Забудь, как тебя зовут

Давид склонился надо мной со шприцем в руке. Игла блестела в ярком свете операционной лампы, а внутри — тёмно-оранжевая жидкость, густая и тяжёлая, как расплавленный металл, больше похожая на яд, чем на что-то полезное. Я лениво спросил: — Что это? Давид снял колпачок. Его движения были медленными, почти медитативными. Он говорил таким голосом, будто презентовал мне своё лучшее изобретение, будто я должен был аплодировать и благодарить его. Он явно наслаждался моментом, растягивал его, чтобы я прочувствовал каждую секунду. — Это смесь препаратов, — сказал Давид, — которые заставят тебя забыть об Алисе. Он надавил на поршень — пара капель вытекла из иглы, повисла на тонком кончике, блеснула в свете, а после они упали на пол. — Эта смесь будет блокировать формирование долговременной памяти, — продолжил Давид. — Ты знал, что такие эксперименты ставили на животных? Иронично, не находишь? Я лишь холодно усмехнулся. — Ну так и попробовал бы на себе, — сказал я. — Зачем на мне-то? Давид пропустил мою реплику мимо ушей. Подошёл к столу вплотную — я чувствовал запах его одеколона, смешанный с запахом крови и антисептика. Я видел лицо Давида совсем близко, разделённое только ярким светом лампы и моей собственной ненавистью. Давид вставил иглу мне в вену — на сгибе локтя, туда же, куда вкалывал вербену бесчисленное количество раз. И начал нажимать на поршень. Жидкость потекла по вене — медленно, неумолимо, как яд, который уже нельзя остановить. Я чувствовал неприятное жжение — оно начиналось там, где игла касалась кожи, и расползалось по всему телу, по рукам, по груди, по шее, по голове. Это было не похоже на вербену. Вербена выжигала до самого мозга — сотни иголок, тысячи электрических разрядов, боль, от которой хотелось выть. Здесь было иначе. Будто яд — медленный, вязкий, неумолимый — расползался по венам, проникая в самые глубокие уголки сознания. Он не причинял боли. Он причинял что-то другое — то, чему у меня не было названия. Я прошипел, сжимая челюсть: — У тебя ничего не получится, мудила. Давид похлопал меня по плечу — почти по-отечески, почти нежно. Улыбнулся. Улыбка не коснулась глаз. — Посмотрим, 21045, — сказал он. — Посмотрим… Я чувствовал, как мир вокруг начинал угасать, забирая меня во тьму. И я позволил это сделать. Через время я очнулся от того, что меня грубо закинули в камеру. Дверь открылась — я успел заметить ботинки работника, край его серой униформы, блеск наручников в его руках. Но разглядеть ничего не успел — меня просто швырнули внутрь, как мешок с мусором, даже не глядя. Я упал на бок, больно ударившись о бетонный пол. Плечо, локоть, тазобедренный сустав — всё заныло глухой, пульсирующей болью. Вскочил на ноги — сразу, резко, будто не было ни вербены, ни этого их дурацкого препарата. Вцепился в прутья решётки так, что костяшки побелели. — Уроды! — закричал я. Конечно, мне никто не ответит. Конечно, никто меня не услышал. Как всегда. Я сел на кровать. Обхватил голову руками. Пальцы запутались в волосах, сжимали их так сильно, что корни болели. Сжал виски — будто это могло удержать воспоминания, не дать им ускользнуть, раствориться в этом чёртовом оранжевом яде. Как какая-то ерунда в шприце сможет стереть мою память? Как я, по щелчку пальца, должен забыть, как она сидела напротив? Грубила. Смотрела этими своими… голубыми бездонными глазами. В тот момент, когда я гладил её по щеке сквозь решётку. Когда целовал её так, будто это был последний раз. Я так не хотел, чтобы это стало правдой. Я вскочил на ноги. Принял упор лёжа. Физическая нагрузка поможет не думать об этом. Не думать о том, что я могу забыть её. Не думать о том, что моё тело — моя память, моё тысячелетнее упрямство — может сдаться перед каким-то дурацким препаратом в руках человека в белом халате. Я механически отжимался от холодного пола. Чувствовал, как внутри закипает ярость — та