THE PRINCE AND THE PLAYER/Принц и игрок

ТОРЕ Наблюдать за тем, как кто-то спит, — это, пожалуй, малость жутковато, но я ничего не мог с собой поделать. Когда я проснулся, он всё еще спал и даже не пошевелился, когда я встал, чтобы сходить в туалет, а потом юркнул обратно под одеяло. Должно быть, он был в стельку измотан. И теперь я лежал на боку, во все глаза глядя на него. Я так по нему скучал, что мне нужно было напитаться его присутствием впрок. Подозреваю, это чувство глубокого недоверия к реальности — к тому, что он здесь и что мы по-настоящему вместе — продлится еще долго. Я всё еще не мог поверить, что этот невероятный мужчина принадлежит мне, что он выбрал меня, несмотря на все наши различия. Он любил меня. Фаррон любил меня. И, видит бог, я был влюблен в него по уши. Увидев его снова, я только лишний раз в этом убедился. Я ведь наблюдал за тем, как он спит, ради всего святого. Это ведь высшая степень очарования, разве нет? Я не удержался и провел пальцами по рельефным мышцам его груди, поражаясь тому, как идеально он мне подходит. Его веки дрогнули, он открыл глаза, и по лицу медленно поползла улыбка. — Доброе утро, — прошептал я, наклоняясь, чтобы запечатлеть на его губах нежный поцелуй — и плевать на «утреннее дыхание». Сильные руки Фаррона обвили меня, притягивая ближе, и он углубил поцелуй. Его язык дразнил мой, разжигая знакомый жар внутри. Я запустил пальцы в его темные волосы, наслаждаясь ощущением шелковистых прядей под кожей. — М-м-м, вот это я понимаю — подъем. — Фаррон усмехнулся, его голос всё еще был хриплым от сна. Его мозолистые ладони гуляли по моей спине, оставляя за собой огненные следы. Я осыпал поцелуями его челюсть, смакуя легкую колкость щетины. — Я так скучал по этому, — выдохнул я ему в шею. — Скучал по тебе. Фаррон приподнял мой подбородок, его карие глаза смотрели пристально и серьезно. — Я тоже, Торе. Эти недели в разлуке были пыткой. Сердце переполнилось нежностью. — Аналогично. Как бы мне ни хотелось проваляться с Фарроном в постели весь день, у нас, к сожалению, был график. Со вдохом сожаления я слегка отстранился. — Как бы я ни мечтал держать тебя в этой кровати вечно, сегодня я бы хотел тебя кое-куда отвезти. Фаррон вскинул бровь: — О? И куда же? Я глубоко вздохнул, внезапно разнервничавшись. — Ну, я надеялся, что ты не против познакомиться с моими родителями. Они горят желанием увидеть человека, который украл мое сердце. Я написал им вчера вечером, когда Фаррон уснул, чтобы они знали, где я. Не то чтобы они не узнали бы иначе — в моем телефоне стоит трекер, — но всё же. Правила приличия и всё такое. Они пригласили нас на завтрак, а это значит, что нам нужно выехать меньше чем через полчаса. Не самый идеальный вариант, но так как у обоих весь день расписан обязательствами, это была наша единственная возможность. Глаза Фаррона расширились, в них промелькнула неуверенность. — С родителями? Я коснулся его щеки, желая унять его тревогу. — Обещаю, они обожают тебя так же сильно, как и я. Фаррон прикусил губу — привычка, которую я находил до чертиков милой. — Ты уверен? Я имею в виду, я не совсем... — Он неопределенно обвел себя рукой. — Ты именно тот, кто мне нужен, — твердо заверил я его. — Мои родители это увидят. Они просто хотят, чтобы я был счастлив, а ты делаешь меня счастливее, чем кто-либо когда-либо. Медленная улыбка расплылась по лицу Фаррона, прогоняя последние тени сомнения. — Ну, раз ты так это преподносишь... Наверное, мне стоит привести себя в божеский вид перед встречей с королевскими особами? Я рассмеялся, притягивая его для очередного поцелуя. — Ты идеален такой, какой есть. Хотя, пожалуй, нам обоим стоит сначала принять душ. Глаза Фаррона озорно блеснули: — Не хочешь составить мне компанию? Будем беречь воду и всё такое. Разве я мог устоять перед таким заманчивым предложением? Я позволил Фаррону увлечь меня в ванную, и на душе было легко в предвкушении предстоящего дня.

