THE PRINCE AND THE PLAYER/Принц и игрок

ФАРРОН Я поступил как придурок. Уйти сразу после секса было поступком конченого мудака, и Торе имел бы полное право больше никогда со мной не разговаривать. Но меня накрыла такая дикая, первобытная паника, что единственным желанием было свалить оттуда как можно быстрее. Когда он предложил мне стать «принимающим» — и, Господи, это был шок, — я думал, что всё будет как обычно. Может, даже проще, потому что девушки куда чаще склонны впадать в зависимость и «липнуть». Да-да, это, наверное, сексизм, но я через это проходил. С Торе всё должно было быть легко. Никаких сложностей. Пришел, увидел, победил... и спасибо тебе, парень. В конце концов, мы договорились, что это просто секс. Но потом мы разделили этот опыт — абсолютно крышесносный опыт, — и я был потрясен до глубины души. То, что должно было стать «быстрым перепихоном», превратилось в нечто настолько интимное и особенное, что у меня не нашлось слов. Это было настолько остро и по-настоящему, что такие вещи невозможно просто «развидеть». И, черт возьми, я это чувствовал — эмоцию, которая пугала меня до усрачки, потому что она делала мою собственную ложь о «просто сексе» невозможной. Желудок скрутило от сожаления. Я запаниковал и оттолкнул его, но правда была в том, что мне больше всего на свете хотелось остаться, обнять его и просто лежать рядом. Я никогда раньше не чувствовал такой связи. И это пугало меня до смерти. В голове раз за разом прокручивался каждый момент с ним: бесконечный повтор каждого касания, стона, вздоха. Мягкость его кожи, его прерывистые всхлипы, то, как он смотрел на меня этими своими невероятными голубыми глазами... как он цеплялся за меня, когда я входил в него, как тесно он обхватывал мой член... Писк телефона прервал мои мысли. Я незаметно поправил одежду — стояк в общественном месте это всегда неловко — и проверил сообщение. Сердце камнем рухнуло вниз. Свалился с гриппом, не смогу дать интервью. Надеюсь, найдешь кого-то другого. С этими словами мой тщательно выстроенный план по заданию для английского — взять интервью у человека, для которого язык не является родным, — рассыпался в прах. Богдан, мой прошлогодний сосед по комнате из Боснии, был идеальным кандидатом, и вот он слился. Парень заболел, винить его не в чем, но какой же это пиздец. Мне нужно найти замену, провести интервью о трудностях изучения английского и написать всё это чертово эссе. И всё это за выходные. Отчаяние впилось когтями мне в грудь. Кого я найду в такой короткий срок? Я оглядел главный зал библиотеки. Взгляд скользил по лицам — знакомым и нет, — погруженным в учебу или отдых. Никто из знакомых не подходил. Они либо родились в США, либо жили здесь большую часть жизни. Мне нужен был кто-то с историей, кто-то новенький в стране, кто борется с нюансами языка. И тут, словно вызванный моими лихорадочными мыслями, вошел Торе. Он сел за стол и открыл ноутбук. Может я смогу...? Нет, должен быть кто-то другой. Кто угодно, только не он. Но кто свободен прямо сейчас? Даже если я его попрошу, он откажет. И я не смогу его винить после того, как сверкал пятками из его комнаты на прошлой неделе. Как я уже сказал, это был поступок мудака. Он был воплощением того, что мне сейчас не нужно — напоминанием о привилегиях и легкой жизни, — но он же был моим последним шансом спасти задание. Я не мог позволить себе «неуд», так что придется переступить через себя. Я сжал челюсти и подошел к нему. Гордость временно уступила место необходимости. — Привет, Торе, — начал я. Голос звучал на удивление твердо, учитывая мой внутренний хаос. Он выглядел шокированным секунду, прежде чем взял себя в руки. — Здравствуй, Фаррон. — Послушай, я знаю, что я, наверное, последний человек, которому ты захочешь помогать, но я в тупике. Тот, у кого я должен был брать интервью для проекта по английскому, заболел. Мне нужно поговорить с кем-то о трудностях изучения языка. Ты не согласишься стать моим героем? Он уставился на меня своими пронзительными голубыми глазами. Выражение лица было нечитаемым. Воздух между нами, казалось, вибрировал от истории моего, мягко