Забудь, как тебя зовут

Ночь становилась темнее. Морозный воздух задувал куда-то в горло, от чего я сжималась, пытаясь закутаться в куртку ещё глубже. Воротник, пахнущий чужим парфюмом и чем-то ещё — тем, что я не могла определить, — натирал щёку, но я не обращала внимания. Пальцы закоченели — даже не верилось, что когда-то они ломали кости, вырывали сердца, сжимали скальпели, украденные из операционной. Как же тело отвыкло от свежего воздуха. Мне казалось, будто он наполняет меня настолько сильно, что я задохнусь — слишком много кислорода, слишком много пространства, слишком много свободы. Каждый вдох был острым, холодным, почти болезненным — но сладким. Сладким после двадцати лет бетонной пыли и запаха крови. Я шла где-то вдоль дороги, по бокам которой стоял лес — чёрный, густой, молчаливый. Деревья стояли как стражи, укутанные в белые шубы. Указатель, мелькнувший на обочине, сообщил, что я уже покинула пределы Мак-Кинли. Но легче не становилось. Я до сих пор не понимала, где нахожусь, и это было настоящей проблемой. Я совершенно не ориентировалась в пространстве — ни по звёздам, которые было не видно из-за туч, ни по дорожным знакам, которые ни о чём мне не говорили. Вокруг — ни души. Ни машин. Ни огней вдалеке. Ничего. Только я. Дорога. Лес. И луна — огромная, жёлтая, почти оранжевая, которая освещала мой путь в никуда. Я шла. Долго. Может, час. Может, два. Время потеряло значение — как, впрочем, и всё остальное. Ноги двигались сами, почти без участия сознания. Внутри — пустота. Только холод. Только усталость. И мысль, которая билась где-то на задворках: «Надо спасти Кола. Надо найти его родных. Надо успеть». Когда руки уже начали леденеть, когда пальцы перестали сгибаться, а снег, налипший на ботинки, превратился в тяжёлые комья льда — я увидела вдали два огня. Они приближались. Медленно, но неумолимо. Сначала две маленькие точки, которые потом стали больше. Фары. Машина. Это мой шанс уехать отсюда. Я вышла на середину дороги. Встала прямо под светом луны — так, чтобы водитель не мог не заметить меня. Руки опущены. Лицо спокойное. Внутри — холодная, расчётливая решимость, которую я научилась включать по щелчку. Визг тормозов разрезал тишину ночи — резкий, пронзительный, неестественно громкий среди этой снежной тишины. Машина остановилась в нескольких сантиметрах от моих коленей — я даже не моргнула. Я лишь чувствовала запах бензина и тепло от горячего металла. Из машины выскочил мужчина. Кричал, размахивая руками, расплёскивая ярость и страх: — Ты что, больная?! Что ты творишь?! Я не ответила. Я лишь ухмыльнулась. Оказалась около него в секунду — быстрее, чем он успел закрыть рот. Схватила за затылок — грубо, но крепко. Прижала его к себе так близко, что чувствовала, как бешено бьётся его сердце. Заглянула в глаза — глубоко, пристально, властно. Вложила в голос всю силу внушения, на какую была способна: — Ты отдашь мне свою машину. И забудешь об этом. Мужчина замолчал. Его лицо расслабилось — веки отяжелели, челюсть обмякла. Он слабо кивнул — механически, будто я дёргала за ниточки, привязанные к нему. Он смотрел на меня стеклянными, пустыми глазами. Я растянула губы в улыбке. Клыки удлинились. Глаза налились красным — я видела своё отражение в его расширенных зрачках. Один рывок — и я уже припала губами к его шее. Кровь хлынула в рот — горячая, солёная, живая. Тёплая волна разлилась по пищеводу, по желудку, по каждой клетке тела. Голод, который сжирал меня изнутри двадцать лет, начал наконец понемногу утихать. Столько лет голода дали о себе знать… Я была будто дикий зверь, которого выпустили на волю. Зверь, который не знал