Забудь, как тебя зовут

Меня выдергивают из сна резким ударом по щеке. Точнее, даже не из сна — из какого-то небытия, из которого не хочется возвращаться. Там, в темноте, не было боли. Не было вербены. Не было этих стен, этих коридоров, этих голосов. Только пустота — тёплая, мягкая, убаюкивающая. Хотелось навечно остаться там. Но у этих уродов на меня другие планы. Сраный препарат Давида действовал как надо. Я чувствовал, что забыл как минимум последний год своей жизни. Ни одно событие не сохранилось в памяти, хотя ещё вчера… или… какой сейчас день? И сколько вообще прошло времени с тех пор, как я оказался здесь? Я медленно открыл глаза. Передо мной стояли двое амбалов — те самые, работники Августина, которых я видел каждый раз, когда меня вели на пытки. Их лица ничего не выражали — только привычная, тупая жестокость. Один из них сказал: — Пойдём, 21045. Мистер Максфилд ждёт. Я в ответ лишь закрыл глаза и сказал сонным, безразличным голосом: — Ему надо — пусть сам идёт сюда. Я хочу спать. Этот ответ их не устроил. Пара крепких рук схватила меня, заставляя встать на ноги, которые всё ещё не хотели слушаться. Тело было чужим — тяжёлым, ватным, будто не моим. Один из работников заломил мне руку за спину, и я почувствовал, как неприятно натянулись мышцы. Меня снова повели по коридорам — в одну из множества операционных Уэса. Я видел закрытые металлические двери. Мигающие лампы — они моргали в такт моим шагам, будто насмехаясь. Потрескавшуюся плитку под ногами, на которой засохла чья-то кровь. Как всегда. Одно и то же. День за днём. Неделя за неделей. Бесконечный, бессмысленный круг. Меня завели в кабинет Уэса. Пристегнули к стулу — кожаные ремни, пропахшие и пропитанные вербеной, впились в запястья. Работники молча вышли, оставляя меня один на один с этим мудилой. Уэс сидел за своим столом. Он сложил руки перед собой — спокойно, почти медитативно. Белый халат безупречен. Очки блестят. Волосы уложены назад. Вылизанная картинка человека, который контролирует всё вокруг. Я с усмешкой спросил: — И зачем я здесь? Снова будешь ставить на мне эксперименты? Уэс слабо улыбнулся уголком рта. Улыбка не коснулась глаз — как всегда. — Нет, 21045, — сказал он. — Сегодня у нас будет сеанс психотерапии. Я фыркнул. — Психотерапия для первородного вампира? Тебе самому не смешно? Уэс встал. Обошёл стол. Облокотился на него спиной — расслабленно, почти небрежно. Смотрел мне прямо в глаза — холодно, пусто, изучающе. — Скоро ты поймёшь, — сказал он, — что я не позволяю так общаться со мной, 21045. Но сегодня мы поговорим о другом. Скажи мне: что ты помнишь о себе? Я фыркнул снова — громче, наглее, демонстративнее. — Я не буду говорить об этом с тобой. Уэс подошёл ко мне вплотную. Схватил за затылок — резко, грубо, пальцами впился в волосы, натягивая их так, что кожа на голове заныла. — Будешь, 21045, — сказал он тихо, почти ласково. — У тебя нет другого выбора. Если ты ещё не понял, то я всегда получаю, что хочу. Особенно то, что касается моих пациентов. Я дёрнул головой — но Уэс лишь крепче сжал пальцы. Боль была терпимой, но унижение — нет. Я прошипел ему в лицо: — Ну хорошо, мудила. Давай поиграем в твою игру. Уэс резко отпустил меня. Моя голова откинулась назад, ударившись о спинку стула. Я прикрыл глаза, пытаясь унять дрожь внутри — не от страха, нет. От ярости. Уэс поправил халат. Снова сел в кресло, за свой стол. — Назови своё имя, — сказал он. Я язвительно выплюнул: — Кол Майклсон. Ты каждый раз будешь спрашивать это? Уэс кивнул. Записал что-то в блокнот — быстрым, уверенным почерком, пропуская мой яд мимо ушей. — Что ты помнишь