Забудь, как тебя зовут

Днём ранее. Кол. Я бегу по коридору, не видя дороги перед собой. Всё смешалось в одно размытое пятно — стены, двери, лица, которые мелькают мимо, как тени. Крики. Звон разбитого стекла. Топот десятков ног. Всё смешалось в одну какофонию звуков, которая давила на голову, раскалывала череп изнутри, заставляла зубы скрежетать. Забежав куда-то на второй этаж, я увидел её. Алиса. Над ней нависал один из работников этой богадельни — здоровенный амбал, который прижимал её собственным телом к полу. Алиса лежала и почти не двигалась. Я видел, как он что-то вводит ей в шею — шприц, полный вербены, блеснул в тусклом свете коридора. Урод, блять. В один миг я оказался около него. Не помнил, как бежал. Не помнил, как сократил расстояние. Просто — хватка, рывок, и я уже держу его за шею, сжимая пальцы так сильно, что хрящи хрустят. С силой откинул его в сторону. Он пролетел несколько метров, ударился головой о стену и сполз по ней, оставляя грязный кровавый след. Алиса лежала на полу. Она явно плохо понимала, что происходит — глаза мутные, дыхание прерывистое, тело обмякло. Вербена делала своё дело. Я поднял её на ноги. Держал за талию — крепко, чтобы она не упала. Алиса висела на моих руках, как кукла. — Цела? — спросил я. Она слабо кивнула. И этого было достаточно. Мои пальцы сильнее сомкнулись вокруг её талии, прижимая её как можно ближе к себе. Я чувствовал, как она дрожит — от холода, от страха, от вербены. Чувствовал, как её сердце бьётся — быстро, неровно, испуганно. Ярость внутри закипала. Такая первобытная, необузданная, что я кожей чувствовал, как закипаю. Кровь стучала в висках. Клыки удлинились. Глаза, должно быть, горели красным — ярко, ослепительно, опасно. Я обернулся к Давиду. Этот мудила стоял в нескольких метрах — спокойный, невозмутимый, с лёгкой улыбкой на тонких губах. Будто ничего не случилось. Будто мы разыгрывали какой-то фарс специально для него. Я прошипел: — Вы уже достаточно наигрались нами. Тебе не кажется? Давид поправил очки. Медленно, с чувством собственного достоинства. Его голубые глаза смотрели на меня с тем самым выражением — будто он заведомо выиграл, будто исход был предрешён ещё до того, как мы начали. — Поверь мне, Кол, — сказал он, растягивая губы в улыбке, — шоу только начинается. Я почувствовал, как губы растягивает улыбка. Я слишком хорошо знал это состояние. Это была улыбка хищника. Та самая, что после превратит меня в того, кем меня все всегда считали. Неуравновешенным маньяком. Безжалостным убийцей. Тем, кто не остановится ни перед чем. Глаза горели красным, я был готов разорвать Давида прямо сейчас. — В этом ты прав, — сказал я. Я быстро посмотрел по сторонам. Оценил обстановку. Коридор — длинный, узкий, с высокими окнами по левой стороне. Работники в чёрных костюмах — их становилось всё больше, они стекались со всех сторон, как тараканы на свет. Выходы были перекрыты. Но окна. Окна были свободны. Я понял, что единственный вариант вытащить Алису отсюда — кинуть её в окно. Да, ей будет больно. Да, она упадёт в снег, порежется об осколки, потеряет сознание. Но так я выиграю для неё время. Так она сможет убежать как можно дальше, пока они будут заняты мной. Я посмотрел на неё — бледную, дрожащую, такую хрупкую, несмотря на всю её силу. Она не заслужила столько боли. Не заслужила того, через что прошла. Я не знал её историю до конца, но знал достаточно, чтобы понимать: эта девушка заслуживает шанса стать свободной. Быстро поцеловал её в висок. Губы коснулись холодной, влажной кожи. — Продержись ещё немного, малышка. Придётся снова сделать тебе больно. Она смотрела на меня мутными глазами, не понимая. — Что..? Я резко развернул Алису к окну. Крепко схватил — одной рукой за талию, другой