пощады. Который не умел останавливаться. Так я себя и ощущала — свободной, опасной, голодной. Я держала мужчину так крепко, что чувствовала, как трещит его куртка под моими пальцами. Я пила — жадно, глубоко, не в силах остановиться. Пока его сердце не замедлилось. Пока его тело не обмякло в моих руках. Пока я не почувствовала, как сознание покидает его, как пустота заполняет то место, где только что была жизнь. Блять. Нет. Я не хотела его убивать. Твою мать… Я резко отпустила его. Он упал рядом с водительской дверью — глухо, тяжело, как мешок с костями. Глаза смотрели в небо — пустые, мёртвые, они смотрели в чёрное небо, усыпанное звёздами. — Чёрт… — прошептала я себе под нос. В голове сразу пронеслась мысль: он не виноват. Просто оказался не в том месте и не в то время. Как и все мы. Но мне нужно набираться сил. Я не могу позволить себе роскошь морали. Не сейчас. Не после всего, через что я прошла. Я закрыла дверь машины — мягко, чтобы не хлопать. Закинула мужчину на плечо — тело было тяжёлым, безжизненным, но я справилась. Убежала в лес, подальше от дороги. Бросила его под большим дубом, присыпала снегом — так, чтобы не было видно с трассы. Сейчас нет времени избавляться от него. Надеюсь, его найдут. Завтра. Или послезавтра. Или когда это уже не будет иметь значения. Я села в машину. Внутри было тепло. Даже жарко после нескольких часов на морозе. Кожаные сиденья, пахнущие табаком и дешёвым одеколоном. Руль — идеально отполированный, скользкий под пальцами. Я быстро огляделась. На пассажирском сиденье лежал какой-то пакет с продуктами — хлеб, фрукты, большая бутылка воды. Я взяла бутылку и сделала несколько жадных глотков. После я осмотрела приборную панель — она горела синим, мигала, подмигивала. Большой экран в центре — чёрный, безжизненный. Рычаг коробки передач. Педали. Всё на своих местах — почти как двадцать лет назад. Я завела двигатель. Развернулась. И поехала в ту сторону, откуда мужчина приехал. Сначала получалось плохо. Рывками. Со скрипом. Машина виляла, я то нажимала на газ слишком сильно, то слишком слабо. Несколько раз я вылетела на встречную полосу — хорошо, что на дороге никого не было. Но спустя пару десятков минут руки вспомнили — как держать руль, как переключать передачи, как чувствовать дорогу. Через время я остановилась на обочине. Нужно было разобраться, куда ехать. Пыталась открыть бардачок — но он был заперт. Замок маленький, металлический, встроенный прямо в пластик. Я потянула сильнее — бесполезно. Тогда я стала осматривать машину в поисках хоть чего-нибудь. Документов, карты, телефона — того, что могло бы помочь мне сориентироваться в этом новом мире. И тут я посмотрела прямо перед собой. Большой экран смотрел на меня. Я уставилась на него. Тёмный, гладкий, без единой кнопки. Как он включается? Куда нажимать? Всё вокруг слишком сильно изменилось за эти годы. Когда меня похитили, люди с трудом пользовались мобильными телефонами — большими, тяжёлыми, с крошечными экранами. Интернет был роскошью. Навигация — бумажными картами, которые вечно рвались на сгибе. А теперь — это. Я протянула палец. Коснулась экрана. Он засветился. Я отпрянула — дёрнулась так резко, что ударилась затылком о подголовник. На экране появились иконки — разноцветные, яркие, непонятные. Я осторожно — будто экран мог укусить — протянула руку снова. Ткнула пальцем в первую попавшуюся иконку. На карту. По всей машине раздался женский голос — спокойный, механический, издевательски-вежливый: — Хотите построить маршрут? Я подняла брови. Что? Как это — голос из динамиков? Откуда она взялась? Я не звала её. — Хотите построить маршрут? — повторил