Забудь, как тебя зовут

Следующие несколько дней прошли в томительном ожидании. За это время мы с Колом почти не разговаривали — лишь переглядывались, когда кого-то из нас уводили. Быстрые взгляды через решётку: «ты как?», «держишься?», «не сломался?». Без слов. Без жестов. Просто глаза, которые уже научились читать друг друга в этом аду. В один из таких походов я смогла украдкой подслушать разговоры Уэса и Давида. Я стояла в коридоре, связанная верёвками, пропитанными вербеной, ожидая очередной «процедуры», когда дверь кабинета осталась приоткрытой. Они говорили о мероприятии. Об инвесторах. О том, что всё должно быть идеально — никаких осечек, никаких сюрпризов. Я услышала дату. Через два дня. Всего два дня. А у нас есть всего один маленький скальпель, который, я не знала, как поможет. Кол будто погрузился в себя. Все эти дни, когда его приводили назад в камеру, он сидел на своей кровати, смотрел в одну точку, не реагировал на шаги в коридоре, не вскакивал к решётке, когда работники проходили мимо. Думал. Просчитывал варианты, которые у нас было не так много. Я тоже не лезла к нему. Не знала, что сказать. Да и зачем? Мы уже обсудили всё, что могли. Я выкинула из головы те странные и ненужные мысли по поводу него. Слишком бессмысленно. Слишком неуместно. Слишком ненужно. Нельзя никого подпускать к себе только потому, что этот кто-то помогает мне. Слишком много раз я уже обжигалась. — После очередных пыток меня закинули в камеру. Я забралась на кровать, тяжело дыша. Всё тело опять было в крови — новая одежда превратилась в лохмотья за каких-то пару часов. Но хотя бы мои руки больше не болели. Бинты сняли, а под ними не было даже шрама. Это меня безумно радовало. Каждый день Кол отдавал мне свою рюмку с кровью. Я не просила — он просто ставил её на пол возле решётки и отходил. Это помогало. Я легче переносила пытки. Легче восстанавливалась. Но людям из Августина не нужно было об этом знать. Мы разыгрывали отличный спектакль перед всеми. Я закрыла лицо руками, пытаясь прийти в себя после «процедур». Мысли путались в голове, бились друг о друга, как птицы в клетке. Вдруг у нас снова не получится? Вдруг что-то пойдёт не так? Я не могла знать наверняка. Но почему-то хотелось верить в хорошее. Я сама не знала, откуда у меня внутри вдруг загорелась эта надежда — что я могу выбраться. Возможно, слова Кола и правда действовали на меня, как бы я не хотела этого признавать. Я сидела и думала о том, какой мир сейчас за пределами Августина. Я провела здесь около двадцати лет. В этих белых стенах, окрашенных кровью, криками и болью. Я забыла, как пахнет дождь. Как ветер треплет волосы. Как выглядит нормальное небо — не через решётку, а полностью, от горизонта до горизонта. Я понимала, что мне нужен будет Кол. Как якорь. Как кто-то, кто покажет мне этот мир, чтобы я заново научилась существовать в нём. А потом… скорее всего, наши пути разойдутся. Как и со всеми, кто был в моей жизни. Так всегда было, есть и будет. Кол резко прервал мои мысли, буквально выдёргивая меня из размышлений. — Алиса, забери мою порцию. Я резко посмотрела на него. Это было первое, что он сказал за эти несколько дней. Голос низкий, усталый, но твёрдый. Я встала. Подошла к решётке. Протянула руку через прутья и взяла маленький стакан. Наши пальцы ненадолго соприкоснулись — как и тогда, в лунную ночь. Та же дрожь. Тот же электрический разряд, от которого у меня перехватывало дыхание. Я тихо сказала: — Спасибо. Это правда помогает мне. Кол кивнул. — Завтра нас отведут наверх? Кивая, я припала губами к стакану. Кровь — тёплая, густая, чужая — потекла по горлу, возвращая силы. Когда стакан опустел, я отдала его Колу. Он просто кинул его на пол — с громким звуком, но стекло не разбилось. Лишь до звоном ударилось об пол. Кол снова посмотрел на меня. — Уже вечер, — сказал он. — А у нас только один скальпель. Это плохо. Я стояла, заламывая пальцы — нервная привычка, от которой мне никак не избавиться. — Мы что-то придумаем. Кол посмотрел мне прямо в глаза. Его взгляд был таким серьёзным, что я вся сжалась. — Если что-то пойдёт не так, — сказал он, — и я останусь здесь — найди моего брата Элайджу или мою сестру Ребекку. Они вытащат меня отсюда. Я кивнула. А потом спросила: — Тогда почему ты до сих пор здесь, если ты в них так уверен? Кол горько усмехнулся. — Потому что я уверен, что Ник сказал им, что я лежу где-нибудь в гробу. А не «помогаю современной медицине». Внезапная усталость свалила меня с ног. Я села на пол, скрестив ноги. — Хорошо… Но где их искать? Я даже не знаю, где мы сейчас. Кол тоже сел на пол — напротив, по другую сторону решётки. — В Новом Орлеане. Либо в Мистик Фоллз. Элайджа всегда следит за Ником, чтобы тот не творил совсем уж беспредел. Я усмехнулась. — Видимо, не досмотрел. Кол посмотрел на меня серьёзно — но увидев, что я сказала это без злобы, невольно улыбнулся. — Надеюсь, что всё получится, — сказала я. — Иначе… мы будем очень больно за это расплачиваться. Кол протянул ладонь через прутья. — Я обещаю тебе, что завтра ты вдохнёшь свежий воздух, — сказал он. — И убежишь отсюда как можно дальше. Доверься мне, Алиса. Я смотрела в его карие глаза. Пыталась увидеть хотя бы каплю лжи, хотя бы намёк на то, что он говорит не всерьёз. Но нет. Он, похоже, говорил искренне. Я протянула свою ладонь. Мы сжали руки. — Надеюсь, ты будешь прав, — сказала я. — Я не привыкла верить кому-то на слово. Кол кивнул. — Понимаю тебя. Но я очень хочу быть уверенным в своих словах. Мы почему-то не отпускали руки. Глядели друг на друга сквозь решётку — и я не могла отвести взгляд. Его рука была большой — по сравнению с моей. Тёплой. Приятной. Похоже, за столько лет одиночества тело изголодалось по простой человеческой близости, которую я давно себе запретила. Я держала Кола за руку. Смотрела на наши пальцы — переплетённые, чужие и такие близкие одновременно. И сказала тише, чем хотела: — Расскажи что-то о себе. Кол удивился: — Зачем? Я пожала плечами. Подняла на него глаза. — Я ничего не знаю о тебе, а ты собрался сделать так, что я выберусь отсюда. Кол склонил голову набок. — И что же ты хочешь знать, Алиса? — Не знаю… Как ты стал вампиром, например. Кол отпустил мою руку. Провёл ладонью по волосам — устало, но с какой-то странной нежностью. — Ты ведь помнишь, что я первородный, да? Я кивнула. — Не поверишь, я запомнила. Кол горько усмехнулся. Откинулся назад, оперевшись ладонями об пол. — У нас был брат — Генрик. Его убили оборотни. И наша мать захотела сберечь нас всех от этой же участи, поэтому она создала заклинание, которое превратило нас с братьями и сестрой в… это. Кол обвёл себя ладонью, как бы показывая, а я слушала, чуть ли не с открытым ртом. — Получается… ты был колдуном? Кол кивнул. — Единственным среди всех. Остальные не успели раскрыть в себе этот дар. Я искренне удивилась: — Ничего себе… Кол опёрся локтями о колени, смотря мне в глаза. — Теперь твоя очередь, — сказал он. — Маленькая мисс Загадка. Я фыркнула. — Боюсь, моя жизнь не такая насыщенная, как твоя. Кол усмехнулся. — Это я тебе не рассказывал, каким жестоким я был почти всю свою жизнь. Я с улыбкой закатила глаза. — Охотно верю. Кол склонил голову к плечу. — Серьёзно, Алиса. Расскажи что-то о себе. Мне интересно. Я уставилась на него. — Моя жизнь совсем не радужная, как ты мог подумать. Кол рассмеялся — низким, почти бархатным смехом, от которого у меня внутри что-то перевернулось. — Поверишь, если я скажу, что я так и не думал с самого начала, как ты открыла рот? Я обхватила себя руками — будто это могло спрятать меня, защитить от его пристального взгляда. — Ну… я могу рассказать тебе, как я стала вампиром, — сказала я. — Если хочешь. Кол медленно кивнул. Разглядывал меня — так, будто я была книгой, которую он хотел прочесть до конца. — Хочу. Я кивнула. Глубоко вздохнула. И начала рассказывать. — Это был жаркий май. В Париже уже вовсю цвели деревья и распускались первые цветы. Воздух был сладким, тяжёлым, почти душным. А я так и не появлялась дома — потому что знала: там меня никто не ждал. Я жила в подвалах. В мансардах многоквартирных домов, прикидывалась прислугой — лишь бы не вернуться домой. Позже я узнала, что никто меня не искал всё это время. Родители просто вычеркнули меня из своей жизни, будто меня никогда и не существовало. Будто они и вовсе забыли, как меня зовут. В один из тех жарких майских дней я пошла в подпольный кабак. Там меня знал один из работников. Он бесплатно — или в долг — наливал мне