***

К тому моменту, когда мы подошли к массивным дубовым дверям резиденции моей семьи в Осло, нервозность Фаррона вернулась с удвоенной силой. Я взял его за руку, переплетая наши пальцы в знак безмолвной поддержки. — Готов? — спросил я, глядя на Фаррона. Его лицо выражало смесь благоговения и трепета, пока он разглядывал внушительный фасад. — Настолько, насколько это вообще возможно. Я ободряюще сжал его ладонь, прежде чем толкнуть дверь. Холл был залит утренним светом, хрустальная люстра отбрасывала радужные блики на мраморный пол. Фаррон резко вдохнул, и я почувствовал укол неловкости. Легко забыть, насколько подавляющим всё это может казаться со стороны. — Мама? Папа? — позвал я, мой голос слегка отозвался эхом. — Мы здесь! Звук шагов со стороны столовой заставил мое сердце забиться чаще. Я взглянул на Фаррона и заметил, как его свободная рука чуть подрагивает. Больше всего на свете мне хотелось обнять его, чтобы защитить от любого дискомфорта, но этот момент мы должны были пережить лицом к лицу. Родители появились в дверях, а сразу за ними — мои сестры. Мгновение казалось застывшим, наполненным электрическим ожиданием. — Мама, папа, — начал я, голос звучал увереннее, чем я себя чувствовал. — Это Фаррон. Фаррон, это мои родители, Пер и Соня, и мои сестры, Анна и Астрид. Фаррон шагнул вперед, протягивая руку. Я видел легкую дрожь в его пальцах. — Для меня большая честь познакомиться с вами, Ваши Королевские Высочества. Я не ожидал, что он знает, как к ним обращаться. Если бы у меня было больше времени, я бы непременно обсудил с ним протокол, но, видимо, он сам всё разузнал. Плюс один балл в его пользу — и родители это тоже оценили, судя по быстрому взгляду, которым они обменялись. Отец пожал Фаррону руку. — Приятно познакомиться, Фаррон, — тепло ответил он. — Мы много слышали о тебе от Торе. Напряжение в плечах Фаррона немного спало, и я почувствовал облегчение. Когда мама подошла поприветствовать его, я поймал взгляд Анны. Она незаметно показала мне большой палец, и мне пришлось сдержать смешок. — Пройдемте в столовую? — предложила мама. — Завтрак готов, и я уверена, вы, мальчики, проголодались. Когда мы шли следом за семьей, я придвинулся к Фаррону. — Видишь? Не о чем беспокоиться, — прошептал я. Он бросил на меня взгляд, полный облегчения и остаточной нервозности. — Тебе легко говорить, Ваше Высочество, — пробормотал он в ответ, но в уголках его рта играла тень улыбки. Беседа текла непринужденно. Мы наслаждались вкуснейшими круассанами и выпечкой — я был уверен, что мама распорядилась подать их специально в честь Фаррона, так как обычно мы такое не едим, — и, конечно, нашим традиционным хлебом с brunost. Фаррон нахмурился, откусив кусочек, и задумался, словно пытаясь понять, что именно он ест. — Это карамель, — подсказал я. — Тот привкус в сыре, который ты не можешь распознать? Это молочный сахар, карамелизовавшийся в процессе производства. — Карамельный сыр... — Его лицо выразило восторг. — Это очень вкусно. — Норвегия славится им, так же как и лососем. — Я никогда не пробовал лосося, — признался Фаррон. Одновременный вздох обеих моих сестер заставил его поднять голову, щеки у него порозовели. — Лосось в Америке стоит дорого, — пришел я ему на помощь. Я не собирался выкладывать сестрам подробности его биографии, но хотел, чтобы они понимали контекст. — Особенно в штатах, не имеющих выхода к морю, вроде Огайо. Туда его везут с Аляски, из Шотландии или с ферм по всему миру. Большая часть того, что продается, — это заморозка, а то, что выдают за свежее, на самом деле уже несколько дней как выловлено. Рыба в целом не является основой американского рациона. — Это интересно, — заметила мама, хотя я был уверен, что не открыл ей Америку. — Полагаю, мы избалованы легким доступом к свежему, высококачественному лососю. — Я хочу узнать больше о Норвегии, — сказал Фаррон, в его голосе слышалась легкая дрожь. — Я понимаю, что иностранец — не самый идеальный вариант, особенно американец, который почти ничего не знает о мире за пределами Штатов. Я мало путешествовал, и загранпаспорт у меня был только потому, что