голос Голос был приятным — спокойным, вежливым, почти живым. Но от него мне стало не по себе. Я подняла брови, не понимая, что делать дальше. Меня и так шокировало, что я просто нажала пальцем на экран и что-то случилось. А теперь эта дура из динамиков спрашивала меня о том, чего я хочу. — Чтобы построить маршрут, — сказал голос, — введите адрес в поисковой строке. Я прошипела в темноту: — Не издевайся надо мной. Но делать было нечего. Я начала тыкать пальцем в иконки, пока передо мной не появилась клавиатура. Белая, с большими буквами. Я стала нажимать на буквы — медленно, неуверенно, боясь сломать что-то одним неверным движением. Н-о-в-ы-й. Пробел. О-р-л-е-а-н. Экран подхватывал мои нажатия, добавлял слова сам, додумывал за меня. Голос заговорил снова: — По времени маршрут составляет одиннадцать часов тридцать семь минут. Расстояние — восемьсот четырнадцать километров. Я зашипела — от усталости, от напряжения, от этого бездушного механического голоса, который говорил такие большие цифры так спокойно. — Хорошо, — сказала я. — Только поехали уже! Словно издеваясь, голос произнёс: — Маршрут построен. Начинайте движение. Я фыркнула. Но нажала на педаль газа. Машина тронулась. Ну что же. Скоро я буду в Новом Орлеане. Искать родственников Кола — надеясь, что случайно не найду того самого брата, который сдал его в Августин. Мне нужен Элайджа. Или Ребекка. Кто-то, кто поможет. Машина мчалась в ночи — по пустым дорогам, по заснеженным полям, через маленькие города, которые спали в своих деревянных домах, не зная, что в двух шагах от них существует место под названием Августин. Я оставляла позади тот ад, в котором провела два десятилетия. И оставляла позади того, кто сделал для меня больше, чем кто бы то ни было за всю мою очень долгую жизнь. Кол. Я найду тебя. Обещаю. — Меня выдергивают из сна резким ударом по лицу. Да они, блять, издеваются. Я открываю глаза. Передо мной — Давид. Стоит, смотрит сверху вниз, на его губах — лёгкая, почти довольная улыбка. Будто он пришёл не пытать меня, а получать удовольствие от процесса. Хотя, я думаю, что в его голове эти понятия стоят рядом. Я прошипел, не разжимая зубов: — Ещё раз сделаешь это — я тебе глотку вырву. Давид схватил меня за руку — грубо, больно, заставляя подняться с кровати. Ещё не до конца зажившие предплечья неприятно заныли — тупой, пульсирующей болью, которая отдавалась в плечах, в шее, в самом центре черепа. — Пойдём, 21045, — сказал он. — Пора продолжить то, на чём мы остановились. Я огляделся. В маленьком зарешеченном окне камеры было темно — значит, сейчас глубокая ночь. В камере тихо — только моё дыхание, шорох одежды, да редкие шаги в коридоре. Я выдернул руку. — Я никуда не пойду с тобой, уёбок. Давид закатил глаза — устало, с таким видом, будто я был капризным ребёнком, а он — замученным родителем. — Тогда я заставлю тебя пойти со мной, — сказал он. Наклонился ко мне — близко, так, что я чувствовал запах его одеколона, сладкий, приторный, тошнотворный. — Ты ещё не понял, как тут всё устроено? Я усмехнулся. Усмешка вышла злой, хищной. — Я давно всё понял. Но теперь здесь нет Алисы, которая сдерживала меня от того, чтобы не перебить вас всех. Давид засунул руку в карман белого халата. Достал пучок вербены — зелёные листья, свежие, ещё влажные. И одним рывком пихнул их мне в рот. Горечь. Вербена обожгла горло — холодным, жгучим огнём, который разливался по пищеводу, по лёгким, по каждой клетке. Я чувствовал, как горят лёгкие, как язык немеет, как горло сжимается в спазме. Давид шипел мне в лицо — тихо, почти с нежностью: — Как же ты меня уже достал своими разговорами, ты