Забудь, как тебя зовут

Уэс оглядел нас каким-то изучающим взглядом — будто пытался заглянуть в душу, прочитать мысли, понять, что мы задумали. Я стояла не двигаясь, стараясь, чтобы моё лицо выражало ровно столько покорности, сколько от нас ожидали. Ничего лишнего. Никаких эмоций. Он щёлкнул пальцами. В коридор вошли четверо работников Августина. Только теперь они были не в рабочей серой одежде, а в солидных чёрных костюмах — таких же строгих, как и костюм самого Уэса. На нём был идеально сидящий чёрный пиджак, белая рубашка без единой складки, галстук, завязанный безупречным узлом. Ботинки отполированы до зеркального блеска. Волосы аккуратно уложены назад, открывая высокий лоб и холодные глаза. Спасибо, что хотя бы нам выдали новую одежду, а не оставили те лохмотья, пропитанные кровью и пылью. Белая кофта, белые штаны — ничего особенного, но чистое. Сухое. Радовало ещё и то, что на теле больше не было бинтов, руки зажили окончательно, ни шрама, ни следа от того, что Давид срезал с меня кожу. — Сегодня вас не будут связывать верёвками с вербеной, — сказал Уэс. — Ограничимся простыми наручниками. Дабы не пугать гостей тем, что вы будете шипеть от боли. Я про себя усмехнулась. Простые наручники. Я сломаю их в два счёта — учитывая, что у меня сейчас достаточно сил. Спасибо Колу за его порции крови, спасибо моему телу, которое наконец-то пришло в себя хотя бы немного. Кол лениво протянул руки, когда к нему подошли двое работников. Он не сопротивлялся. Не дёргался. Просто позволил связать себя — спокойно, почти скучающе, будто это была рутина, к которой он привык за долгие годы. — Какой-то ты слишком спокойный, — усмехнулся кто-то из работников, защёлкивая замок. Кол не ответил. Нас быстро заковали в наручники и повели по коридорам к выходу. В Августине было тихо. Слишком тихо. Будто там никого не было. Ни обычных работников, снующих туда-сюда с тележками и рациями. Ни криков из дальних камер. Ни звуков шагов, которые всегда сопровождали нас по пути в процедурные. Пустота. Скорее всего, так и было. Все готовились наверху. Ждали очередного шоу для кучки богачей, которые фанатично верили в то, что жертвуют деньги на что-то полезное. Инвесторы. Меценаты. Люди с тугими кошельками и пустыми глазами, которые никогда не видели того, что видели мы. Мы с Колом шли друг за другом. Я видела только его спину — широкую, напряжённую. Мышцы перекатывались под тканью кофты каждый раз, когда он делал шаг. Периодически он напрягался — я замечала это по тому, как чуть заметно поднимались плечи. Нас подвели к невзрачной двери в конце коридора. Деревянной, обитой чёрным металлом. Двери, которую я видела только один раз в год — один день в году, когда меня отводили наверх, чтобы показать инвесторам как диковинного зверя. Уэс остановился. Развернулся к нам. — Надеюсь, вы помните, о чём мы говорили утром, — сказал он. — Никаких фокусов. Сегодня все работают в усиленном режиме. Он подошёл вплотную к Колу. Теперь их лица разделяли сантиметры — Уэс смотрел прямо в глаза Колу, не моргая. — Особенно ты, 21045, — отчеканил он. — За тобой будет более тщательный контроль. Кол ухмыльнулся. Ухмылка вышла холодной, почти презрительной. — Как скажете, мистер Максфилд. Он сказал это с таким ядом в голосе, что мне захотелось рассмеяться. Я опустила глаза в пол, не позволяя никому увидеть мои эмоции. Не сейчас. Уэс кивнул — будто сам себе — и открыл дверь. Из-за неё уже доносилась музыка. Классическая, приглушённая, с мягкими скрипками и далёким фортепиано. Звон бокалов. Смех. Разговоры — много голосов, переплетённых в общий шум, от которого у меня закружилась голова после многолетней тишины подземелья. Мы поднялись наверх. И я увидела «торжество». Большая гостиная. Потолки высотой в несколько метров. Люстры из хрусталя, которые рассыпали по комнате тысячи маленьких бликов. Стены в тёплых кремовых тонах, украшенные лепниной и картинами в массивных рамах. Мраморный пол блестел так, что в нём отражались свечи — десятки, сотни свечей, расставленных повсюду. Столы ломились от закусок. Фрукты, сыры, икра, маленькие канапе, украшенные зеленью и чем-то ещё, чего я не