Забудь, как тебя зовут

Утро ощущалось другим. Обычно говорят, будто день вселяет надежду. Будто внутри что-то меняется с первыми лучами солнца. Вот и мне так сегодня казалось. Мы с Колом как по команде открыли глаза. Он быстро подмигнул мне — быстрее, чем я успела моргнуть и проснуться. Солнце заливало камеру — жёлтое, тёплое, такое редкое в этом подземелье. Я встала и отошла туда, куда оно не попадало. Не хотелось обжигать кожу — и без того израненную, чувствительную. Быстро умылась холодной водой из ржавого крана, легла обратно в кровать. Нельзя, чтобы они что-то заподозрили. Кол поступил так же. Лёг, натянул простыню до подбородка. Притворился спящим. Его губы почти не двигались, когда он прошептал мне: — Всё будет хорошо. Я едва заметно кивнула. Закрыла глаза. И стала ждать. Через какое-то время раздался стук дубинки по железным прутьям. Я резко села в кровати, хватая себя за волосы. Глаза распахнуты. Дыхание сбитое. Идеальный спектакль. На самом деле мне было плевать на эти звуки. Я не была настолько голодна, чтобы каждый шорох отдавался в ушах, словно набат. Кол вскочил с кровати, вжимаясь пальцами в прутья, тяжело дыша. Мы справлялись идеально. В коридор вошли четверо работников. Один из них лениво просунул в окошко две вещицы — маленькие, поблёскивающие в тусклом свете. — Идём к Уэсу, — сказал он. — Он хочет вас видеть. Я быстро схватила свою вещь. Ту, которую не видела целый год. Дневное кольцо. Обычное серебряное кольцо с синим камнем. Такое родное за все эти годы. Единственная вещь, что связывала меня с внешним миром. Я надела его на безымянный палец правой руки. Металл приятно холодил кожу — будто старый друг, который наконец вернулся. Кол тоже надел своё кольцо. Спросил, кривя губы: — Что, блять, происходит? Работник закатил глаза. — Меньше вопросов, 21045. Дверь открылась. Нас вывели из камер. Связали руки верёвкой, пропитанной вербеной. Кол для убедительности пытался вырываться — как и всегда, — но спустя несколько минут всё же дал связать себя. Всё как обычно, как и должно быть. Мы шли рядом, изредка переглядываясь. Работники вели нас под конвоем — два спереди, два сзади, чтобы мы не дёрнулись в сторону. Да мы и не собирались. Точнее, не сейчас. Я шла и чувствовала, как скальпель холодит кожу под тонкой тканью — там, где его никто не мог увидеть. Наше секретное оружие, о котором никто не знал. Нас грубо завели в кабинет Уэса. Он уже ждал нас — опёршись спиной о стол, скрестив руки на груди. Белый халат идеально выглажен. Очки блестят. Лицо спокойное, почти скучающее. Работники кивнули и вышли. Дверь закрылась. Мы с Колом стояли посреди кабинета как что-то несуразное. Грязные. В крови. В лохмотьях. В таком стерильном, вылизанном помещении с дорогой мебелью и запахом дорогого одеколона. Уэс опёрся руками о стол. — Алиса, — сказал он, — ты догадываешься, что будет сегодня? Я фыркнула. — Удиви меня. Он ухмыльнулся уголком губ. Ухмылка вышла холодной, почти ласковой. — Как же ты могла забыть? Сегодня ежегодное мероприятие. То самое, от которого зависит, будут ли финансировать Августин в этом году или нет. Он указал на нас пальцем. — И в этом году я покажу им вас. Моих лучших творений. Первородного вампира, с помощью которого я смог усовершенствовать ген потрошителя. И тебя — мой самый долгий образец. Он говорил с какой-то маниакальной радостью в голосе. Глаза горели. Щёки порозовели. Уэс редко позволял себе подобное поведение рядом с «объектами». Кол усмехнулся. — Хочешь выставить нас как зверушек в зоопарке? Уэс перестал улыбаться. Он посмотрел на Кола — жёстко, цепко, почти с ненавистью. А потом сказал спокойно, будто ничего не случилось: — Августин — дело всей моей жизни, 21045. И если вы двое что-то испортите — вам лучше не знать, что я с вами потом сделаю. Я спросила: — И я буду опять стоять в клетке весь вечер, как и все прошлые разы? Уэс кивнул. — Почти. В этом году инвесторы хотят… ощутить на себе мои исследования. Так что я кое-что подготовил для них. Сейчас вас двоих отведут в душевые, а после