говоря, не самого лучшего поведения. Я приготовился к отказу, готовый развернуться и уйти. — Я буду рад помочь тебе с заданием. — Слова слетели с его языка с тем самым акцентом, который выдавал его безупречное воспитание. Должно быть, на моем лице отразилось крайнее удивление, потому что уголок рта Торе приподнялся в подобии улыбки. Было не по себе от того, как легко он согласился помочь, учитывая тот груз неприязни, что я таскал за собой, и то, как мы расстались в прошлый раз по моей вине. — Правда? — спросил я, не в силах скрыть недоверие. — Даже после...? — Да. — Он закрыл ноутбук с негромким щелчком. — Не обещаю, что мои ответы будут захватывающими, но поделюсь тем, чем смогу. — Спасибо. Я ценю это, правда. Когда у тебя будет время? — Можем прямо сейчас, если тебе удобно. — Сейчас — идеально. Еще раз спасибо. Он встал, жестом предлагая мне вести. — Найдем тихое место для разговора? — Э-э, да, конечно. — Я стряхнул оцепенение и повел его в одну из учебных комнат для групповых проектов. Интервью снова было в деле, но теперь моим собеседником был человек, чья жизнь не могла быть более далекой от моей. Тот, кто, несмотря ни на что, протянул мне руку, когда я меньше всего этого ждал — или заслуживал. Я наблюдал за тем, как он устраивается. На нем была простая белая футболка и джинсы, но на нем они смотрелись так, будто сшиты на заказ, подчеркивая фигуру. Даже в повседневной одежде он выглядел как модель из каталога высокой моды — из тех, что я находил в почтовом ящике и сразу выбрасывал, потому что кому нужны шмотки дороже всего моего гардероба? В нем всё казалось таким чертовски естественным. Прежде чем начать, я должен был прояснить ситуацию с «слоном в комнате». — Извини, что сбежал в тот день. После того как у нас был... — я сделал неопределенный жест — ...секс. Он наклонил голову, лицо оставалось нейтральным. — Я сделал что-то не так? — Нет. Совсем нет. Просто это... — я вздохнул. — Всё сложно, но дело не в тебе. Дело во мне. — Что ж, это обнадеживает в своей расплывчатости. — Я серьезно. Я повел себя как... мудак. — Рад, что мы сошлись во мнениях. Услышать, как он это подтверждает, заставило меня почувствовать себя лучше, что было нелепо, но всё же правда. — В общем, ты готов? — спросил я. — Вполне. Мне любопытно, в чем суть твоего задания. — Цель интервью — расспросить о трудностях изучения английского как иностранного. Просто чтобы подтвердить: для тебя это иностранный язык, верно? Он хмыкнул. — Это мой «очаровательный» акцент меня выдал? Я бы ни за что в жизни не признал этого вслух, но его акцент действительно был чертовски обаятельным. — Когда ты начал учить английский? Он сложил руки перед собой. — В Норвегии мы начинаем учить английский в последние два года начальной школы, но я начал чуть раньше. У нас была британская няня, она научила меня азам. Няня. Ну конечно, у него была няня. Кто бы сомневался. — А как преподают английский в норвежских школах? — Основной упор на грамматику, особенно поначалу, и часто это идет в ущерб разговорной речи. Сначала мой пассивный английский намного опережал способность говорить. Как ему удается всегда звучать таким умным? Он так легко оперировал сложными словами и конструкциями, и это впечатляло еще больше, учитывая, что язык для него не родной. — В Норвегии английский окружает тебя повсюду? Он кивнул. — Да, у нас не принят дубляж. Мы смотрим английские фильмы и сериалы в оригинале, но с норвежскими субтитрами. Я вытаращил глаза. — И вы успеваете? Я с трудом смотрю иностранные фильмы с субтитрами — всё меняется слишком быстро. — Это вопрос привычки, думаю. Мы настолько к этому привыкли, что для большинства это не проблема. Дети учатся этому с малых лет. И поскольку мы слышим английскую речь и читаем норвежский перевод, мы автоматически запоминаем много слов, хотя не всегда правильные или вежливые выражения. — Например? Он рассмеялся. — Мы с кузеном посмотрели первые три части «Крепкого орешка» вместе, когда нам было лет по десять. Моя учительница английского не оценила, когда мы начали повторять самую известную коронную фразу из этих фильмов. О боже. Я не смог