могла разглядеть. Бутылки с вином и шампанским стояли в серебряных вёдрах со льдом. В воздухе пахло дорогими духами, цветами и деньгами. Множество людей в дорогих костюмах и платьях. Женщины в шёлке и бархате, с бриллиантами на шеях и в ушах. Мужчины в смокингах, с карманными часами и запонками из белого золота. Дорогие сумки. Дорогие украшения. Дорогие улыбки, которые не касались глаз. Многие держали в руках бокалы с шампанским — пузырьки поднимались вверх, лопаясь на поверхности. Они улыбались, смеялись, обменивались ничего не значащими фразами, будто здесь было обычное светское мероприятие. Будто за стеной не было подвала, где десятки вампиров кричали от боли. Единственное, чего я не видела — это выход. Работники завели нас с Колом в небольшую клетку. Железную, с толстыми прутьями, стоявшую в углу гостиной — так, чтобы все могли видеть, но никто не мог подойти слишком близко. Надёжно заперли на замок. Перед тем как уйти, один из них сказал: — Чтобы ни звука, ясно? Мы с Колом промолчали. Смотрели ему в глаза с ненавистью — той самой, холодной, тягучей, которая копилась, переворачивая всё внутри. Он усмехнулся и ушёл. Люди вокруг танцевали, смеялись, обсуждали какую-то ерунду — погоду, политику, последние сплетни из высшего общества. А мы стояли в этой клетке, как что-то лишнее. Как экспонаты в музее уродств. Кол тихо сказал одними губами — так, чтобы никто из посторонних не мог услышать: — Какой же цирк… Я коротко кивнула. Также тихо ответила: — Он устраивает это каждый год. Кол наклонился к моему уху. Его дыхание приятно обожгло кожу — тёплое, живое, единственное тёплое в этом зале, полном ледяных улыбок. — Посмотрим, что этот мудила приготовил для них, — прошептал он. — А потом уже будем думать, как выбираться отсюда. Он откинулся спиной к прутьям клетки и стал изучать то, что происходило вокруг. Его глаза скользили по залу — быстро, цепко, как у хищника, который высматривает слабые места в обороне. Я же невольно вжалась в прутья. Мне было страшно. Не от того, что я боялась боли. Не от того, что я боялась Уэса или Давида. Я боялась, что этот единственный шанс — наша последняя попытка — провалится. И мы оба останемся здесь навсегда. И что мы будем долго и больно расплачиваться за то, что попытаемся сделать сегодня. Один неверный шаг. Одна ошибка. И всё рухнет. — Так прошло какое-то время. Мы просто стояли и следили за тем, что происходит вокруг. Некоторые гости подходили к клетке — останавливались в паре метров, разглядывали нас, как обезьян в зоопарке, перешёптывались и уходили прочь. — В них нет ни капли человеческого, — прошептала я. — У них нет ничего, кроме денег, — ответил Кол. — Человечность не продаётся за бриллианты. Кол рассматривал толпу. Тщательно анализировал всё вокруг — каждого гостя, каждого работника в костюме, каждую дверь, каждое окно. Я видела, как его глаза задерживаются на выходах, на лестницах, на тёмных углах, где никто не стоял. Я увидела, как Давид и Уэс сидят на диване у дальней стены. Они общались с каким-то мужчиной в дорогом смокинге — тот активно жестикулировал что-то, наклонялся ближе, хлопал их по плечам. Уэс кивал, Давид улыбался своей холодной, пустой улыбкой. Я даже не хотела напрягать слух, чтобы понять, о чём они говорят. Не хотела слышать их голоса. Не сейчас. Спустя ещё какое-то время Уэс встал. Подошёл к центру зала. Поднял руку. — Прошу минутку внимания! — сказал он громко, перекрывая шум. Толпа затихла. Все взгляды устремились на Уэса — с уважением, с восхищением, с тем особым подобострастием, которое вызывают только очень богатые и очень влиятельные люди. Кол тихо сказал мне на ухо: — Будь готова. Если что — действуем. Я лишь выдохнула. Сжала челюсть так, чтобы она не дрожала. Уэс раскинул руки в приветственном жесте. — Во-первых, спасибо, что посетили наш скромный вечер! Для меня большая честь видеть вас всех здесь. Во-вторых, сегодня я продемонстрирую вам то, над чем Научный институт имени Августина работал целый год. Он вытянул одну руку в нашу сторону. Указал на клетку. — Прошу — мои лучшие проекты. Первородный вампир, с помощью которого мы смогли лучше изучить