Забудь, как тебя зовут

Я очнулась рано утром. Сознание возвращалось медленно – как вода, просачивающаяся сквозь трещины в толстом льду. Первое, что я почувствовала – холод. Не тот привычный, каменный холод камеры, а живой, пронизывающий, который забирался под кожу, в мышцы, в самые кости. Тело заледенело. Одежда промокла и превратилась в твёрдый, негнущийся панцирь. Волосы превратились в сосульки – тяжёлые, колючие, они больно впивались в щёки, когда я пыталась пошевелиться. Я попыталась разжать пальцы. Они не слушались. Я почти не чувствовала их – только глухое, далёкое жжение, будто кто-то медленно водил по ним раскалённой иглой. Дыхание вырывалось из груди белыми облачками, оседая на ресницах и тут же замерзая. Не знаю, сколько времени прошло. Минуты. Часы. Может быть, вечность. Но в какой-то момент я смогла подняться на ноги. Хватаясь за ближайшее дерево – кору, мокрую и шершавую под пальцами, – я выпрямилась. Голова закружилась так сильно, что мир вокруг перевернулся, но я устояла. Мозг лихорадочно думал: что делать дальше? Теперь меня никто не ограничивал. Не было решёток. Не было работников с дубинками. Не было Уэса с его холодными глазами и скальпелем. Я была свободна. И от этого осознания стало страшнее, чем от любого наказания в Августине. Я не понимала, где нахожусь. Не знала, какой сейчас год. Не знала, какой сейчас месяц или день недели. Не представляла, как устроен мир за стенами той тюрьмы, в которой я провела двадцать лет. Я попала в Августин в мае 2000 года. Это было случайностью – или не случайностью, я никогда не была уверена. Я убила мужчину. Не из жестокости. Не из мести. Просто… я была очень голодна. Так голодна, что затмение нашло на меня, и я очнулась уже над его телом, с кровью на губах и пустотой в груди, которая оставалась после каждого случайного убийства. Люди из Августина схватили меня на следующее утро. Думаю, они просто выследили меня – я никогда особо не скрывалась. У меня не было врагов. Не было друзей. Не было никого, ради кого стоило бы прятаться. Я всегда была тенью. Сама по себе. Вдали ото всех. С этими мыслями я двигалась дальше. Ноги были деревянными – каждый шаг давался с трудом, будто я пробиралась не по снегу, а сквозь густую, вязкую патоку. Сугробы доходили до колен, местами – выше. Острые ветки хлестали по лицу, оставляя тонкие царапины, но я почти не чувствовала их. Только холод, пробирающий до костей. Я шла и пыталась услышать хоть намёк на город. На дорогу. На человека. Ничего. Абсолютная тишина. Только снег скрипит под ногами, только ветер гуляет между стволами, только где-то далеко ухает сова – равнодушная, как сама природа. Я не знала, сколько ещё идти. И не знала, в какой части леса нахожусь сейчас. Я шла и боялась. Боялась, что августинцы где-то рядом. Что они ищут меня. Конечно, ищут – они никогда не смирились бы с тем, что от них кто-то сбежал. Особенно я. Я была важна для Уэса. Хотя я сама никогда не понимала почему. Этот вопрос я задавала себе много раз – в тишине камеры, во время пыток, в редкие минуты, когда сознание уплывало в спасительную темноту. Почему именно я? Почему не кто-то другой, более сильный, более живучий, более… ценный? Ответа на этот вопрос никогда не было. Когда силы стали заканчиваться – когда ноги отказались идти дальше, а лёгкие обожгло так, что каждый вдох стал пыткой, – я остановилась. Прислонилась спиной к дереву. Закрыла глаза. И напрягла слух. Тело дрожало – крупной, неконтролируемой дрожью, которая сотрясала каждый позвонок, каждую косточку. Но я пыталась взять себя в руки. Сосредоточиться. Сначала я не слышала ничего – только собственное сердце, которое билось где-то в горле тяжёлыми, неровными толчками. Только шум крови в ушах – глухой, пульсирующий. А потом – голоса. Далеко. Очень далеко. Но мои вампирские уши уловили их. — …не могла далеко уйти! Ищите, блять, где хотите! Твою мать. Августинцы. Они были достаточно далеко – может быть, в миле отсюда, может быть, в двух. Но они были. И они искали меня. Осознание того, что я не хочу снова возвращаться туда, ударило как электрический разряд. Адреналин хлынул в кровь – горячий, обжигающий, почти болезненный – и я побежала. Не чувствуя, как ноги увязают в снегу. Не замечая, как ветки хлещут по лицу. Не обращая внимания на осколки, которые до сих пор торчали из ладоней – они сломались, но тихонько горели под кожей. Я бежала. Старалась не оглядываться назад – только вперёд, бежать между деревьями, только прочь. Иногда приходилось сбавлять темп – прислушиваться, не приблизились ли они. Ничего. Только ветер. Только снег. Только моё тяжелое дыхание. Когда на горизонте показались крыши домов, я остановилась. Перевела дыхание. Провела рукой по лицу – размазывая кровь, прилипшую к щекам, вытирая замерзшие слёзы, которых не замечала. Я смотрела на эту картину, не веря своим глазам. Небольшая улица. Двухэтажные дома, стоящие друг от друга на одинаковом расстоянии, разделённые аккуратными, покрашенными свежей краской заборами. Снег, аккуратно уложенный вдоль дорожек. Где-то горят окна – тёплым, жёлтым светом, который я не видела двадцать лет. Люди. Там есть люди. Я схватилась за голову. Присела на корточки прямо посреди дороги, сжимая пальцами спутанные, мокрые волосы. Из горла вырвался нервный смех. — Есть, — прошептала я. — Твою мать, есть. Я провела ладонями по лицу – раз, другой, третий. Встала. И поковыляла к одному из домов. Мне нужна была одежда. И еда. Здесь было немноголюдно – настолько, что я на секунду потеряла надежду. Может, в этих домах вообще никто не живёт. Может, это дачный посёлок, заброшенный зимой. Может, я зря потратила силы и время. Я подошла к первому дому – синему, с белыми ставнями и маленьким крыльцом. Постучала. Рука упала слабо – слишком слабо, чтобы кто-то услышал внутри. Я постучала снова. Сильнее. Стукнула кулаком – и почувствовала, как осколки в ладони вонзились глубже. Дверь открылась спустя пару минут. Женщина – лет шестидесяти пяти, приятной внешности, в тёплом вязаном свитере и домашних штанах. Она посмотрела на меня – на моё лицо, на мою одежду, на мои руки в крови – и ахнула, схватившись за сердце. — Боги! — воскликнула она. — Вам нужна помощь? Я кивнула. Переминаясь с ноги на ногу, обхватывая себя руками, дрожа всем телом. — Меня… — голос сорвался, пришлось сглотнуть. — Меня похитили. Я могу попросить вас… дать мне позвонить? Женщина закивала – так быстро, что её седые кудряшки запрыгали. — Боже мой, конечно! — сказала она сбивчивым голосом, отступая вглубь дома. — Заходите, заходите! Я опустила голову. И хищно ухмыльнулась. Она пригласила меня, значит, я могу войти. Я переступила порог и сразу же натянула жалобное выражение лица – жалкое, испуганное, благодарное. Ту самую маску, которая всегда работала на людях, которые не знали, кто я на самом деле. — Простите, что напугала вас… — пробормотала я. — Я просто… я даже не знаю, где нахожусь. — О, бедная девочка! — Женщина повела меня на кухню – маленькую, уютную, пахнущую корицей и супом. — Я сейчас сделаю тебе чай. Ты присаживайся. Меня зовут Хейзел, я живу одна. Хочешь, я позвоню в полицию? Я отрицательно покачала головой и села за стол – деревянный, накрытый вышитой скатертью – и стала рассматривать дом. Обычный. Очень уютный. И… спокойный. Мягкие ковры на полу, потёртые, но чистые. Диваны с подушками. Фотографии на стенах – люди в рамках, улыбающиеся, живые, настоящие. После стольких лет жизни среди бетона, сырости и запаха крови – это ощущалось как что-то абсурдное. Несуразное. Неправильное. Обычные люди жили рядом с местом, пропитанным болью, страданиями и слезами. Пили чай. Смотрели телевизор. Ходили на работу. Даже не подозревали, что в двух милях от их уютного дома есть подземелье, где кричат вампиры и работают «врачи». Хейзел металась по кухне – грела чайник, доставала чашки, сахарницу, печенье. Я смотрела на свои руки – грязные, в крови, с осколками, которые застряли под кожей. — Можно у вас умыться? — спросила я. Хейзел обернулась. — Конечно, — сказала она. — Ванная прямо по коридору, вторая дверь. Уверена, что тебе не нужно обратиться в полицию? Я кивнула. Медленно встала – чтобы не спугнуть, не вызвать подозрений. Направилась в ванную, чувствуя на себе тяжелый взгляд Хейзел, которая