переоденут в чистую одежду. Я закатила глаза. Кол бунтовал: — И ты думаешь, я буду смиренно стоять в клетке, как экспонат в музее? Уэс подошёл к нему вплотную. Они были почти одного роста — разделяли их только несколько сантиметров и холодная, тяжёлая тишина. — Будешь, — сказал Уэс. — Потому что у тебя нет выбора. Твой брат щедро заплатил мне за то, чтобы я позаботился о тебе. Кол холодно усмехнулся. Ничего не ответил. Уэс поправил очки. — Я надеюсь, что вы хорошо меня поняли. Он достал рацию. — Отведите 21001 и 21045 в душевую. А после дайте чистые вещи и отведите в камеры. Из динамика донеслось шипение и короткий ответ: — Хорошо. Через пару минут нас грубо вывели из кабинета и повели в сторону душевых. Я нервно думала: что делать со скальпелем? Они ведь увидят его, когда я начну раздеваться. Обыщут и найдут. Нас с Колом завели в одно помещение. Большое. Холодное. С высоким потолком, с которого свисали редкие лампы, дававшие тусклый, болезненно-жёлтый свет. Три жалкие душевые разделяла невысокая стена, покрытая кафелем, который местами уже изрядно облупился. Плитка под ногами была треснувшей, кое-где отколотой. Я невольно усмехнулась. Видимо, инвесторы уже не так охотно финансируют Августин, раз они даже не могут сделать ремонт в банальной душевой. Работники встали у выхода, преграждая его. Я уставилась на них с немым вопросом в глазах. — Вы будете стоять и пялиться? Один из них фыркнул. — Да что мы там не видели? Кол резко обернулся к нему. Посмотрел холодным, тяжёлым взглядом — таким, от которого у меня внутри всё похолодело. Я скрестила руки на груди. — Я не сдвинусь с места, пока вы не отвернётесь. Работники как стояли, так и продолжили стоять. Даже не думали слушать мои просьбы. Уроды. Дело было не только в скальпеле — который лежал почти у моего сердца, спрятанный в единственном месте, куда они не додумались бы заглянуть. Дело было ещё и в том, что мне не хотелось раздеваться догола перед кучкой амбалов, которые смотрели на меня скорее как на мясо, чем как на человека. У этих тварей не было ни капли сострадания. Сочувствия. Эмпатии. Или чего-то издалека похожего на это. Кол неожиданно для меня сказал: — Отвернитесь, уроды. Мы всё равно никуда не убежим. Работники переглянулись. Один из них закатил глаза. — Хрен с вами, — сказал он. — Даю пять минут. Кол закатил глаза в ответ. Обратился ко мне — тихо, почти ласково: — Иди в самую дальнюю кабинку. Чтобы тебя никто не видел. Я кивнула. Быстрым шагом пошла в сторону самой дальней кабинки — туда, где плитка была ещё более облупленной, а вода из крана текла едва-едва. Быстро стянула вещи, бросая их на пол. Пряталась за кафельной перегородкой, прижимаясь спиной к холодной стене. Аккуратно достала из лифчика скальпель. Очень осторожно, чтобы он не звякнул об плитку, положила его на пол — в самый угол, куда не доставали брызги. Кол спросил: — Ты зашла в душ? Я крикнула, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Да, всё нормально. Встала под душ. Включила воду. Ледяные капли упали на тело, заставляя меня сжаться. Здесь никогда не было горячей воды. Особенно для таких, как я. Тело дрожало, пытаясь привыкнуть. Я слышала, как Кол разделся. Как его вещи упали на пол с глухим звуком. Как он вошёл в кабинку, которая граничила с моей — разделяла нас только тонкая стена из старого кафеля. Я фыркнула, глядя на его голову, которая торчала из-за перегородки. — Только не смотри. Кол подставил лицо под холодные струи, закрывая глаза. Его губы растянула наглая, фирменная улыбка. — Даже не собирался, красавица. Я взяла мыло. Принялась тереть им кожу — почти до красноты, будто хотела смыть с себя не только грязь, но и годы боли, которые никогда не смоются. Кол наклонился ко мне, не глядя на моё тело. Под шум воды тихо спросил: — Где он? Я посмотрела на него, и показала глазами вниз. Кол довольно кивнул. И принялся дальше принимать душ — будто ничего не случилось, будто мы не планировали побег через несколько часов, будто в его руке не будет зажат скальпель, который мог стать