регенерацию. И... Он сделал паузу. Улыбнулся — широко, торжествующе. — Жемчужина моей коллекции. Мой лучший объект. С помощью объекта 21001 мы смогли прорваться в медицине особенно далеко. Объект благородно дал изучить на себе пересадку кожи, а также трансплантацию органов — в частности, почек, — что сильно облегчило участь людей, вынужденных проходить процедуру диализа. Толпа громко и продолжительно зааплодировала. Люди смотрели на нас — с каким-то больным восхищением. Женщины прижимали руки к груди. Мужчины кивали с одобрением, будто Уэс только что рассказал им о прорыве в лечении рака, а не о том, как он живьём вырезал мне органы. Моё лицо выражало… ничего. Я каждый год слышала эти сладкие речи о том, какие вампиры благородные и как они помогают медицине по «своей воле». Знали бы они, что Уэс творил на самом деле. Знали бы они, сколько раз я умирала и воскресала вновь, чтобы Уэс или Давид удовлетворили свои извращённые желания. Сколько раз я кричала. Сколько раз я желала умереть — лишь бы не чувствовать эту боль. Я обернулась и увидела лицо Кола. Оно горело яростью. Не красным — нет, его глаза были тёмными, почти чёрными. Но ярость была такой сильной, что я чувствовала её кожей. Она исходила от него волнами — горячими, опасными, едва сдерживаемыми. — Кол… — тихо сказала я. Он прошипел мне на ухо — сквозь зубы, почти не разжимая губ: — Я вырву ему глотку. Я тебе клянусь. Уэс снова заговорил: — Сейчас я открою клетку, и каждый сможет лично убедиться в том, насколько кровь вампира способна к регенерации. Прошу! Он щёлкнул пальцами. Один из работников подошёл к клетке. Достал ключ. Вставил в замок. Повернул — громкий, металлический щелчок разнёсся по залу. Дверца открылась. Работник буквально освободил нас своими же руками, даже не подозревая об этом. Толпа загудела от предвкушения. Люди потянулись ближе — кто-то с любопытством, кто-то с опаской, кто-то с больным блеском в глазах. Кол сказал — так тихо, чтобы только мой вампирский слух смог уловить: — Это наш шанс. Надо дождаться, пока они потеряют бдительность. Я кивнула. Внутри что-то зашевелилось — надежда, страх, адреналин, смешанный с чем-то ещё, чему я не знала названия. У нас есть шанс. Мы можем выбраться отсюда. К нам подошёл Уэс. Грубо схватил Кола за руку — выше локтя, пальцами впиваясь в мышцы. Вытащил его из клетки. Кол послушно вышел — без сопротивления, без рывков. Я осталась стоять внутри, ожидая своей очереди. Наверное, меня покажут потом. Или не покажут — неважно. Уэс вставил Колу в вену шприц. Демонстративно — поднял его над головой, чтобы все видели, как игла входит в тонкую голубоватую вену на сгибе локтя. Выкачал кровь — тёмную, густую, почти чёрную в тусклом свете свечей. Перелил её в какой-то сосуд — высокий, узкий, похожий на вазу, стоявшую на маленьком столике рядом. Кол стоял как марионетка. Позволял делать с собой всё, что хотелось больному воображению Уэса. Люди стали подходить. Осматривали Кола — заставляли поворачиваться, поднимать руки, открывать рот, показывать клыки. Будто он был экспонатом в музее. Будто он не был живым существом, которое чувствовало боль, унижение и ярость. После этого эти больные ублюдки брали в руки маленький ножик — хирургически острый, блестящий, лежавший рядом с вазой. Делали надрез на собственной ладони — глубокий, до крови. А потом пили кровь Кола из вазы. Я видела, как мгновенно затягивались их раны. Как заживала кожа, как исчезали шрамы. Как их глаза загорались восторгом, будто они стали свидетелями чуда. Они не знали, что это чудо стоило кому-то тысячи часов боли. Уэс ушёл куда-то в сторону. Кто-то окликнул его — важный гость с бокалом шампанского, — и Уэс растворился в толпе. Давид тоже исчез — я не заметила, когда именно. Вот оно. Другого шанса не будет. Мы быстро пересеклись с Колом глазами. Он едва заметно кивнул. В следующее мгновение всё началось. Кол разорвал наручники — одним движением, будто они были сделаны из бумаги. Металл жалобно хрустнул, звенья разлетелись в стороны, ударив нескольких гостей по лицам. Я сделала то же самое — резко дёрнула кистями в разные стороны, и наручники поддались. Замки