выпить. Я очень много пила в тот период жизни. Чувствовала себя опустошённой, покинутой, потерянной. Денег вечно не хватало. А учитывая, что я выросла в семье аристократов — это ощущалось особенно остро. Я сидела за столиком, пила дёшевое вино, думала о том, как прожить ещё хотя бы неделю, как вдруг ко мне подошёл мужчина. Он был слишком прилично одет для такого заведения. Дорогой костюм. Дорогие часы. Дорогой запах — резкий, сладковатый одеколон, который ударил в нос даже сквозь табачный дым кабака. Мы обменялись парой дежурных фраз. И он ушёл. А потом вернулся — с бутылкой дорогого вина. Последний раз я видела такие бутылки в доме своих родителей. Он предложил выпить. Конечно, я согласилась. Мы пили весь вечер. Он представился Жаком. Я ляпнула какое-то случайное имя — лишь бы он не узнал во мне дочь фарфорового магната Джозефа Веньера, которого знал почти весь Париж. Когда алкоголь окончательно затуманил мой разум — он предложил пойти к нему в квартиру. Я согласилась. И это стало роковой ошибкой. Тогда мне показалось, что у меня будет возможность хорошо провести время. Поспать в нормальной кровати. Но веселье быстро закончилось. Зайдя в его квартиру, он внушил мне не кричать и не двигаться. Это я уже вспомнила после превращения — как стояла оцепеневшая в дверях, пока он медленно раздевал меня, как завёл в свою комнату. И… изнасиловал меня, а я даже не могла закричать. Лишь смотрела в полоток, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Я говорила сквозь ком в горле. Слёзы застилали глаза — горячие, солёные, бесполезные. Насколько глупо плакать по событиям, произошедшим в позапрошлом веке? Я не знала. Но внутри до сих пор была такая дыра боли от осознания, что мной просто нагло воспользовались. Когда я была так потеряна. Когда мне нужен был кто угодно — только не очередной хищник, который смотрел на меня как на кусок мяса. Когда всё закончилось — я лежала на кровати, вся в крови, чувствуя, что это была последняя капля. Что больше я не вынесу. Этот мужчина отпустил меня. Просто сказал, чтобы я проваливала и… всё. А я побежала куда глаза глядят. Добежала до дома, где работала прислугой. Руки тряслись, когда я открывала дверь. Слёзы застилали глаза, меня всю трясло. Я взяла верёвку. Я не видела смысла жить дальше. Предательство семьи. Бедная жизнь. Изнасилование. Я не помнила, как связала узел. Как закрепила его на деревянной балке под потолком. Как встала на табуретку. Как сделала этот шаг в неизвестность, думая о том, что, наконец-то, испытаю облегчение. Я помнила только давящее грудь удушье. Жар, расползающийся по всему телу. Глаза, которые закатывались, не оставляя пути назад. А потом… я очнулась в этой петле. Мне казалось, что я попала в ад и буду проживать этот день снова и снова, снова и снова… Но всё оказалось куда хуже. — Кол внимательно слушал меня. Я даже не заметила, как его пальцы снова сжали мою ладонь — крепко, почти больно, но это не было неприятно. Это было… поддерживающе. Из моих глаз лились слезы, которые я даже не замечала. Я посмотрела на него. Убрала руки, запуская пальцы в волосы. Потом начала вытирать ладонью мокрые щёки, сбивчиво говоря сквозь ком в горле: — Чёрт… Извини. Не надо было грузить тебя этим. Я… я не знаю, зачем я… Кол снова просунул руку сквозь решётку. Положил её на моё колено — и я вздрогнула. — Не извиняйся, Алиса, — сказал он. — Это твоя жизнь. Мне жаль, что тебе пришлось пройти через это в одиночку. Он помолчал. А потом добавил: — Знаешь… я в своей семье тоже всегда был кем-то вроде белой вороны. Они редко понимают меня. Да и я не горю желанием объясняться за свои поступки. Я теперь смотрела на него как-то иначе. Не так, как в первый день, когда его швырнули в камеру. Не так, когда он огрызался на меня и мы ругались. Не так, даже когда он отдавал мне свою кровь и обещал свободу. Я видела в нём такого же сломанного человека, как и я сама. Такого же сложного. Израненного. Одинокого, несмотря на тысячу лет жизни и огромную семью за стенами этого ада. Пусть я не знала всю его историю. Но мне казалось, что мы были чем-то похожи. Мы сидели так ещё долго. Держались за руки. И молчали. Думали о том, что завтра нас ждёт совсем другой мир. Или не ждёт. Но мы были готовы рискнуть.