сдержать смех. — Ты сказал «Yippee-ki-yay» на уроке? — Да, но проблемы возникли из-за слова, которое шло следом. — Даже не представляю почему. Он подался вперед. — Это забавно, но наглядно показывает проблему. Когда ты слышишь, как герои фильмов постоянно говорят «shit» или «fuck», откуда тебе знать, что в приличном обществе так говорить не принято? А ведь он прав, я об этом никогда не задумывался. — То есть ты хочешь сказать, что американские медиа не совсем верно отражают культуру общения в Америке? — Именно. Эта грань тонка и её сложно уловить, особенно подростку. Мой друг поехал по обмену в американскую школу на год. Он также попал в церковную молодежную группу, и в первую же неделю огреб кучу проблем за то, что использовал слова «shit», «fuck» и «damn» в разговоре. Я поморщился. — Не могу отрицать, тут есть доля двойных стандартов. — Но вообще, идиомы и устойчивые выражения — это самый большой вызов. Особенно те, что связаны с американскими реалиями. — Например? На его лбу прорезалась складка раздумий, но затем лицо посветлело. — Спортивные выражения. Например, когда говорят «дойти до первой базы» или «второй базы», имея в виду интимные отношения. Это не имело для меня абсолютно никакого смысла, пока я не понял, что это из бейсбола. — В Норвегии нет бейсбола? — Есть, но он не является частью нашей культуры, в отличие от вас. И у вас так много спортивных метафор. На днях кто-то сказал, что президенту нужно «бросить Hail Mary», чтобы поднять рейтинг. Я понятия не имел, что это значит, пока Люк не объяснил, что это из американского футбола. — Да, могу представить, как это путает. — Я набросал заметки и сверился со своим списком вопросов. — Можешь вспомнить какие-нибудь неловкие ситуации, когда ты что-то совсем неправильно понял? — Ну, мой акцент не всегда легко разобрать. На прошлой неделе я попросил воды в ресторане (water). Видимо, акцент был слишком сильным, потому что официант принес мне масло (butter). Должно быть, он гадал, на кой черт мне масло, если еду еще даже не принесли. — Он сверкнул улыбкой, которая была непозволительно милой. — А что насчет произношения? В чем была главная сложность? Его смех был мелодичным. — Ты имеешь в виду, помимо того, что в нем нет ни логики, ни здравого смысла? Взять хотя бы «Worcestershire», где произносится только половина букв. Или «extraordinary», которое по логике должно быть «extra-ordinary», но превращается в какую-то скомканную кашу. Или слово «read», которое в зависимости от времени произносится по-разному. Одно и то же слово! Список можно продолжать бесконечно. Он давал отличные примеры. — Понимаю, почему это бесит. — Или множественное число. Одна мышь — «mouse», две — «mice». Но при этом один дом — «house», а два — не «hice». Или почему два лося — это «moose», а не «meese», если два гуся — это «geese»? Я не смог сдержать смешок. — Да, логики ноль. — Вообще никакой. А это значит, что каждое слово приходится зубрить отдельно. Это бесконечные списки неправильных глаголов, исключений и правил. — А что больше всего помогло тебе в изучении? — Погружение в языковую среду. Мне повезло много путешествовать, я проходил интенсивные курсы в Британии, Австралии и Новой Зеландии. Когда ты не можешь общаться ни на каком другом языке, кроме английского — это лучший способ научиться, хоть это и бывает страшно. Я сжал ручку так, что костяшки пальцев побелели. — Должно быть, приятно иметь такие возможности. — Безусловно, это очень помогло моему развитию, — продолжал он, явно не замечая резкости в моем тоне. — К тому же, репетиторы были чрезвычайно полезны. Репетиторы. Поездки за границу. Няни. Его мир был настолько далек от моего, что это даже не смешно. Моя обида вскипела внутри, грозя выплеснуться наружу — я вспомнил бесконечные ночи, когда мама впахивала в две смены, а нам всё равно приходилось выбирать, какие счета оплатить в первую очередь. — Что-то не так? — спросил Торе, и в его спокойном взгляде промелькнуло беспокойство. — Ничего, — отрезал я, заставляя себя вдохнуть и подавить эмоции. — Давай сосредоточимся на интервью. Пока я задавал вопросы, а Торе рассказывал о