нашим единственным шансом. Когда с душем было покончено, я крикнула этим туловищам, что стояли в дверях: — Полотенце бы хоть дали, идиоты! Работник развернулся. Сказал лениво, с издевкой: — Следи за языком, Алиса, тут некого стесняться. Ты ведь знаешь это. Я вцепилась в край перегородки пальцами так, что кафель почти треснул. — Вы что, совсем мудаки? Или ты переломишься, если принесёшь мне сраное полотенце? Краем глаза я заметила, что Кол смотрел на меня. На то, как с волос текла вода, падая каплями на плечи и ключицы. На то, как моё лицо перекосила ярость, делая глаза красными. На то, как моя грудь тяжело вздымалась от злости и унижения. Работники переглянулись. Один из них сказал: — Какая же ты проблемная, Алиса. Потом достал рацию, что-то коротко пробубнил в неё и добавил, обращаясь уже к нам: — Мы скоро вернёмся. Даже не думайте рыпнуться. В коридоре стоят работники. Сегодня усиленный контроль. Они вышли, оставив дверь приоткрытой. Через щель я видела спины тех, кто стоял в коридоре — двое, трое, может, больше, мне было все равно, я просто хотела перестать стоять голой, когда вокруг были одни мужчины. Я скрестила руки на груди, пытаясь максимально прикрыться. Кол посмотрел на меня каким-то сочувствующим взглядом, а затем тяжело выдохнул: — Давай скальпель, — сказал он тихо. — Я уберу. Я кивнула. Быстро схватила скальпель с пола — влажный, скользкий, опасный — и передала ему через перегородку. Он вышел из своей кабинки. Я зажмурилась, но перед глазами всё равно стояла эта картина. — Ты хоть предупреждай! — воскликнула я. — Да ладно тебе! — голос звучал откуда-то совсем близко. — У нас и так мало времени. Что такого, если ты увидишь меня голым? Я раскрыла глаза — потому что думала, что его голос всё ещё доносится из-за перегородки. Что он стоит в своей кабинке, скрытый от моих глаз. Но нет. Когда я открыла глаза, чтобы что-то съязвить ему в ответ, я увидела Кола. Стоящего прямо передо мной. Голого. Полностью. Я закрыла глаза и толкнула его от себя — куда попало, в грудь, в плечо, не важно. — Ты совсем больной?! Кол рассмеялся — низко, бархатно, почти мурлыча. Я услышала, как он отошёл, как его босые ноги зашлёпали по мокрому кафелю. — Да ладно тебе! Ну всё, открывай глаза. Я фыркнула. — Так я тебе и поверила, маньяк. Он усмехнулся. — Просто хотел поднять тебе настроение. Только и всего. Я открыла глаза и посмотрела прямо на него. — Или, скорее, себе, — сказала я. Кол провёл ладонью по мокрым волосам, откидывая их со лба. — Может, и так, — сказал он. И добавил, чуть помедлив: — Ты, кстати, ничего такая. Я вытянула руку, немного перекидываясь через перегородку, чтобы толкнуть его в плечо — уже легче, почти игриво. — Извращенец! Раздались шаги у двери. В душевую вошли двое работников. В руках у них была новая одежда — аккуратные белые комплекты, такие же, как в первый день. Чистые. Не тронутые кровью и болью. Кол подошёл к ним. Грубо взял свертки из рук, сверля каждого взглядом. С ухмылкой сказал одному из них: — Отвернитесь. Не люблю, когда меня разглядывают. Особенно мужчины. Работники закатили глаза. Отвернулись лицом к выходу. Я стояла, цепляясь пальцами за край перегородки. Кол быстро оделся — я слышала, как шуршит ткань, как застёгиваются пуговицы. — Выходи, Алиса, — сказал он. — Я отвернусь. Я кивнула. Быстро добежала до деревянной лавки, где лежала моя новая одежда. Оделась как солдат — буквально за полминуты, натягивая штаны, застёгивая кофту, завязывая шнурки на кедах. — Я всё, — сказала я. — Спасибо, Кол. Нас снова связали верёвками, пропитанными вербеной. Повели обратно в камеру. До вечера оставались считанные часы. Я шла по коридору, чувствуя, как скальпель — теперь уже спрятанный у Кола, в его рукаве, в его одежде, в его надёжных руках — холодил воздух между нами. Нас снова разделяла решётка. Но почему-то я никогда не была так близка к кому-то, как сейчас. Шаг за шагом. Час за часом. Мы шли к свободе. Или к ещё более глубокой тьме — я не знала. Но впервые за двадцать лет я была готова рискнуть. — Ожидание