Забудь, как тебя зовут

Снова яркий свет лампы, ослепляющий меня. Снова слабость по телу. Снова голова трещит так, что, кажется, ещё чуть-чуть — и череп треснет напополам. Боль пульсирует в висках, отдаётся в затылке, растекается по позвоночнику горячей, тяжёлой волной. Я чувствую, как мои руки закреплены тугими ремнями, но не могу ничего разглядеть из-за яркого света. Лампы направлены прямо в лицо — жёлтые, слепящие, беспощадные. Даже сквозь закрытые веки они прожигают сетчатку. Сквозь туман в голове я начинаю различать голоса. Уэс и Давид. Конечно. Кто же ещё. Уэс говорил строгим, но, как мне показалось, взволнованным голосом. Я редко слышал его взволнованным — обычно он был спокоен, как удав, даже когда вкалывал вербену, пытал или резал скальпелем. Но сейчас в его голосе было что-то другое. — Что ты сделал?! — говорил он. — Ты хоть понимаешь, что мне отчитываться перед министерством за качество нашей работы? Голос Давида был спокойным. Слишком спокойным. В нём чувствовалась та особая уверенность человека, который знает, что его гениальность оправдывает любые нарушения. — Понимаю, — сказал он. — Но не все прихоти руководства должны быть выполнены, мистер Максфилд. Посудите сами — когда у нас ещё будет возможность ставить опыты на первородном вампире? Я попытался приподнять голову. В моём организме было слишком много вербены — сил хватило только на то, чтобы сфокусировать взгляд. Не более. Перед глазами всё плыло, расплывалось, теряло форму. Я не видел их лиц — только смутные силуэты. Две фигуры в белых халатах, стоящие надо мной, как палачи над жертвой. Уэс закипал. Я слышал это по его тону — такому же, какой был у него тогда, когда они поняли, что Алиса сбежала навсегда. Алиса… С каждым часом воспоминания о ней стирались. Будто ластиком. Будто кто-то взял и провёл по моей памяти жёсткой, грубой резиной, стирая деталь за деталью, образ за образом, чувство за чувством. Я так отчаянно пытался сохранить её образ в голове, что аж зубы скрипели. Вчера я нацарапал её имя тем самым скальпелем, который мы украли, на стене своей камеры. На всякий случай. Вдруг я правда забуду, как её зовут и кто она для меня. Мне так не хотелось, чтобы это произошло. Но… это происходило. И я ничего не мог с этим сделать. Из раздумий меня вырвал резкий хлопок ладонью по столу — металл звякнул, инструменты подпрыгнули, где-то упало что-то стеклянное и разбилось. — Ты подчиняешься мне, Давид! — крикнул Уэс. — И ты не можешь без согласования делать то, что тебе вздумается! Вот это да. Я первый раз слышал, чтобы Уэс кричал на Давида. Обычно они были одной командой — палач и его помощник, равные в своей жестокости, единые в своих целях. Я услышал, как Давид схватил что-то со стола. Раздался звон металлических предметов — скальпели, зажимы, иглы. А после он подошёл ко мне. Наклонился. — Ну что, 21045, — сказал он почти ласково, — покажем мистеру Максфилду то, что у меня получилось сделать? Я смотрел на него мутным взглядом. Не было сил даже огрызаться или посылать его — хотя очень хотелось. Губы шевелились, но звук не выходил. Он снова ввёл мне в руку препарат. Тёмно-оранжевая жидкость потекла по венам, и руки снова зажгло — как тогда, в первый раз. Но в этот раз ощущение было куда хуже. Будто кто-то копался в моей голове, вырывая из памяти самые нужные фрагменты. Самые важные. Самые дорогие. Голова взорвалась острой болью. Я зашипел, сжимая кулаки, впиваясь ногтями в ладони до крови. Я чувствовал, как воспоминания ускользают. Быстро. Неумолимо. Я забыл, как выглядит та девушка. Та, что ещё недавно была здесь. Та, что смотрела на меня сквозь решётку голубыми глазами. Та, что целовала меня так, будто это был последний раз в жизни. Как её звали? На языке вертелось что-то — буквы, слоги, звуки, которые не складывались в слово. Я никак не мог… вспомнить. И это осознание причиняло боль где-то внутри, хоть я и не мог теперь понять, почему так происходит. Вместе с этой девушкой я стал забывать, как выглядит моя семья. Я помнил, что у меня есть три брата и две сестры. Помнил, что они где-то есть. Но их лица… их лица ускользали из памяти, как вода сквозь пальцы. Я помнил очертания. Думаю, что если бы я увидел кого-то из них, я бы точно вспомнил, что это моя семья. Но сейчас — в этой пустой, выжженной голове — от них не осталось ничего. И сквозь эту пелену — сквозь боль, сквозь пустоту, сквозь осознание того, что я теряю себя — я понимал: кажется, я забыл что-то очень важное. Что-то, что занимало большое место в моём сердце. Но теперь там было… пусто. Давид просто вырвал из моей головы то, что было особенно дорого. Как хирург, удаляющий