за плечо. Почувствовал, как она вздрогнула от неожиданности, как её сердце пропустило удар. И в следующее мгновение… швырнул её в окно. Стекло разбилось с оглушительным звоном. Я слышал, как она закричала — коротко, отчаянно. Как осколки посыпались на снег. Как тело — хрупкое, почти невесомое — упало в сугроб и затихло. Всё это сейчас не имело значения. Главное, она свободна. Я развернулся к работникам Августина. Раскинул руки в стороны — широко, приглашающе. — Ну что, поиграем? Их становилось всё больше. Они выходили из-за углов, из дверей, из темноты. Десять. Двадцать. Может, больше. У каждого в руках — либо пистолет с деревянными пулями, либо колы, либо шприцы с вербеной. Они перекрывали выходы, окружали меня плотным кольцом. Я кинулся на Давида. Он был моей целью — этот напыщенный кретин в очках, который срезал кожу с Алисы, который смотрел на неё как на кусок мяса, который улыбался, когда она кричала. Но я думал я в этот момент не о нём. Я думал только о том, что внизу лежит Алиса — вся в крови, в осколках на холодном снегу. Пара амбалов встали прямо перед Давидом, закрывая его своими тушами. Я откинул их как тряпичных кукол — одного в стену, второго в пол. Они даже не успели вскрикнуть. Просто упали, как мешки с мукой, больше не вставая. Но кто-то схватил меня сзади. Кто-то сильный — сильнее, чем я ожидал. Руки обхватили мои предплечья, заламывая их так, что я почувствовал, как хрустят кости. Из горла вырвался крик — не от боли, от ярости. — Убрали руки, уроды! Я дёрнулся. Рванулся вперёд, пытаясь освободиться. Но кто-то ещё схватил меня за шею, за плечи, за руки. Их было слишком много. Один из них ввёл мне иглу в шею. Вербена обожгла вены — холодным, жгучим огнём, который разливался по телу, выключая мышцы один за другим. Я брыкался на полу, пока ещё были силы. Дёргался. Рычал. — Нет, блять! Алиса, убегай! Я не знал, слышала ли она меня. Не знал, может быть, её уже схватили работники — те, кто остался внизу, — и увели назад, в подвал. Но я продолжал кричать, пока сознание не начало уплывать. Сознание уходило медленно — как вода из треснувшего кувшина. Образы расплывались, звуки затихали, боль уходила куда-то далеко. Я пытался держаться, цепляться за реальность, но вербена была сильнее. А потом — темнота. — Резкий хлопок разрезал тишину. Меня выдернули из небытия так резко, что в ушах зазвенело. Щека горела — кто-то ударил меня, сильно, с размаху. Голова дёрнулась в сторону, но сознание возвращалось рывками, неохотно. Я резко открыл глаза. И увидел перед собой два лица. Два злых лица. Уэс и Давид стояли надо мной, глядя сверху вниз. Их лица были перекошены — не той спокойной, холодной жестокостью, к которой я уже привык, а настоящей, живой яростью. Меня приковали ремнями к металлическому столу. Руки, ноги, грудь — я не мог пошевелиться. Как банально. Я ухмыльнулся. — Довольно грубо, — сказал я. — Можно было выбрать более приятное приветствие. Второй хлопок — по другой щеке. Голова дёрнулась в сторону. Кровь выступила на губе — солёная, тёплая. Но боли я почти не чувствовал. Только злость. Только кипящую, первобытную ярость, которая требовала выхода. Желательно, на кого-то из этих двоих. Уэс смотрел на меня глазами, полными ярости. Его идеально уложенные волосы растрёпанны, халат был помятым. Вены на лбу вздулись, лицо покраснело — я никогда не видел его таким. — Где она?! — рявкнул он. Я пожал плечами, насколько позволяли ремни. Отвечаю ровным, почти скучающим голосом: — Не знаю. Что, твои псы не справились? Давид схватил меня за волосы — больно, с рывком, запрокидывая голову назад так, что шея хрустнула. Его лицо оказывается в сантиметре от моего, и я чувствую запах его одеколона — приторный, тошнотворный. — Ты ведь