я хотел быть готов на случай, если выпадет шанс поиграть в футбол где-нибудь за границей. Так что я прекрасно осознаю, что ничего не знаю о вашей стране, кроме того, что рассказал Торе. Но я хочу учиться. Я сделаю всё необходимое, чтобы быть достойным его. Мои глаза предательски увлажнились. Сердце до краев наполнилось любовью к нему. — Мы очень ценим это, — сказала мама. — Мы понимаем, что в наш мир войти совсем не просто. Наш Торе идет в комплекте с тяжелым багажом. Багажом, который мы ценим, но тем не менее. И, пожалуйста, знай: мы сделаем всё возможное, чтобы помочь тебе адаптироваться. Мы хотим, чтобы ты чувствовал себя желанным гостем и в нашей семье, и в нашей стране. Только мама умеет сказать идеальные слова в идеальный момент. Никогда еще я не ценил её искреннюю доброту и теплоту так сильно. Плечи Фаррона расслабились, остатки напряжения окончательно испарились. — Спасибо, — произнес он севшим от эмоций голосом. — Я даже не могу передать, как много это для меня значит. И как много для меня значит Торе. Анна вклинилась в разговор, в её глазах плясали чертики: — Значит ли это, что теперь мы можем начать позорить Торе историями из его детства? Я застонал, но улыбка не сходила с моего лица. — Пожалуйста, пощадите. Пока комнату наполнял смех, по моей груди разлилось тепло. Это было больше, чем я мог надеяться: моя семья приняла и приветствовала Фаррона с распростертыми объятиями. Когда смех утих, я заметил, что родители обменялись многозначительным взглядом. Отец откашлялся, его лицо стало серьезным. — Как бы мы ни были рады за вас обоих — а мы действительно рады — мы считаем, что сейчас вам лучше держать ваши отношения в тайне. По крайней мере, до тех пор, пока мы не разработаем надлежащую стратегию по работе с прессой. Я моргнул, переваривая его слова. В этом был смысл, конечно. СМИ устроят настоящий пир на этой новости. И всё же мысль о том, чтобы прятать нашу любовь, мне не нравилась. — Мы не стыдимся тебя, — быстро добавил отец, заметив выражение моего лица. — Дело скорее в том, что реакция общественности может быть непредсказуемой. Даже не столько норвежской прессы, сколько международных таблоидов. Мы хотим защитить вас обоих и убедиться, что вы к этому готовы. Фаррон начал выводить круги большим пальцем на моей ладони — жест утешения. Я взглянул на него: он не выглядел расстроенным, что принесло облегчение. — Я был бы благодарен за советы и обучение тому, как со всем этим справляться, так как у меня нулевой опыт, — сказал он. — Меньше всего я хочу опозорить Торе или вас, или спровоцировать какой-нибудь инцидент. Мама кивнула, на её лице отразилось явное облегчение. — Именно. Нам нужно время, чтобы подготовить вас обоих и помочь выработать стратегию. Таким образом мы сможем контролировать подачу информации. Я глубоко вздохнул. Часть меня хотела прокричать о нашей любви с крыш, плевать на последствия. Но я знал вес своего положения и ответственность, которая за ним стоит. — Мы понимаем. Мы сделаем всё возможное, чтобы пока не афишировать отношения. Фаррон сжал мою руку. — Мы справимся, Торе, — прошептал он, не сводя с меня глаз. — Это ведь не навсегда, верно? Я кивнул. — Только пока не будем готовы. — Я рад, что мы пришли к согласию, — сказал отец. — Сегодня же я свяжусь с Хансом, нашим пресс-секретарем, и попрошу его встретиться с вами, чтобы начать работу над стратегией. — Так вот, — сказал я, пытаясь разрядить обстановку, — возвращаясь к тем позорным историям из детства... После завтрака отцу нужно было ехать на встречу с премьер-министром, а мама везла Анну и Астрид на примерку платьев к свадьбе, на которую они были приглашены, так что мы с Фарроном остались предоставлены сами себе. Вместо того чтобы устраивать ему экскурсию по дому, которая только лишний раз подчеркнула бы пропасть между нами, я предложил отправиться в город и осмотреть достопримечательности. Фаррон сразу же согласился, даже когда я подчеркнул, что мы не сможем держаться за руки или проявлять чувства на людях на случай, если кто-то узнает меня, несмотря на маскировку. Я поправил большие солнцезащитные очки и надвинул