самая, первобытная, которая помогала мне выживать тысячу лет. Быстро. Ритмично. Не думая о том, как забиваются мышцы, как затекают руки, как пот начинает заливать глаза. Сначала я тяжело дышал. Потом из горла вырвались какие-то полукрики — больше похожие на рычание, на звериный оскал, на то, что я давно в себе подавил. Я думал об Алисе. Но с каждым толчком от пола… будто что-то менялось. Я пытался сосредоточиться на её образе — тот, который ещё утром был таким ярким в моей памяти. Белая кожа, русые волосы, спадающие по плечам. Голубые глаза — то злые, то испуганные, то уставшие, то — один раз — почти нежные. Но что-то мешало. Образ расплывался. Детали исчезали. Я всё ещё знал, что она существует — но переставал помнить, как она выглядит. Как звучит её голос. Как пахнут её волосы. Я отжался ещё десять раз. Потом ещё двадцать. Потом сбился со счёта. Кофта стала полностью мокрой от пота. Она прилипла к спине, к груди, к рукам — мешала двигаться, но я не останавливался. Потому что если остановлюсь — начну думать. А если начну думать — пойму, что память уходит. И что я… правда забуду её. Она вернётся за мной. Она должна вернуться. Я знаю это. Я вскочил на ноги. Быстро снял с себя кофту — та отлипла от кожи с влажным, противным звуком. Ударил кулаком по стене — с такой силой, что на бетоне остался след от костяшек, выбитая крошка посыпалась на пол. Я думал только об одном имени. Алиса. Алиса. Алиса. Я не могу забыть её. Потому что никакие препараты не могут стереть того, что было между нами. Тех ощущений внутри меня — которые я не чувствовал тысячу лет. Которые я думал, что уже не способен чувствовать. Как бы я ни хотел быть в этом уверен — спустя пару часов в голове явно что-то изменилось. Её образ стал более размытым. Как старая фотография, которую залили водой. Очертания остались, но детали… детали уходили. Воспоминания… стали будто сном, который на утро ты не можешь до конца вспомнить. Я смотрел на свою руку — ту, которой гладил её щёку. И не мог вспомнить, какая она была на ощупь. Холодная? Тёплая? Мокрая от слёз? Меня это злило. Так сильно, что хотелось разбить руки в кровь. Хотелось выть. Хотелось вцепиться кому-то в глотку, лишь бы не думать, что я могу забыть о ней. Не тогда, когда я знал — она должна вернуться ко мне. Не тогда, когда я пожертвовал собой ради неё. Не тогда, когда единственное, что осталось у меня в этой проклятой камере — это надежда. И воспоминания о ней. — Вечерний Новый Орлеан встретил меня яркими огнями. Не такими, какие я помнила — не бледными, тусклыми лампочками конца двадцатого века, а миллионами маленьких огней: неон, светодиоды, гирлянды, которые тянулись от дома к дому, от фонаря к фонарю, от вывески к вывеске. Красивые здания — старые, с коваными балконами и резными ставнями. Французская архитектура, смешанная с южной, расслабленной, почти ленивой. Пальмы… я не видела пальмы двадцать лет. Вокруг было множество людей. Они шли по улицам — смеялись, разговаривали, курили, держались за руки. Жили своей жизнью. Лучшей жизнью, о которой я могла только мечтать, лёжа на холодном бетоне камеры в Августине. Я оставила машину где-то на окраинах города — засунула её между двумя гаражами, чтобы никто не заметил. Ключи положила в карман джинсов, вдруг машина ещё понадобится. Хотя, от кого я скрывалась? Августинцы явно не поедут за мной сюда. Их запал кончится на ближайших городах, когда они поймут, что я с концами сбежала от них. Мысль о них заставила меня испытать такую ненависть и страх, что в ушах зазвенело. Я закрыла глаза. Выдохнула. Дыши, Алиса. Ты далеко. Они никак тебя не достанут. По крайней мере — пока. Я открыла глаза. Передо мной тянулись улицы — будто бесконечные, будто у этого города не было конца. Дома, перекрёстки, светофоры, люди. Я просто пошла вперёд, куда глаза глядят. Погода здесь была куда теплее — градусов десять, не больше, но я даже не