опухоль — без спроса, без анестезии, без права на возражение. Давид усмехнулся. Наклонился ко мне, глядя в глаза — холодные, голубые, пустые. — Назови своё имя, — сказал он. Я промычал — язык едва ворочался во рту: — Кол Майклсон. Уэс лениво подметил: — Он помнит, как его зовут. Прошло ещё слишком мало времени, чтобы препарат успел накопиться в его организме. Давид поднял палец — торжественно, как фокусник, который вот-вот покажет главный трюк. — Подождите, мистер Максфилд, — сказал он. — Это только начало. Он снова обратился ко мне: — Как ты попал сюда? Я закрыл глаза. Отчаянно начал перебирать в голове воспоминания — листать их, как страницы книги, которую кто-то вырывал прямо на моих глазах. Ничего. Пустота. Я не мог назвать ответ. Я не помнил, как оказался здесь. Не помнил, сколько времени прошло. Не помнил, что было до того, как я открыл глаза на этом столе. Я открыл глаза. Посмотрел на Давида — с такой ненавистью, с такой яростью, что, должно быть, мои глаза горели красным. — Что ты сделал со мной, мудила? — прошипел я. — Почему я не могу вспомнить ничего из того, что было?! Давид молча захлопал в ладоши. Медленно. С наслаждением. Аплодисменты победителя, который только что закончил свой лучший спектакль. — Вот видите, мистер Максфилд, — сказал он, — препарат полностью рабочий. Уэс подошёл ко мне. Схватил за волосы — больно, резко, натягивая их так, что моя голова оторвалась от стола. Я чувствовал, как кожа натягивается на черепе, как мышцы шеи напрягаются до предела. — Скажи мне, 21045, — процедил он, — кто такая Алиса? Это имя. Оно определённо вызывало во мне какие-то чувства. Тёплые. Приятные. Но… кто такая Алиса? Я не мог вспомнить лицо. Не мог вспомнить голос. Не мог вспомнить, почему при звуке этого имени моё сердце начинало биться быстрее. Я выплюнул слова прямо в лицо Уэсу: — Не помню. Уэс резко отпустил мою голову. Моя голова упала на стол — глухой, тяжёлый звук, от которого в ушах зазвенело. — Что же, — сказал он, — признаться, я впечатлён. Тебе удалось стереть память первородного вампира только с помощью химических соединений. Это… достойно похвалы, Давид. Но в следующий раз ты должен согласовывать подобные вещи со мной. У меня на него были другие планы, и ты это прекрасно знал. Давид сказал довольным тоном — в его голосе чувствовалась та особая сладость, которая бывает у людей, получивших то, чего они хотели: — Зато теперь вы сможете делать с ним всё, что захотите. Ведь теперь у него нет привязки к прошлому. По-моему, идеальный кандидат для ваших целей. Идеальная машина для убийств. Уэс достал рацию. — Отведите 21045 в камеру, — сказал он. Раздался треск эфира, короткий ответ. Через пару минут меня уже вели по коридорам. Лицом в пол. Руки связаны верёвкой, пропитанной вербеной, — как всегда. Мои ноги волочились по бетону, не слушаясь команд мозга. Я видел только мелькающие плитки под собой — белые, с серыми прожилками, местами потрескавшиеся. Почему я помнил этих двоих уродов? Помнил их лица, их голоса, их прикосновения. Помнил каждую пытку, каждый укол, каждый скальпель, который входил в мою плоть. Но не помнил… какую-то Алису. Если они спрашивали про неё, значит, она что-то значила. Неважно — для меня или для них. Она была важна. Достаточно важна, чтобы её имя вырезали на стене моей камеры. Достаточно важна, чтобы я пытался сохранить его в памяти, даже когда всё остальное стиралось. Меня завели в камеру. Сняли верёвки — грубо, небрежно, обжигая запястья. Я сразу же лёг на кровать. Сил стоять не было. Тело было ватным, чужим, не моим. Голова гудела, как улей, как трансформаторная будка, как тысяча голосов, которые кричали одновременно, но я не мог разобрать ни одного слова. Я отвернулся лицом к стене. Уставился в неё — будто она могла помочь мне вспомнить всё то, что я забыл. Бетон. Серый. Холодный. С трещинами, которые я знал наизусть, но которые ничего не говорили мне. Я поправил подушку под собой — и увидел надпись. «Алиса». Аккуратные, ровные буквы, нацарапанные чем-то острым. Скальпелем. Тем самым, который мы украли. Я написал это? Или я забыл, что написал? Почему сейчас я резко вспомнил, что скальпель мы крали вместе с Алисой, но кто она такая… я не мог вспомнить, как бы не хотел. Эти мысли сводили меня с ума. Злили до мозга костей. Я провёл пальцами по нацарапанным буквам — по шершавому бетону, по острым краям, по следам, которые оставил мой собственный почерк. И в голове на секунду вспыхнуло воспоминание. Картинка — нечёткая, размытая, будто старая фотография, которая выцвела с прошествием лет. Алиса сидит на кровати по ту сторону решётки. И… просто смотрит на меня. Изучает. Её