своем идиллическом детстве, мой разум возвращался в тесную квартирку, где мы с братьями и сестрами теснились за поношенным столом, а смех часто смешивался с морщинками усталости на мамином лице. Она всегда пыталась оградить нас от худшего, но реальность не скроешь, когда она стучит к тебе в дверь. — Конечно, все эти возможности отточить язык помогли, — говорил Торе, — но это не значит, что мне не приходилось много трудиться. — Много трудиться... — я закатил глаза. Его версия «тяжелого труда», скорее всего, в корне отличалась от моей. — Ты сомневаешься, что я работал? — Выражение лица Торе сменилось с расслабленного на более резкое, защитное. Я пожал плечами. — Богатый мальчик сталкивается с «трудностями», имея все ресурсы для их решения. Должно быть, это невыносимо. Воздух между нами затрещал от напряжения, и на этот раз не от сексуального. Торе сжал челюсти. — Ты думаешь, что знаешь обо мне всё только потому, что я вырос в деньгах? — Его голос повысился. — Ты не имеешь ни малейшего понятия о моих проблемах. — Конечно. Но тебе никогда не приходилось драться за что-то. Не так, как некоторым из нас. — Проблемы не ограничиваются деньгами, Фаррон. — Его голос дрогнул, выдавая страсть, которой я раньше не видел. — Ты думаешь, раз у меня были репетиторы и поездки, я не сталкивался с трудностями? Что мне всё принесли на блюдечке с голубой каемочкой? — Разве нет? — Мои проблемы, возможно, не были финансовыми, но это не значит, что их не было. — Он резко встал, стул скрежетнул по полу. — Ты знаешь, каково это — когда тебя постоянно сравнивают с теми, кто был до тебя? Нести на плечах груз будущего, которое ты не выбирал? Отказаться от мечты, которая была на расстоянии вытянутой руки, потому что так велит долг? Его слова повисли в воздухе. Я пытался сопоставить этого эмоционального, обнаженного Торе с тем невозмутимым образом, который он всегда демонстрировал. — Да, у меня были привилегии, — продолжал он, и его голос сорвался на горький тон. — Но я также был заперт в жизни, которая требует от тебя всего и не оставляет места для личного. Никакого выбора, никакой свободы. Я сглотнул. — Я не уверен, что понимаю. Торе долго смотрел на меня, гнев сменился смирением. Он снова сел. — Никто никогда не понимает, — пробормотал он, делая глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Давай закончим интервью. Мы продолжили, но мои мысли застряли на этой мимолетной картине его мира — мира куда более сложного, чем я предполагал. Я быстро прогнал оставшиеся вопросы. — Мы закончили? — Да, мне достаточно. — Я откашлялся, закрывая блокнот. — Почему ты согласился на это? На интервью? — Потому что ты попросил, — просто сказал он. И, черт возьми, от этого я почувствовал себя еще большим дерьмом. — Спасибо, — сказал я, и это было искренне. — Пожалуйста. — В его глазах затаилась печаль, которой я раньше не замечал. Он вышел прежде, чем я успел добавить что-то еще. Ошеломленный, я откинулся на спинку стула. Мои четкие представления о жизни Торе — привилегированной, изнеженной, идеальной — начали размываться. Неужели я не видел его оков, отсутствия свободы в этой золотой клетке? Он упоминал, что ему пришлось бросить мечту о профессиональном футболе... возможно, это была не единственная жертва? Может, его жизнь была не такой идеальной, как я воображал. Но как бы это новое понимание ни долбилось в стены, которыми я окружил свое сердце, во рту оставался горький привкус. Потому что, какой бы золотой ни была его клетка, это всё равно была клетка, из которой он мог выйти. В отличие от бедности, которая въедается в кожу, пропитывает кости и определяет каждый твой вздох. Правда в том, что проблемы Торе, может, и были реальными, но они не заставляли его лежать ночью без сна, гадая, хватит ли еды его родным или не отключат ли свет. Они не заставляли его совмещать учебу с работой и не давили грузом ответственности, потому что провал означал не просто личное разочарование, а крах для всех, кто от тебя зависит. Нет, Торе, возможно, был чуть сложнее, чем я думал вначале, но это не значило, что мы с ним были хоть в чем-то похожи... и никогда не будем.