чувствовала холода в одной тонкой кофте, которую взяла в доме той женщины. Куртка осталась в машине — не хотелось тащить её с собой. Я смотрела на вывески. Книжные магазины. Кафе. Антикварные лавки. Бары — много баров, на каждом углу, с яркими неоновыми надписями, с музыкой, которая доносилась даже на улицу. Я искала что-то — не знала, что именно. Может быть, вампира. Может быть, ведьму. Может быть, кого угодно, кто мог бы помочь мне найти Элайджу или Ребекку. Через час блужданий по бесконечным улицам я увидела указатель. «Бурбон-стрит». Название что-то шевельнуло в памяти — но не моей собственной. Я слышала его раньше. В разговорах. В новостях. В книгах. Улица, где всегда кипит жизнь, где никогда не стихает музыка, где бары работают круглосуточно. Почти на каждом здании висели яркие вывески — реклама коктейлей, стриптиза, живой музыки. Гул голосов доносился даже снаружи — смех, крики, звон бокалов. Недолго думая, я вошла в один из баров. Громкая музыка и гул голосов накрыли меня сразу — как холодная волна, как удар. Я невольно обхватила себя руками, чувствуя себя неуютно. Все эти звуки будто давили на голову, посылая неприятные спазмы куда-то в мозг. Я протиснулась сквозь людей к барной стойке. Толпа расступалась передо мной — не потому что я была вампиром, не потому что они чувствовали мою силу. Просто я двигалась так, будто знала, куда иду, и никого не замечала. Денег у меня не было. Совсем. Ни цента. Поэтому я решила действовать старым, проверенным способом — внушением. Я подошла к бармену — высокому парню с татуированными руками и усталым лицом, — немного наклонилась к нему, чтобы он лучше видел мои глаза. — Налей мне виски, — сказала я, глядя прямо в зрачки, — и забудь об этом. Он кивнул. Машинально схватил стакан, бутылку. Наполнил почти до краёв — янтарная жидкость плеснула через край, оставляя на деревянной стойке влажное пятно. Протянул мне. Я кивнула в ответ, взяла стакан и села на высокий барный стул. Смотрела в янтарную жидкость — будто там, в глубине, в отражении тусклого света, были ответы на все мои вопросы. Как здесь кого-то найти? Куда бежать? Что делать дальше? Я отпила большой глоток. Поморщилась — виски обжёг горло, прошёл по пищеводу теплом, которое почти сразу сменилось горечью. За столько лет без алкоголя — каждое ощущение было острым, почти болезненным. Будто я пробовала спиртное в первый раз. Я уже хотела осмотреться — поискать глазами того, кто мог бы мне помочь, — как вдруг рядом раздался голос: — Неплохой трюк. Только не советую так больше делать. Я резко обернулась. Внутри всё сжалось — мышцы напряглись, сердце забилось быстрее, клыки почти вышли из десен. Я была готова бежать. Или нападать. В зависимости от того, кем окажется этот голос. Передо мной стоял мужчина. Тёмнокожий. Высокий. С короткой стрижкой и острым, внимательным взглядом. Одет просто — чёрные джинсы, кожаная куртка, на шее — тонкая цепочка, блеснувшая в свете. Он смотрел на меня, чуть сощурив глаза — будто видел насквозь, будто читал меня как открытую книгу. — Чего ты хочешь от меня? — спросила я. Голос прозвучал жёстче, чем я хотела. Мужчина непринуждённо пожал плечами. — Когда в городе появляется новый вампир, — сказал он, — это редко приводит к чему-то хорошему. Я всматривалась в его лицо. Пыталась понять — враг он мне или нет. Взгляд — уверенный, спокойный, ни капли страха. Поза — расслабленная, но небрежная, будто он знал, что я не нападу. Или знал, что справится, если нападу. Всё вокруг будто застыло. Я не слышала музыки, не слышала голосов, не замечала людей, которые толкались локтями у барной стойки. Я видела только этого мужчину. И чувствовала, как он тоже изучает меня. — Я кое-кого ищу, — ответила я твёрдым голосом. — У меня нет цели навредить кому-то. Мужчина сел на соседний стул. Не спрашивая разрешения присоединиться. — Может быть, я смогу тебе помочь, — сказал он. Я удивилась. Слишком