треснули, металл впился в запястья, оставляя глубокие царапины, но я не чувствовала боли. Сначала люди думали, что это часть шоу Уэса. Кто-то захлопал. Кто-то восторженно восхитился. Женщина в красном платье даже засмеялась — звонко, радостно, будто ничего необычного не происходило. Но когда Кол резко схватил и впился в шею одного из гостей — одного из тех, кто только что пил его кровь, кто смотрел на него как на животное, — люди закричали. Началась суета. Толпа бросилась врассыпную — кто-то к лестнице, кто-то под столы, кто-то просто стоял на месте, закрывая голову руками. Женщины визжали. Мужчины кричали. Столы опрокидывались, бокалы разбивались, музыка оборвалась на полуслове, когда кто-то задел проигрыватель. Это хаос был нам только на руку. Я быстро выбежала из клетки. Схватила первого, кто попался под руку — мужчину в дорогом сером костюме, с запонками в виде золотых львов. Он открыл рот, чтобы закричать, но я впилась в его шею быстрее. Кровь хлынула в рот — горячая, солёная, живая. Она наполняла меня силой, которую я не чувствовала годами. Я пила жадно, глубоко, чувствуя, как каждый глоток возвращает мне частичку меня самой. Насытившись, я оттолкнула мужчину. Он упал на пол, бледный, как мел, но живой — я не стала пить до конца. Не хотела становиться такой же, как они. Я быстро вытерла рот тыльной стороной ладони, размазывая кровь по щеке. — Бежим, Кол! — закричала я, не видя, где он. Уэс выскочил откуда-то из толпы — пиджак расстёгнут, галстук съехал набок, лицо перекошено яростью. Он закричал, перекрывая шум: — Задержите их! Не дайте им сбежать! Кол в секунду оказался около меня. Схватил за талию — сильно, почти больно. А потом резко толкнул вперёд. — Беги, Алиса! Мы бросились сквозь толпу в разные стороны. Я стала пробираться к выходу из гостиной, расталкивая людей, как щенков. Кто-то хватал меня за одежду, пытаясь остановить, кто-то просто падал на пути, загораживая дорогу. Один из работников перехватил меня. Схватил за плечо, повалил на пол — я ударилась коленями о мраморные плиты, боль вспыхнула и тут же ушла куда-то внутрь. Но он успел вонзить мне в плечо что-то острое — маленький кол, должно быть, — и я почувствовала, как по руке потекла кровь. Я стиснула зубы. Не закричала. Кол ловко раскидывал работников — одного за другим, будто они были кеглями. Удары были точными, жестокими, безжалостными. Я видела, как один из них отлетел в стену и сполз по ней, оставляя кровавый след. Я грубо толкнула ногой работника, который лежал на мне, — куда-то в плечо, в шею, не важно. Он откатился в сторону, и я быстро встала, рывком выдернув кол из плеча. Уэс взревел от ярости. Его идеально уложенные волосы теперь спадали на лоб мокрыми прядями, лицо покрылось красными пятнами, кулаки сжаты. Толпа бежала, кто куда — громко, панически, топча друг друга. Я отчаянно искала выход в этом огромном доме, мечась как птица в клетке. Кола нигде не было. Толпа разделила нас по разным сторонам зала, и я не видела его — только мелькающие спины, кричащие лица, летящие в воздух предметы. Я выбежала в коридор. Длинный, узкий, с высокими окнами по одной стороне и дверьми по другой. Побежала по нему — кеды скользили по мраморному полу, но я не сбавляла скорости. И тут мне преградил путь Давид. Он стоял посреди коридора — спокойный, невозмутимый, будто ничего не случилось. Белая рубашка закатана до локтей, пиджак небрежно перекинут через плечо. За его спиной — несколько работников: четверо, все в чёрных костюмах, все с пистолетами в руках. Давид лениво поправил рукава рубашки, бросая пиджак на пол. Поднял на меня глаза — голубые, холодные, пустые. — Куда же ты, Алиса? — сказал он. — Ты ведь знаешь, что от нас не убежать. Я прошипела сквозь зубы, чувствуя, как в глазах загорается красный: — Пошёл ты. Я кинулась на работников — как разъяренный зверь, которого загнали в угол. Первого откинула ударом в челюсть — он упал, даже не вскрикнув. Второго — локтем в нос, кровь брызнула на белые стены. Третий оказался быстрее. Он заломил мне руку за спину — так, что я услышала, как хрустнуло плечо, — и резко всадил иглу в шею. Вербена потекла по венам, и