как-то странно сверлила меня глазами. Ванная была маленькой – как и весь дом – но чистой. Кафель на стенах, белый, с голубыми цветочками. Зеркало над раковиной, запотевшее по краям. Полотенца – мягкие, пушистые, пахнущие лавандой. Я открыла кран. Сунула руки под горячую воду. — Боже, — выдохнула я. Как же стало хорошо. Горячая вода стекала по запястьям, пальцам, смывая засохшую кровь, унося её в слив. Осколки под кожей перестали ныть. Мышцы начали понемногу расслабляться. Я закрыла глаза. Позволила себе выдохнуть – по-настоящему, первый раз за двадцать лет. Позволила себе не бояться хотя бы одну минуту. Выключила воду. Вытерла лицо и руки мягким полотенцем. Вышла в коридор. И замерла. Хейзел говорила по телефону тихим, сбивчивым голосом. — Здравствуйте, — говорила она негромко, — у меня тут девушка, утверждает, что её похитили… Твою мать. Нет. Только не это. Только не полиция. Я же сказала ей, что не надо. Я вылетела из ванной – быстрее, чем Хейзел успела моргнуть, – и в секунду оказалась рядом с ней. Выхватила трубку из ослабевших пальцев. Хейзел застыла. Глаза расширились – в них был настоящий, животный ужас. Я нажала на сброс. Сжала трубку в руке. Пластик треснул – маленькие белые трещины побежали по корпусу, добираясь до маленького чёрного экрана. Я прошипела ей в лицо – чувствуя, как глаза наливаются красным, как клыки удлиняются, как голос становится ниже, опаснее: — Я же сказала – не надо никому звонить. Хейзел смотрела на меня. Открывала рот, закрывала, пыталась что-то сказать – но звуки не выходили. Наконец, она выдавила: — Как… как ты… что? Я закатила глаза. А затем одним рывком вцепилась ей в шею. Кровь хлынула в рот – горячая, солёная, живая. Я чувствовала, как она растекается по языку, по горлу, по пищеводу – возвращая мне тепло, силу, ясность. Холод отступал. Дрожь уходила. Осколки в руках перестали болеть – раны начали затягиваться, плоть срасталась. Я насыщалась, крепко держа Хейзел за шею. И в какой-то момент – когда разум начал проясняться – осознание ударило, как пощёчина. Нельзя её убивать. Её дом может стать убежищем. Хотя бы на пару дней – пока я не разберусь, как добраться до Нового Орлеана. Пока не придумаю план. Я насытилась – ровно настолько, чтобы холод отступил, чтобы силы вернулись, но не больше. И резко отпрянула. Хейзел стояла передо мной – бледная, шатающаяся, с пустыми глазами полуобморочного шока. Я схватила её за плечи, заглянула в глаза – глубоко, внушающе, властно. — Ты будешь молчать и делать всё, что я скажу, — произнесла я медленно, чеканя каждое слово. — Поняла? Она кивнула. Как кукла. Как марионетка. Но я видела – в глубине её глаз всё ещё теплился ужас. Настоящий, не подавленный внушением. Не доведённый до конца. Мне было всё равно. Я отпустила её. — Я найду одежду, — сказала я. — А ты скажи мне – где я? Хейзел посмотрела на меня. Её губы дрожали, когда она выдавила: — В… Вирджинии. Город Мак-Кинли. Я невольно открыла рот от удивления. — Вирджиния? — переспросила я. — Чёрт… Я усадила Хейзел на диван. Она села – ровно, прямо, сложив руки на коленях – и застыла. Я не знала, сколько продлится внушение, но надеялась, что хотя бы на несколько часов. Я была ещё слишком слаба, чтобы внушение действовало как надо. Сама направилась наверх – искать чистую одежду и помыться. Из моих рук всё ещё торчали осколки. Разбитое стекло, застрявшее под кожей, горело глухой, пульсирующей болью. Нужно было избавиться от них как можно скорее. Я лихорадочно заходила во все комнаты – одну за другой – пока не нашла пустую спальню. Стены увешаны плакатами. Постеры каких-то фильмов – я не узнала ни одного. На полке – книги с яркими, неестественно глянцевыми обложками. На письменном столе – ноутбук. Тонкий. Светящийся. Хейзел ведь сказала, что живёт одна? Но времени разбираться с этим не было. Мне просто нужна была чистая одежда, желательно не шестидесяти пятилетней женщины. Я открыла шкаф. Стала быстро перебирать вещи – надеясь найти что-то более-менее подходящее. Мой выбор остановился на чёрной облегающей кофте, синих широких джинсах и каких-то чёрных ботинках. Хотя бы что-то. Схватив