давило на нас с огромной силой. Я сидела на кровати, нервно дёргая ногой, не зная, как успокоиться. Пальцы сами собой тянулись к волосам, скручивали их в тугие жгуты, распускали и снова скручивали. Бесконечный, бессмысленный ритуал, который должен был отвлечь меня от мыслей о том, что будет через несколько часов. Но это не помогало. Кол сидел напротив — на своей кровати, привалившись спиной к стене. Смотрел на меня немигающим взглядом. Я уже понимала: он не просто смотрит. Он сидит и думает. Просчитывает варианты. Представляет каждый шаг, каждое движение, каждую возможную ошибку. Я тихо спросила: — Как ты можешь быть таким спокойным? Кол пару раз моргнул, возвращаясь из своих мыслей в реальность. — Что? — переспросил он. Я невольно закатила глаза. Встала с кровати — ноги дрожали, но я заставила их идти ровно. Подошла к решётке. — Я спросила: почему ты такой спокойный? Кол свёл брови. Нет — не свёл, а скорее нахмурился, будто я спросила о чём-то само собой разумеющемся. — Если я молча сижу, — сказал он, — это не значит, что я спокоен. Я кивнула. И замерла. Минута. Две. Три. Я смотрела на него так, будто впервые видела. Кол не выдержал первым. Поднял голову, уставился на меня — пристально, почти пронзительно. — Ты хочешь что-то спросить? Я будто очнулась. — А? — сказала я глупо. — Нет… Просто нервничаю. Кол тяжело вздохнул. Поднялся с кровати — медленно, плавно, как хищник, который экономит силы перед прыжком. Подошёл к решётке. Остановился напротив меня. И не прекращая смотреть, он протянул руку сквозь прутья. И погладил меня по щеке. Его пальцы были тёплыми — несмотря на весь холод вокруг, несмотря на бетонные стены и железные прутья, несмотря на вербену, которая всё ещё гуляла в моей крови. Тёплыми и почти нежными. — Я постараюсь сделать всё, — сказал он тихо, — чтобы сегодня ты ушла отсюда как можно дальше. Я невольно прикрыла глаза. Просто позволила себе на секунду — одну короткую, украденную у вечности секунду — почувствовать, что такое быть в безопасности. — Хорошо… — прошептала я. Кол поправил прядь моих волос. Убрал её за ухо — медленно, осторожно, будто я могла разбиться. — Если бы мы познакомились не здесь, — сказал он тихо, — я бы тебе проходу не дал, если честно. Я резко распахнула глаза, не веря своим ушам. — Ты… серьёзно? Кол склонил голову набок, немного сузив глаза. В полумраке камеры они блестели — тёмные, глубокие, опасные. — Абсолютно, Алиса. Я приложила свою руку к его — ладонь к ладони, пальцы к пальцам. И сказала то, во что верила всем сердцем: — Боюсь, я бы с тобой даже говорить не стала. Кол тихо усмехнулся. Усмешка вышла не обидной — скорее заинтригованной. — Это ещё почему? Я подошла ещё ближе к решётке. Теперь нас разделяли только холодные прутья и воздух — тонкий слой почти ничего. — Потому что в том мире я существую одна, — сказала я. — Я никого не подпускаю к себе. Кол перехватил мою ладонь. Опустил её — медленно, давая мне время убрать руку, если я захочу. Я не убрала. Он переплёл наши пальцы — его рука была большой, сильной, почти вдвое больше моей. — Я так понимаю, — сказал он тихо, — что для меня ты сделала исключение? Его голос был тихим. Бархатным. Глубоким. Он звучал так, будто предназначался только мне — не стенам, не решётке, не Августину. Только мне. Я невольно сжалась внутри. Сердце забилось быстрее — так, что он наверняка слышал. — Я… я не… — начала я, но слова застряли в горле. Кол тихо рассмеялся. Не насмешливо — мягко, почти ласково. — Верю, верю, — сказал он. — Можешь не оправдываться. Кол отпустил мою руку. Прислонился всем телом к железным прутьям — вплотную, так, что металл, должно быть, холодил его даже через одежду. — Но я слышу, — добавил он, — как быстро бьётся твоё сердце сейчас. Я зачем-то подошла вплотную к нему. Наши лица почти соприкасались сквозь холодный металл. Я чувствовала его дыхание — тёплое, ровное, живое. — Тебе кажется, — сказала я. Кол ухмыльнулся. Ухмылка вышла наглой, самоуверенной — такой, от которой у меня внутри всё невольно