легко. Слишком быстро. — С чего такая щедрость? Он наклонился и сказал мне на ухо — тихо, почти нежно: — Просто не хочу лишних проблем для себя. Потом снова посмотрел мне в глаза. Спокойно спросил: — Так кого ты ищешь? Я сузила глаза. Лихорадочно думала — сказать ему или нет? Довериться этому незнакомцу, который появился из ниоткуда, который знал, что я вампир, который говорил так, будто ему было всё равно, кто я и откуда. Я сделала ещё один большой глоток виски. Виски обжёг горло — на этот раз приятно. — С чего мне тебе верить? — спросила я. Мужчина щёлкнул пальцами. Перед ним в ту же секунду оказался бокал с таким же виски, как у меня. Бармен даже не повернулся — просто поставил и отошёл, будто так и надо. Он поднял бокал. — Меня зовут Марсель, — сказал он. — Я, можно сказать, заведую этим городом. Охраняю его безопасность. Я всё ещё сомневалась. — Меня зовут Алиса, — сказала я. — Это всё, что я могу тебе сказать. Марсель усмехнулся. Усмешка вышла лёгкой, почти дружелюбной. — И как тогда тебе помочь, если ты сама не хочешь, чтобы тебе помогали? Я пожала плечами. — Не привыкла доверять незнакомцам. В эту же секунду в голове пронеслась мысль: «Но Колу же ты доверилась. Почти сразу. Почти без сомнений». Я отогнала её прочь. Не сейчас. Марсель отпил виски. Посмотрел на меня поверх бокала. Помедлил — будто обдумывал что-то. — Я вижу таких, как ты, насквозь, — сказал он. — Одиночек. Вы сами по себе. Но так в нашем мире долго не протянешь. Я усмехнулась. — Двести лет я как-то уже прожила. Думаю, смогу ещё столько же. Марсель рассмеялся — громко, искренне, запрокинув голову. Будто я сказала что-то очень смешное. Хотя я была совершенно серьезна. Потом он наклонился ближе. Я почувствовала запах его парфюма — древесный, тёплый, с нотками кожи и чего-то сладкого. — Ты ищешь вампира? — спросил он. Я кивнула. Он улыбнулся. — Я знаю каждого вампира в этом городе, Алиса. Все ещё уверенна, что тебе не нужна помощь от незнакомца? Я выдохнула. Выдох получился долгим, тяжёлым — будто я сбрасывала с плеч огромный камень. — Я ищу мужчину по имени Элайджа, — сказала я. — Либо девушку по имени Ребекка. Это всё, что мне известно. Лицо Марселя вытянулось в искреннем удивлении — без игры, без притворства, я видела это. На секунду он потерял свою расслабленную маску, и под ней оказалось что-то другое — уважение, смешанное с осторожностью. — Ты уверена, что тебе нужны именно эти люди? — спросил он. — Ты ведь в курсе, что ищешь первородных вампиров? Я невольно сжала бокал в пальцах. Стекло почти треснуло под ними — тонкая трещина побежала по краю, но я вовремя ослабила хватку. — Знаю, — сказала я. — Они могут помочь одному близкому для меня человеку. Так что да, я уверена. Марсель одним махом допил свой виски. Поставил бокал на стойку. — Пойдём, — сказал он. Я удивилась: — Куда? Он улыбнулся. Улыбка была спокойной, почти ласковой. — К тем, кого ты ищешь. Мы вышли на улицу. Ветер обдувал лицо, развевал волосы, которые я даже не расчёсывала последние два дня. Марсель застегнул кожаную куртку, поправил воротник, посмотрел на меня внимательно. — Идти недалеко, — сказал он. И мы двинулись вдоль квартала. Я шла рядом с ним, и всё внутри меня кричало: «Это слишком легко. Слишком просто. Слишком хорошо, чтобы быть правдой». Но я продолжала идти. Потому что у меня не было другого выбора. Потому что другого пути я всё равно не знала. Потому что где-то там, далеко отсюда, в бетонном подземелье Августина, Кол ждал меня. И я не могла позволить себе сомневаться. Марсель вёл меня по вечерним улицам Нового Орлеана — мимо баров, мимо ресторанов, мимо спящих домов и ярких вывесок. Я сжимала руки в карманах джинсов и думала о том, что будет дальше. Либо мне сразу всадят кол в сердце. Либо дадут возможность высказаться. Я не знала. И от этого становилось ещё страшнее. Но я продолжала идти. Потому что отступать было некуда.