знаешь, куда она ушла, — шипит он. — Говори! Я поднял голову — насколько позволяли ремни. Наши лица почти соприкасались. Я чувствовал его дыхание — кислое, с запахом кофе и табака. — Даже если бы знал, — сказал я спокойно, — не сказал бы. В плече резко стало больно. Челюсть сомкнулась — я почувствовал, как зубы впились в язык, как кровь заполнила рот. Но я не издал ни звука. Давид всадил мне кол в плечо. Деревянный, острый, он вошёл в мышцу легко, как нож в масло. Боль была такой, что перед глазами поплыли красные круги, но я заставил себя молчать. Уэс отошёл к столу, где лежали скальпели, зажимы, пилы — вся та ерунда, с помощью которой он пытал Алису годами. И то, чем теперь он будет пытать меня. Я смотрел на него и думал только об одном. Где она сейчас? Всё ли с ней хорошо? Учитывая, что сейчас зима, а она вылетела в окно в тонкой кофте и штанах… Я надеялся, что она хотя бы смогла добежать до леса. Или до домов. Или куда-то, где её не будут искать. Давид ходил вокруг стола — как тигр вокруг добычи. Медленно, размеренно, не отводя от меня взгляда. Меня забавляли их лица. Злые. Напыщенные. Такие серьёзные, будто от моего ответа зависело спасение мира. А не просто возвращение одной беглянки, которую они считали своей собственностью. Да и плевать. Я забрал их самую любимую игрушку. И я понимал — они не оставят это просто так. Я положил голову на стол. Уставился в потолок — белый, с трещинами, с пятнами крови, которые не отмывались годами. — Долго ещё? — спросил я. — Вы начинаете меня утомлять. Уэс не обернулся. — Не переживай, 21045, — сказал он спокойно, ровно, будто не кричал минуту назад, — мы только начали. Он обернулся ко мне с большим скальпелем в руках. Лезвие блестело в ярком свете операционной лампы — холодное, острое, опасное. — Не знаю, говорила ли Алиса тебе, — сказал он, — но за попытки побега мы наказываем особенно жестко. Я усмехнулся. — Меня нельзя убить, — сказал я. — И ты это знаешь, мудила. И ты должен знать: я сильнее обычного вампира, так что твои пытки со мной так просто не пройдут. Уэс подошёл к столу. Наклонился надо мной. Его глаза были холодными — такими холодными, что у меня по коже побежали мурашки. Почти. — Знаю, — сказал он. — Поэтому мы ещё очень долго побеседуем. Нам уже некуда торопиться, да, 21045? Из моей груди вырвался смешок. — И что ты будешь делать? Пытать меня, пока я не скажу тебе то, что ты так хочешь услышать? Давид скрестил руки на груди. Отошёл к шкафам, прислонился к одному из них спиной. — Чувствую, мистер Максфилд, — сказал он, — он ещё доставит нам проблем. Уэс прислонил скальпель к моей руке — к предплечью, к тому месту, где кожа была тонкой и почти прозрачной. Нажал. Лезвие вошло в плоть легко — слишком легко, будто я был не живым существом, а куском мяса. Кровь потекла по руке, стекая на стол, собираясь в маленькие лужицы. Я стиснул зубы. Из горла вырвался сдавленный стон — не от боли, а от унижения. — Уёбок… — прошипел я. — Чем ты лучше меня? Уэс продолжал резать — медленно, методично, как делал всё в своей жизни. Он не смотрел мне в лицо. Только на руку — на рассечённую плоть, на текущую кровь, на то, что оставалось от моей кожи. — Просто скажи мне, где она, — сказал он. Я молчал. Потому что я правда не знал, где сейчас Алиса. И даже если бы знал — не сказал бы. Пусть хоть в голову ко мне залезут, там всё равно нет ничего из того, что их интересует. Только пустота. Только ярость. Только желание вырваться и перебить их всех. Скальпель входил в мою плоть снова и снова. И снова. И снова. Пока мои руки не стали похожи на кровавое месиво — полоски кожи, обнажённые мышцы, белые кости, которые блестели в свете лампы. Я молчал. Я просто смотрел в потолок. Считал трещины — одну за другой, одну