переворачивалось. — Маленькая лгунья, — прошептал он. Я хотела ответить что-то едкое, но слова будто застряли в горле, не позволяя выйти наружу. Мы стояли и смотрели друг на друга, как в каком-то глупом кино. Он — со своей наглой ухмылкой, со своим изучающим взглядом, с этим огнём в глазах, который я не могла погасить. И я — как провинившаяся школьница, которая только что попалась на месте преступления. Я смотрела на Кола. Пыталась разгадать его умысел. Найти смысл в его словах. Понять: зачем он говорит это всё? Что ему от меня нужно? Мои глаза уловили, как он облизнул губы. И внутри что-то бесповоротно сорвалось. Кол немного просунул голову между прутьями. Металл упирался в его лицо, но он не обращал внимания. — Даже если мы не увидимся больше, — сказал он тихо, — почему бы не позволить себе эту маленькую шалость? Я схватилась дрожащими пальцами за прутья. Наклонилась ближе. Продолжала смотреть на него — в его глаза, в его губы, в его лицо, которое стало для меня самым важным в этом аду. Почему из всех людей в этом мире только он вызывает во мне такую бурю? Что такого особенного в этом наглом, самоуверенном вампире, что сейчас я не могу взять себя в руки, как делала последние двести лет? Ладони Кола проскользнули сквозь решётку. Он положил их на моё лицо — широкие, тёплые, уверенные. Большие пальцы гладили скулы, щёки, уголки губ. Солнце уже начинало заходить за горизонт. Золотой свет пробивался сквозь маленькое зарешеченное окно под потолком, падал на нас длинными полосами. Он окрашивал всё в тёплые полутона — бетон, железо, наши лица. Его пальцы гладили мои щёки, заставляя меня тяжело дышать и крепче сжимать эти проклятые прутья. Я потянулась к нему. Сама не понимая, зачем я это делаю. Губы Кола быстро нашли мои, будто он делал это тысячу раз. Поцелуй был не нежным. Не осторожным. Он был жадным — почти отчаянным, будто мы оба знали, что это может быть в последний раз. Его губы двигались по моим с такой уверенностью, будто он целовал меня тысячу лет, а не в первый раз. Внутри меня что-то безвозвратно перевернулось. Я вплотную прижалась к решётке, не чувствуя, как железо впивается в кожу. Его руки скользнули вниз — по плечам, по спине, к талии, — притягивая меня ближе. Ближе, чем позволяла решётка. Я протянула руки, обхватывая его шею. Пальцы запутались в его влажных, ещё не просохших после душа волосах. Мы слились в одно целое. Целовались жадно, глубоко, будто это наш последний день на земле. Будто за дверью уже стояла смерть и терпеливо ждала, пока мы закончим. Кол целовал меня так, будто давно ждал этого. А я дрожала. Понимала, что он разрушил все мои преграды. Все стены, которые я так долго и упорно строила вокруг себя. Все обещания, которые дала себе после предательства семьи, после кабака в Париже, после того, как меня впервые привезли в Августин. Я не должна была этого позволять. Но я позволила. Когда мы разорвали поцелуй, Кол прислонился лбом к решётке. Он тяжело дышал — так же, как и я. — Ты обязана повторить это, — сказал он хрипло, — когда мы выберемся отсюда. Я тяжело дышала. Смотрела в его карие глаза — они смотрели на меня с голодом. Но не с голодом вампира. А с голодом мужчины, который хочет женщину. Я тихо сказала: — А ты должен будешь сделать так, чтобы я не пожалела об этом. Кол улыбнулся. Облизал губы — медленно, почти чувственно. — Договорились, мышонок. Нашу идиллию резко прервал громкий голос Уэса: — Ну что, пора выдвигаться! Мы отпрыгнули друг от друга — резко, будто только что ничего не было. Будто мы не целовались сквозь решётку, держась друг за друга как за последнее, что осталось в этой жизни. Возможно, так и было. Я стояла посреди своей камеры, выпрямив спину, сжав кулаки. Готовая к тому, что будет сегодня. Или к тому, что не случится. Теперь я будто бы была готова на всё. И виной тому был тот, кто стоял рядом, глядя на Уэса ненавидящими глазами хищника. Тот, кто поцеловал меня в аду и заставил поверить, что я заслуживаю чего-то большего, чем боль и одиночество. Впервые за двести лет. Впервые в жизни.