руку в темные волосы — жест, который я уже выучил как признак его досады. — Послушай, я не умею ходить вокруг да около, так что скажу прямо. Мое сердце забилось еще быстрее. Что он собирается сказать? — Я не могу перестать думать о тебе. О наших поцелуях. О том, чтобы коснуться тебя. Это было последнее, чего я ожидал услышать, и я совершенно не знал, что ответить. — Фаррон… Фаррон сжал кулаки, вены на его предплечьях вздулись, как канаты. — Каждый чертов день… На каждой тренировке, в каждой игре, в каждом сне ты всегда там, дразнишь меня. Это сводит меня с ума. Эта неприкрытая резкость в его голосе прорезала тишину. Его признание, его ярость — всё это было из-за меня. Восторг смешался с легким уколом страха. — Разве это так ужасно — думать о ком-то? Он перестал мерить шагами пространство и уставился на меня. — Ты не понимаешь, да? Это не просто мысли. Это постоянная помеха. — Его рука метнулась вперед, сжав мое предплечье с силой, граничащей с болью. — Почему ты? Почему сейчас? Ты — всё то, что я терпеть не могу, но в тебе есть что-то, от чего у меня внутри всё перекосило. У меня перехватило дыхание. Его хватка послала разряд по руке, и я, несмотря ни на что, улыбнулся. Это магнитное притяжение не было односторонним. — Я не знаю, почему так. Но, возможно, мы не так уж и отличаемся, как ты думаешь. И да… я чувствую то же самое. — Черт! — Фаррон резко отпустил меня. — И что нам с этим делать? Я глубоко вдохнул, набираясь храбрости. — А что ты хочешь делать? С нами? Карие глаза Фаррона впились в мои — в них читался конфликт. Он молчал мгновение, и я почти видел, как в его голове крутятся шестеренки. Наконец он тяжело вздохнул. — Наверное, нам стоит поддаться. Чтобы выпустить пар. Выкинуть это из системы. Сердце замерло. — Ты имеешь в виду…? — Между нами никогда не вырастет ничего серьезного. Мы слишком разные, мы буквально из разных миров. Но между нами эта безумная химия, и я устал с ней бороться. — То есть ты хочешь перестать бороться и сдаться? — правильно ли я его понял? — Это должно быть чисто физически, ясно? Никаких обязательств. И это остается между нами. Никто не должен знать, особенно команда. Смесь возбуждения и нервозности разлилась по моим венам. Это было так далеко от всего, что я когда-либо делал, но я никогда не хотел ничего и никого сильнее. — Я согласен на твои условия. Это будет нашей тайной. Сначала его лицо сохраняло то же сердитое выражение, но затем в уголках губ промелькнула тень улыбки. — Вечно ты такой правильный. Мои щеки вспыхнули. — Мне часто это говорят. Но, Фаррон, я… я хочу этого. Я хочу тебя. Казалось, огонь в его глазах вспыхнул с удвоенной силой. — Черт, Торе, — прорычал он, делая шаг ко мне. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь. Я сглотнул, тело дрожало от предвкушения. — Может, ты мне покажешь? Я едва успел вдохнуть, как губы Фаррона нашли мои. Сила толчка заставила меня попятиться, пока лопатки не встретились с холодным металлом трибун. Его тело прижалось к моему — твердое и горячее, пока его ладони обхватили мое лицо. Язык Фаррона прошелся по моей нижней губе, требуя входа. Я охотно открылся ему, застонав, когда наши языки встретились. Его вкус был дурманящим. Я выдохнул ему в рот, ошеломленный ощущениями. Его щетина царапала мою кожу, посылая мурашки по спине и зажигая огонь внизу живота. Наши тела сплелись в отчаянной попытке стать еще ближе, руки исследовали друг друга с лихорадочной нуждой. Мои ладони легли на его широкие плечи, я чувствовал, как под футболкой перекатываются мышцы. Мир за пределами нашего убежища перестал существовать. Был только Фаррон и первобытная жажда, пульсирующая в нас обоих. — Faen, — выдохнул я, когда мы наконец оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха. Голова шла кругом, я с трудом вспоминал собственное имя. Глаза Фаррона, смотревшие на меня, потемнели от желания. — Что это значит? — Это по-норвежски… ну, в общем, это не очень прилично переводить на английский. Он усмехнулся; вибрация его смеха передалась от его груди к моей. — Не знал, что в тебе это есть. Ты всегда такой паинька. Он назвал меня так уже второй раз. Он не вкладывал в это негатива, но меня это почему-то задело. — Я не всегда паинька. — Нет? — он провел рукой по моей шее, и я инстинктивно наклонил голову, открываясь ему. — Хочешь сказать, ты умеешь быть плохим? Прежде чем я успел ответить, его губы прильнули к моей шее, оставляя горячие поцелуи и спускаясь к ключице. Мне пришлось приложить все силы, чтобы подавить постыдно громкий стон. — Я могу быть кем угодно, кем ты захочешь, — выдохнул я, инстинктивно подаваясь бедрами вперед. Трение вызвало вспышки удовольствия, и я почувствовал, насколько он тверд. Он застонал, еще сильнее прижимая меня к конструкциям трибун. — Черт, Торе. Нам нужно остановиться. Я протестующе заскулил, но он был прав. Мы всё еще были под трибунами, где на нас мог наткнуться кто угодно в любой момент. — Мы не можем, — Фаррон отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. — Не здесь. — Верно. — Я кивнул, пытаясь вернуть самообладание. — Нам нужно место, где нас не найдут. Колин уезжает на выходные на тренировки — какой-то спецкурс для вратарей в Пенсильвании. Встретимся у меня в комнате? Перспектива остаться с ним наедине — по-настоящему наедине, без страха быть обнаруженными — была захватывающей. — Во сколько? — Я напишу тебе, когда он уедет. — Хорошо. — Идет. — Он ухмыльнулся, и эта редкая улыбка преобразила всё его лицо. Я глубоко вдохнул, проводя пальцами по растрепанным волосам, пытаясь привести себя в приличный вид. — Мне лучше уйти первому, — сказал я хриплым после поцелуев голосом. — Не стоит вызывать подозрений, выходя вместе. Фаррон кивнул, его темные глаза всё еще тлели желанием. — Верно мыслишь. — Тогда увидимся завтра на тренировке? — Ага, — ответил он, и его взгляд на мгновение смягчился. — Я буду тем парнем, который не может оторвать от тебя глаз. Волна восторга окатила меня. — А я буду тем, кто смотрит в ответ. — А теперь убирайся отсюда, пока я не передумал и не заставил тебя остаться. Бросив последний долгий взгляд, я выскользнул из-под трибун. Сердце колотилось, пока я сканировал пространство на предмет свидетелей. К счастью, поле было пустым. Я расправил плечи и, стараясь придать походке непринужденный вид, направился к раздевалке. Пока я шел, мысли неслись вскачь. Ощущение губ Фаррона на моих, его сильные руки на моих бедрах, дурманящий запах одеколона, смешанный с потом — всё это выжглось в моей памяти. Я не мог поверить, как быстро всё зашло так далеко. Что я творю? Через два дня я буду один с Фарроном в его комнате. От этой мысли пульс учащался, а ладони становились влажными. Назад пути не было. Я завяз слишком глубоко. И самое пугающее — я не хотел искать выход.