моё тело начало расслабляться — медленно, неохотно, но неумолимо. Он не успел ввести всё содержимое шприца. Чьи-то грубые руки схватили работника за воротник и отшвырнули в сторону. Он пролетел несколько метров, ударился головой о стену и затих. Кол. Он здесь. Я не одна. Он быстро поднял меня на ноги — потянул за здоровую руку, поддерживая за талию. Мои ноги подкашивались — вербена уже начала действовать, ослабляя мышцы, делая их ватными. — Цела? — спросил он быстро. Я слабо кивнула. Голова кружилась, перед глазами всё плыло, но я держалась. Кол прижал меня к себе. Повернулся к Давиду — тот стоял с лёгкой улыбкой на губах, скрестив руки на груди. — Вы уже достаточно наигрались нами, — сказал Кол. — Тебе не кажется? Давид усмехнулся. Поправил очки — спокойно, неспешно, будто они обсуждали погоду. — Поверь мне, Кол, — сказал он, — шоу только начинается. Кол хищно улыбнулся. Улыбка была страшной — оскал зверя, который знает, что загнал добычу в угол. И эта добыча в этот раз — не мы. — В этом ты прав, — сказал он. Его глаза скользнули по коридору. Окна. Большие, высокие, до самого пола. Тонкое стекло, за которым сгущались сумерки. Кол прижал меня к себе ещё крепче, целуя меня в висок, а после шепнул на ухо: — Продержись ещё немного, малышка. Придётся снова сделать тебе больно. Я спросила, не понимая: — Что…? В следующую секунду всё произошло слишком быстро. Кол резко развернулся и швырнул меня в сторону окна — одним мощным, точным движением, как мешок с песком. Я выбила стекло своим телом. Звук был оглушительным — звон разбитого стекла смешался с моим криком, с голосом Кола, с топотом бегущих работников. Осколки впились в кожу, в лицо, в руки, но боли почти не было — только холод. Ледяной, всепроникающий холод, который охватил меня в ту же секунду, как я коснулась земли. Я упала на что-то мягкое, плотное. Снег. Сейчас была зима… Я лежала в сугробе, раскинув руки в стороны, глядя в чёрное ночное небо, усыпанное звёздами. Холод мгновенно пробрал до костей — пропитал одежду, волосы, каждую клетку тела. Я напрягла слух — сквозь звон в ушах, сквозь шум крови, сквозь тяжесть вербены в венах. — Убрали руки, уроды! — кричал Кол. — Нет, блять! Алиса, убегай! Я поняла. Он остался там, чтобы дать мне время. Он пожертвовал собой. Как и обещал. Я встала. Кое-как — на дрожащих, ватных ногах. Руки были в крови — осколки торчали из ладоней, из предплечий. Но я не обращала на них внимания. Я огляделась вокруг, убедившись, что снаружи никого нет, а затем прижалась спиной к кирпичной стене дома. Стала тихо идти вдоль неё — в сторону леса, который чернел в нескольких десятках метров. Туда, где не было света, не было людей, не было Августина. Бежать. Я должна бежать. Я должна убраться отсюда как можно дальше. Морозный воздух обжигал лёгкие — каждый вдох был холодным ударом, каждый выдох — белым облаком пара. Я бежала так отчаянно, как могла. Падала в сугробы, вставала, снова падала. Обдирала руки о кору деревьев, оставляя на снегу кровавые следы. Сердце щемило от осознания: Кол остался там. Ради меня. Как он и обещал в камере, когда сказал: «Я постараюсь сделать всё, чтобы сегодня ты ушла отсюда как можно дальше». Он сдержал слово. Я бежала по сугробам. Сквозь деревья. Сквозь холод. Сквозь боль. Нужно найти его брата — Элайджу. Или сестру — Ребекку. Кол сказал: они вытащат его отсюда. Я должна найти их. Не могу оставить его там. Просто не могу. Он был единственным человеком за всю мою жизнь, кто сдержал слово. Я не оставлю это так. Я должна вызволить его. Хотя бы за то, что сейчас я бегу по снежному лесу, а не лежу на металлическом столе Уэса. Забежав достаточно далеко в лес — туда, куда работники Августина сейчас точно не пойдут, — я рухнула в сугроб. Снег был мягким, почти нежным — не таким, как металл операционного стола. Не таким, как бетонный пол камеры. Я потеряла сознание. И в последний момент — между явью и забытием — подумала: я не верю, что выбралась. Я не верю, что я свободна. Но снег продолжал падать. Тихий. Белый. Холодный. Он укрывал меня, как простыня — только теперь без боли. Без вербены. Без криков. Без Августина. И без него.