вещи, я пошла в душ. Как же давно я не была в нормальной ванной. Не в душевой с ржавой водой и облупившейся плиткой. Не в кабинке, где вода едва текла, и та была ледяной. А в настоящей – с горячей водой, нормальным напором, с мылом, пахнущим цветами. Я быстро скинула одежду. Скомкала её в одну тряпку и бросила в угол – подальше, чтобы не видеть. Не вспоминать. Включила воду. Тёплые капли упали на лицо – на щёки, на лоб, на закрытые глаза. Они смывали остатки крови, грязи, двадцати лет боли. Я стояла так долго – пока вода не начала остывать. Потом аккуратно вытащила осколки из ладоней – один за другим, сжимая зубы, чтобы не закричать. Бросила их в угол душа, некоторые осколки разбивались на ещё более мелкие, я старалась снова не наступить на них. Завернулась в полотенце – мягкое, пушистое, пахнущее стиральным порошком и чем-то… домашним. И спустилась вниз. Хейзел всё так же сидела на диване – ровно, неподвижно. — У тебя есть машина? — спросила я. Хейзел помотала головой. — Нет… я никуда не хожу. Я склонила голову в сторону. — А чья тогда комната на втором этаже? Хейзел посмотрела на меня – медленно, будто с трудом выныривая из внушения. — Это моей внучки Лили, — сказала она. — Она приезжает на каникулы. Я кивнула. Развернулась и ушла одеваться. Зайдя в комнату Лили, я села за письменный стол, открыла ноутбук, кое-как нашла кнопку включения, а затем тупо уставилась на него. Его вид меня, мягко говоря, удивил. Тонкий. Почти невесомый. С ярким, чётким экраном, на котором светилась заставка – фотография какой-то девушки с растрёпанными цветными волосами и яркой улыбкой. Я почувствовала себя глупо. На что я надеялась? Технологии ушли далеко вперёд – по сравнению с 2000 годом, когда компьютеры только-только входили в дома обычных людей. Я ничего в этом не понимала. Я схватила ноутбук и спустилась вниз. Поставила его перед Хейзел. — Купи мне билет в Новый Орлеан, — сказала я твёрдым голосом. Хейзел посмотрела на меня – уже почти осмысленно. — Хорошо, — сказала она. — У тебя есть паспорт? Я выдохнула – резко, раздражённо. Да твою же мать. Как всё сложно. Мне уже проще самой доехать до аэропорта и внушить кому-нибудь, чтобы меня просто посадили в самолёт, чем сейчас ещё бегать и делать документы, в которых было мало смысла. — Да боже мой! — воскликнула я, всплеснув руками. Хейзел смотрела молча, не понимая причину моего приступа гнева. Значит, здесь нет смысла оставаться надолго. Августинцы могут начать ходить по ближайшим городам – искать меня, прочёсывать дома. Я была уверенна, что они придут за мной, если я не убегу отсюда. Надо срочно выдвигаться. Хотя бы куда-нибудь. Я схватила Хейзел за плечи, поднимая с дивана. — Ты забудешь, что я была в твоём доме, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Сегодня ты весь день провела у телевизора. Поняла? Она кивнула. Я быстро схватила какую-то куртку с вешалки в прихожей – пуховик, короткий, тёмно-синий – и выбежала из дома. Оделась на ходу – застёгивая молнию, натягивая капюшон. Морозный воздух ударил в лицо, заставляя меня невольно зажмуриться. Я стояла на крыльце, вдыхая полной грудью – холодную, чистую, свободную ночь. Смотрела на пустую улицу, которая теперь обещала мне много нового и интересного. Надеюсь. Я вышла на пешеходную дорогу и просто пошла вперёд. Ветви деревьев скрипели под тяжестью снега. Где-то далеко лаяла собака – одиноко, надрывно. Луна висела низко, большая, жёлтая, почти оранжевая. Нужно было найти машину. Или кого-то, кто довезёт меня до аэропорта. Или карту – чтобы понять, в какую сторону идти. Нужно было найти Кола. Он остался там – с ними. Ради меня. Но сначала нужно найти кого-то из его семьи. Я сделала ещё один шаг вперёд – по хрустящему снегу, мимо спящих домов, мимо заборов, мимо деревьев. В никуда. В надежду. В новую жизнь. Я найду его. Я обещала себе – тогда, лёжа на снегу, под луной, в ночи, которая стала моей первой ночью свободы. Он сказал: «Ты должна повторить этот поцелуй, когда мы выберемся отсюда». Я повторю. Обязательно. Даже если придётся пройти сквозь ад ещё раз. Теперь я была свободна и готова биться до конца.