козырек бейсболки пониже. — Готов к большой экскурсии по Осло? Глаза Фаррона так и искрились восторгом. — Показывай дорогу. Я попросил водителя высадить нас неподалеку от центра, чтобы не привлекать внимания, и мы пешком дошли до улицы Карла-Юхана — главной артерии Осло. Весенний воздух был пропитан энергией, вокруг суетились туристы и местные жители. Сердце замирало от мысли, что я гуляю по своему городу с любимым человеком, даже если не могу этого показать. — Эта улица названа в честь короля Карла III Юхана, — объяснил я, указывая на широкую пешеходную зону. — На самом деле он родился во Франции и звали его Жан-Батист Бернадот. Весьма неординарная личность: начал простым солдатом, а закончил королем Швеции и Норвегии. Фаррон присвистнул: — Вот это я понимаю — карьерный рост. Это дает надежду и мне, простому смертному, раз уж я теперь встречаюсь с принцем. Я рассмеялся, звук шел из самой глубины души. — О, ты даже не представляешь. Я бы мог рассказать тебе столько историй из королевской хроники... Мы брели по улице, и у меня внутри всё распирало от гордости, когда я показывал ему достопримечательности. Стортинг — величественное здание нашего парламента — стояло гордым и внушительным. — Здесь творится вся политика. Хотя иногда мне кажется, что настоящие решения принимаются за рюмкой аквавита и сушеной треской. — За чем-чем? — Фаррон забавно сморщил нос. — Аквавит — это водка на травах, например, на укропе. Не самый мой любимый напиток, но он отлично идет под рыбу, включая tørrfisk. Это традиционный способ сушки трески. Её потом используют для других блюд, например, для лютефикса — сушеной трески, вымоченной в щелочи. Это... специфический вкус. Выражение лица Фаррона было бесценным. — Ты ведь стебешься, да? Рыба, вымоченная в яде? — Следи за языком, дорогой, — шутливо пожурил я его. — Это абсолютно безопасно. Ну, по большей части. Фаррон открыл рот, потом снова закрыл. — Ладно, я попробую это хотя бы раз. Ради тебя. Я похлопал его по плечу. — Отличный ответ. Очень дипломатично. Мы продолжили прогулку, миновав Национальный театр. Я рассказывал ему о Генрике Ибсене и других норвежских драматургах, наслаждаясь искренним интересом Фаррона. Его вопросы были вдумчивыми, а замечания — меткими. Я чувствовал, что влюбляюсь в него еще сильнее, если это вообще возможно. Когда мы приблизились к Королевскому дворцу, я ощутил смесь гордости и волнения. — А вот это, — сказал я, указывая на впечатляющее здание, — дом моего кузена Густава и его жены Ингрид, нынешних короля и королевы Норвегии. Ну, то есть один из их домов. Глаза Фаррона округлились. — Он огромный. — Это не только жилые помещения. Там офисы, залы для приемов... О! И чудесный парк за ним. Нам стоит погулять там позже. Когда мы отошли от дворца, меня переполнило счастье. То, что я делился своим миром с Фарроном, заставляло всё, что я любил в Осло, снова казаться новым и захватывающим. — Знаешь, — сказал я, сворачивая на узкую мощеную улочку, — здесь есть одно маленькое кафе, которое я обожаю. Там готовят божественные kanelboller — булочки с корицей. Фаррон ухмыльнулся, в уголках его глаз собрались морщинки. — Я всегда за дозу сахара. Я игриво толкнул его плечом. — Я думал, я — единственная сладость, которая тебе нужна. — Ловко сказано, — усмехнулся он, а затем понизил голос. — Но ты прав. Когда мы вошли в кафе, нас окутал густой аромат корицы и кофе. Я сделал заказ на норвежском, чувствуя на себе пристальный взгляд Фаррона. Мы нашли тихий столик в углу, где на нас никто не обращал внимания. — Обожаю, когда ты говоришь по-норвежски. Это сексуально. — Ну, тогда мне стоит научить тебя паре фраз. — Да? — Фаррон подался вперед, его карие глаза блестели от интереса. — Научи меня чему-нибудь. — Хорошо, — сказал я, откашлявшись. — Jeg elsker deg. Фаррон нахмурился, пытаясь повторить фразу. Его произношение было умилительно ужасным, но я нашел это совершенно очаровательным. — Что это значит? — спросил он. Я на мгновение замялся, внезапно почувствовав себя беззащитным. — Это значит «Я люблю тебя». Лицо Фаррона смягчилось. — В таком случае, jeg elsker deg тоже, Торе.