бы знал. Глаза закатились — мир поплыл, потерял чёткость. Но я оставался в сознании. Держался — из последних сил, из чистой, первобытной злобы. Я откинул руку Давида от себя. Схватил вербену — пальцы горели, кожа плавилась, покрываясь волдырями, но я держал. Вытащил её изо рта. Комок зелёных листьев, пропитанных слюной и кровью, упал на пол. Я громко откашлялся — горло саднило, в груди жгло. Ярость охватила меня целиком. Она была холодной и горячей одновременно — как лёд и пламя. Она заполняла каждую клетку — горячая, первобытная, необузданная. Животная, та самая, которая превращает человека в зверя, а зверя — в чудовище. Я начал тяжело дышать. Чувствовал, как глаза наливаются красным — ярким, ослепительным. Как клыки удлиняются, впиваясь в нижнюю губу. Как пальцы сжимаются в кулаки — до хруста, до крови. Одним рывком я схватил Давида за халат. Прижал его к холодной стене камеры — так, что его очки съехали набок, а из горла вырвался короткий смешок. — Ты ведь понимаешь, — прошипел я, — что сейчас мне ничего не мешает вырвать тебе сердце и запихать туда, откуда у тебя ноги растут? Давид усмехнулся. Он усмехнулся — глядя мне в глаза, чувствуя, как мои пальцы сжимают его горло, как воздух перестаёт поступать в лёгкие. — Слишком предсказуемо, 21045, — выдавил он. Его рука поднялась надо мной. Я увидел иглу — тонкую, блестящую, полную прозрачной жидкости. Вербена. Он ввёл её мне в шею — быстро, профессионально, будто делал это тысячи раз. Он вводил её медленно — с наслаждением, почти ласково поглаживая поршень шприца. Я почувствовал, как холод разливается по венам, как тело становится чужим, не моим. — Скоро ты перестанешь быть таким сильным, — приговаривал Давид, почти ласково, почти мечтательно. — Уэс хотел сделать из тебя машину для убийств. Но у меня другие планы на тебя, Кол Майклсон. Сознание покидало меня рывками. То отключалось — проваливаясь в чёрную, пустую темноту. То возвращалось — рывками, вспышками, обрывками. Я видел мигающие лампы над головой. Чувствовал, как меня везут по коридорам — каталка громыхала колёсами по неровному бетонному полу, натыкалась на стыки, подпрыгивала на трещинах. Я видел лишь мигающие лампы над головой — белые, жёлтые, иногда красные. Слышал голоса — сдавленные, равнодушные, будто речь шла о расходном материале, а не о живом существе. Что задумал этот урод? Чего он хочет от меня? Я снова провалился в сон — или в забытие, или в темноту, которая была и тем, и другим, и чем-то средним. Когда я открыл глаза, увидел только яркий свет — лампу, направленную прямо в лицо. Операционная. Белые стены. Белый потолок. Запах крови, спирта и чего-то сладковатого — знакомый, до тошноты привычный запах. Голос Давида раздался из темноты — откуда-то из глубины комнаты. — Назови своё имя. Я прошипел — зло, с ненавистью: — Пошёл ты, мудила. Давид подошёл ко мне. Резко ударил ладонью по щеке — так сильно, что голова дёрнулась в сторону, а на губе выступила кровь. — Отвечай на вопросы! — рявкнул он. Я молчал. Сжимал челюсть — так сильно, что зубы скрипели. Кровь выступила на языке, но я не чувствовал её. Только смотрел на Давида глазами, полными первобытной, животной ярости — той, которая не угасает даже под действием вербены, даже после сотни пыток. Давид наклонился ко мне. Наши лица почти соприкасались. Я чувствовал его дыхание — горячее, чужое. — Назови, — процедил он сквозь зубы. — Своё. Имя. Я выплюнул слова, будто мне было мерзко держать их во рту: — Кол Майклсон. Давид едва заметно кивнул. Сделал шаг назад. — Как ты попал сюда? Я не хотел отвечать на его тупые вопросы. Не хотел играть в эту игру — где он — мучитель, а я — жертва. Не хотел давать ему даже этого. Но Давид решил всё за меня. Он резко воткнул скальпель мне в ногу — в бедро, глубоко, почти до кости. Боль вспыхнула — яркая, острая, невыносимая. — Уёбок… — прошипел я, сжимая зубы. Давид кричал мне в лицо — срывая голос, расплёвывая слюну: — Отвечай на вопросы, 21045! Я закрыл глаза. И ровным тоном — тихим, почти спокойным — ответил: — Откуда я знаю? Вы меня привезли сюда. Давид вытащил скальпель из моей ноги. Нога дёрнулась сама собой — сухожилия сократились, мышцы свело судорогой. Кровь потекла по бедру, заливая стол. Он поднёс к моим губам пипетку — с каплей крови. Одна жалкая капля. Кровь лишь смочила губы — солёная, тёплая, недостаточная. Оставила после себя горькую жажду и желание получить ещё. Ещё одну каплю. Ещё одну. Ещё одну. Она была тёплой, почти горячей — но её было так мало, что я чувствовал себя ещё более голодным, чем раньше. Давид убрал пипетку. Наклонился ко мне. — Что ты сделал? — спросил он. Я усмехнулся. — Проще сказать, чего я не сделал, — сказал я. Ответ его не устроил. Давид полоснул скальпелем по моей руке — быстрым, резким движением, оставляя глубокую, кровоточащую рану. — Неправильно, 21045! — закричал он. Я процедил сквозь зубы — медленно, отчётливо, почти по слогам: — У меня есть имя, мудак. Давид лениво поднял брови — как будто я сказал нечто забавное, нелепое, ничтожное. — Да? — переспросил он. — Ну, скоро ты забудешь, как тебя зовут. Не переживай. Он поправил очки. Улыбнулся. — И ещё, — добавил он. — Скоро ты забудешь, кто такая Алиса. — Я ехала уже несколько часов. Заснеженные дороги Вирджинии остались позади. Чем ближе к Новому Орлеану, тем меньше становилось снега — сначала редкие белые пятна, потом грязное месиво на обочинах, потом просто мокрая, скользкая дорога. Я сняла куртку, закинула её на заднее сиденье. В салоне было тепло — печка работала исправно, и я начала отогреваться. Пальцы обрели чувствительность, нос перестал быть ледяным, дыхание выровнялось. Экран — этот чёртов голос, который никак не замолкал — показывал, что ехать осталось ещё пять часов. Пять часов. Меня это безумно успокаивало. С каждым часом я становлюсь ближе. Ближе к Новому Орлеану. Ближе к ответам. Ближе к спасению Кола. Но был один вопрос, который мучил меня — разъедал изнутри, заставлял пальцы сжимать руль так сильно, что костяшки белели. Как искать кого-то, если ты даже не знаешь, где искать? Я не знала их адреса. Не знала фамилии. Не знала ничего, что могло бы мне помочь. Только имена: Элайджа и Ребекка. Всё. Никаких данных. Никаких зацепок. Я даже не знала, как они выглядят — эти брат и сестра, которые должны были помочь мне спасти Кола. Единственный вариант, который пришёл мне в голову — пытаться найти кого-то, кто подскажет. Выйти на местное вампирское сообщество. Найти того, кто знает Элайджу и Ребекку. Или просто надеяться на своё везение. Слепая, глупая удача, которая никогда не была на моей стороне. Машина мчалась вперёд. Мимо мелькали поля, леса, маленькие города, которые я не запоминала. Мимо — жизнь, которая шла своим чередом, даже не подозревая, что в нескольких сотнях километров отсюда есть подземелье, где кричат вампиры. Я оставляла позади тот ад, в котором провела два десятилетия. Впереди меня ждало что-то новое. Неизвестное. Страшное. Это больше пугало, чем приносило облегчение. Но я продолжала ехать. Потому что останавливаться было нельзя. Потому что там, в Новом Орлеане, меня ждал ответ. Потому что Кол ждал меня. И я не могла его подвести. Не после того, что он сделал для меня. Не после того, как он пожертвовал собой, чтобы я была свободна.