за другой, пытаясь отвлечься от боли, от запаха собственной крови, от голосов, которые требовали ответа. Но это не заканчивалось. Уэс и Давид заканчивали одну пытку, начинали другую. Кол в плечо. Вербена в вену. Скальпель — снова, снова, снова. По кругу. Пока болевые ощущения не достигли пика. Пока я не заорал на всю операционную. — Да не знаю я, где она, блять! — закричал я, срывая голос, дёргаясь в ремнях, выплёвывая кровь на белый халат Уэса. — Можешь хоть по частям меня разобрать, я всё равно не знаю! Уэс резко убрал от меня руки. Скальпель звякнул о металлический поднос. — Хорошо, — сказал он. — Продолжим завтра. Когда ты захочешь говорить. Он грубо схватил меня за волосы. Дёрнул вверх — так, что шея хрустнула. Прошипел на ухо — горячо, ядовито, почти нежно: — Ты же понимаешь, что мы всё равно найдём её. И вернём туда, где ей самое место. Я улыбнулся. Кровавой улыбкой — разбитые губы, окровавленные зубы, безумный блеск в глазах. — Попробуй, — сказал я. — Мудила. Уэс отпустил меня, моя голова упала на металлический стол. Потом он резко достал рацию. Рявкнул в неё: — Отведите 21045 в камеру! Давид, стоявший у шкафов, повернулся к нему. — Мистер Максфилд, — сказал он, — ребята уже вернулись с поисковых работ. Они прочесали весь лес, но Алисы там нет. Только кровавые следы. Уэс провёл рукой по лицу — устало, тяжело, будто ему самому уже надоело это. — Значит, пусть едут в ближайшие города, — сказал он. — И ищут её там. Она не могла далеко уйти! Давид кивнул и вылетел из операционной. Уэс отошёл к своему столу. Облокотился на него руками, опустил голову. Его плечи тяжело поднимались и опускались — я видел, как он дышит, как пытается успокоиться. Почему Алиса была так важна для них? Не думаю, что дело было только в том, сколько времени она провела здесь. Он мог найти другую. Такую же сильную, такую же живучую. Либо отыгрываться на мне. Но нет — ему была нужна именно она. Я был уверен, что в этом было что-то, чего я не знал. Дверь резко распахнулась. Двое амбалов вошли в операционную — грузные, с лицами, на которых не читалось ничего. Они развязали ремни — грубо, небрежно, — а потом связали меня верёвкой, пропитанной вербеной. Она обожгла запястья, когда я попытался дёрнуться. Меня повели в камеру. — Уже сидя на кровати, я смотрел на пустую половину камеры. Решётка разделяла нас раньше. Теперь она разделяла меня и пустоту. Там, где была Алиса, теперь была лишь пустая кровать с небрежно уложенной простыней и следы крови на полу, которые никто не станет убирать. Я смотрел и думал. Одни и те же вопросы роились в голове, но ответа на них не было и пока что не будет. Где она? Что с ней сейчас? Сможет ли она найти Элайджу? Или Ребекку? Или хотя бы кого-то, кто поможет? Сможет ли она вытащить меня отсюда? Я не знал ответов. Я не знал ничего. Знал только то, что она жива. Она должна быть жива. Знал только то, что она свободна. Меня хотя бы успокаивало, что я сделал для неё то, что обещал — пусть даже ценой собственной свободы. Я откинулся спиной к холодной стене. Закрыл глаза. Тишина давила на уши — такая плотная, что, кажется, можно порезаться. Перед глазами стояло её лицо — испуганное, растерянное, но живое. Её губы. Её поцелуй сквозь решётку, который стоил всех пыток этого мира. «Ты обязана повторить это, когда мы выберемся отсюда», — сказал я тогда. Она поцеловала меня в ответ. И я хотел верить — верить как никогда в своей тысячелетней жизни, — что однажды она вернётся. Что однажды мы повторим этот поцелуй. Не сквозь решётку. А на свободе. Я не знаю, когда я выйду отсюда. Первородный, неприкасаемый, неубиваемый вампир — а сейчас я сижу в клетке, израненный, загнанный зверь, и жду. Жду её. Она придёт, я знаю это. Потому что я бы тоже пришёл.