лицо — я не видел его, только силуэт, только очертания, только русые волосы, падающие на плечи. Я не помнил её лицо. Я не помнил, почему она так важна для меня. И это осознание пугало меня. И злило. — Мы ехали уже несколько часов по трассе, которая с каждым часом начинала обрастать снегом по бокам. Было раннее утро. Солнце только начинало подниматься из-за горизонта — розовое, робкое, почти стеснительное. Небо было чистым — ни облачка, ни тучи, только бесконечная голубизна, которая простиралась над нами, как благословение. Я понимала: половина пути уже позади. Я окончательно открыла глаза. Быстро оценила обстановку вокруг — мы всё ещё на трассе, вокруг поля и леса, редкие дома, редкие заправки. Элайджа ехал в одной рубашке и брюках — пиджак лежал на заднем сиденье, свернутый аккуратно, почти педантично. Его взгляд был направлен на дорогу. — Осталось ехать ещё четыре часа, — сказал он. Я провела ладонями по лицу, пытаясь проснуться окончательно. Веки слипались, во рту было сухо, голова слегка кружилась — не от вербены, от усталости. — Хорошо… — сказала я. Элайджа махнул рукой в сторону бардачка. — Там есть кровь, — сказал он. — Если ты хочешь есть. Из динамиков играла какая-то музыка из прошлого века. Классика? Блюз? Я не узнавала, но это устраивало меня — не громко, не навязчиво, просто фон. Я потянулась к бардачку. Открыла его — внутри лежали несколько пакетов с кровью, аккуратно упакованных, с трубочками, как в больнице. Я взяла один, припала губами к пластиковой трубочке. Кровь была тёплой — наверное, он подогрел её перед дорогой. Она текла по горлу, возвращая силы, возвращая ясность, возвращая меня самой себе. Когда пакет опустел, я положила его себе на колени. — Почему ты всё-таки решил помочь мне? — спросила я. Элайджа быстро посмотрел на меня — короткий взгляд, краем глаза. А потом снова уставился на дорогу. — Ты смелая, Алиса, — сказал он. — Это ценное качество. Обычно нас боятся. А ты просто заявилась в мой дом посреди ночи, требуя, чтобы я спас Кола. Он помолчал несколько секунд — длинных, тяжёлых, наполненных чем-то, что я не могла прочитать. — Да, я мог просто вырвать тебе сердце и не слушать, — продолжил он. — Но семья для меня превыше всего. Всегда и навечно. И если для того, чтобы спасти Кола, мне нужно поехать в другой штат с незнакомкой — то я согласен. Лишь бы члены моей семьи были в порядке. Я кивнула. Не знала, что ответить. Спасибо? Я уже сказала. Что-то ещё? Не было слов. Только понимание, что я сделала правильный выбор. Что этот человек — несмотря на всю свою холодность и отстранённость — действительно заботится о своих. Я сжимала в руках пустой пакет из-под крови, глядя куда-то вперёд, сквозь лобовое стекло. Пейзаж за окном расплывался — не от слёз, нет, от мыслей. Перед глазами стояли глаза Кола. Карие, тёплые, с хитринкой. Те, что смотрели на меня с… нежностью. Я постоянно думала о нём. Даже сейчас. Особенно сейчас. Когда я знала, что еду спасать его. И теперь я не была одна. — Слушай… — сказала я. — Возможно, мой вопрос покажется странным, но… какой сейчас год и месяц? Элайджа с удивлением посмотрел на меня. Его брови поднялись — совсем чуть-чуть, почти незаметно. Он явно не ожидал такого вопроса. — Сейчас январь 2020 года, — ответил он. Я уставилась на него с широко раскрытыми глазами. Январь 2020. Я попала в Августин в мае 2000. Почти двадцать лет. Два десятилетия, которые просто… исчезли. Будто их никогда и не было. И будто меня не существовало всё это время. Элайджа спросил: — У тебя даже не было возможности узнать, какой сейчас год? Я покачала головой. — Нет. Я сбежала, потеряла сознание посреди леса, потом нашла дом, где смогла привести себя в порядок и узнать, где нахожусь. И потом я поехала в Новый Орлеан. Я думала только о том, как спасти Кола. Да и сейчас думаю только об этом. Элайджа кивнул. Я заметила, как его пальцы крепче сжали руль. Костяшки побелели, мышцы напряглись. Он был так же сосредоточен, как и я. Так же настроен на цель. Мы были очень близко к спасению Кола. От этого осознания внутри всё неприятно сжималось. Я не знала, что нас там ждёт. Не знала, сколько охраны осталось там после нашего побега. Не знала, как они отреагируют. Не знала, успеем ли мы. И я боялась. Боялась, что с Колом уже могло что-то случиться. А мне так этого не хотелось. Я не могла потерять его. Не после того, что он сделал для меня. Не после того, как он пожертвовал собой. Не после того, как я поняла — он единственный, кто заслужил моё доверие. Дорога уходила вперёд. Мы ехали — сквозь снег, сквозь ветер, сквозь время. К Колу. И я так хотела быть уверенной, что мы успеем.