за последний год? Я сжал челюсть. Смотрел на него острым, колючим взглядом — будто мог убить одним только взглядом, если бы захотел. А я хотел. Уэс всё понял по моей реакции. Человек, который помнит себя и то, что с ним происходило, уже бы ответил. Я же лихорадочно пытался вспомнить хотя бы что-то. Но в голове было пусто. Белый лист. Чистый, девственно белый, будто кто-то взял ластик и стёр всё, что было написано до этого. Я не помнил, как оказался здесь. Не помнил, что было вчера. Не помнил даже того, что было час назад. Только смутные обрывки чего-то, что когда-то было моими воспоминаниями. Единственное, что сохранила моя память — этих двоих уродов. Уэса и Давида. Их голоса. Их прикосновения. Их скальпели и пытки. Я пытался найти ответ на вопрос: почему я помнил только их? Но ответа не было. Я не помнил, о чём мы говорили с Уэсом или Давидом. Но я помнил, как они причиняли мне боль. Помнил каждую пытку, каждый укол, каждое унижение. Помнил то ощущение беспомощности, которое возникало каждый раз, когда я оказывался на металлическом столе или в этом дурацком кресле. И эта беспомощность перерастала в такую ярость, что голова начинала гудеть от боли, перед глазами плыли красные круги, а внутри всё кипело, как расплавленный металл. Я выдавил из себя — сквозь зубы, сквозь ярость, сквозь унижение: — Я не помню. И ты прекрасно понимаешь это. Уэс довольно кивнул. Прямо как учитель, который только что получил правильный ответ от любимого ученика. — Я тебе больше скажу, 21045, — сказал он, — меня это очень радует. Потому что теперь я могу сделать из тебя машину для убийства других вампиров, как и хотел изначально. Только теперь Давид усовершенствовал мою разработку, стерев тебе память. Он хотел сказать что-то ещё, но… Где-то за дверью раздался звук. Глухой, тяжёлый удар — будто дверь слетела с петель и рухнула на пол. Эхо прокатилось по коридорам, отразилось от стен, затихло где-то вдали. Мой вампирский слух уловил обрывки голосов — незнакомых, чужих. Шаги — множество шагов, быстрых, уверенных. Где-то кричали. Где-то звенело стекло. Я не понимал, что происходит. В глубине души я надеялся, что кто-то наконец накрыл эту богадельню. Что я наконец выберусь отсюда. Что этот кошмар закончится. Уэс вскочил с места. Лицо побледнело, в глазах мелькнуло что-то — страх? неуверенность? Я никогда не видел его таким растерянным. — Я сейчас вернусь, — сказал он. Уэс выскочил из кабинета, оставляя меня одного. Твою мать. Я пытался дёрнуть ремни — но они были пропитаны вербеной. Каждое движение обжигало запястья и лодыжки, оставляя на коже красные, влажные полосы. Я рвался — сильнее, ещё сильнее, — но ремни держали намертво. Спустя несколько минут — или… я не мог сказать точно — дверь с грохотом распахнулась. Я не видел, что или кто стоял в проёме — кресло стояло спиной ко входу, моя голова была опущена, а глаза закрыты. Но я слышал тяжёлое дыхание. Несколько человек. Может, трое. Может, четверо. Я не мог сказать точно. Один из них подошёл ко мне. Я поднял голову. И увидел девушку. Она была красивой. Голубые глаза — яркие, почти сияющие в этом тусклом свете. Русые волосы — рассыпались по плечам, в беспорядке, будто она бежала, сражалась, пробивалась сквозь коридоры, чтобы попасть сюда. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, будто не верила, что здесь есть ещё кто-то живой. Её губы дрожали, когда она прошептала — почти беззвучно, одними губами: — Я ведь обещала, что вернусь за тобой… Я ничего не понял. Мы с ней знакомы? Я никогда не видел её раньше. Я бы запомнил такое лицо. Уверен, что запомнил. Я усмехнулся — та усмешка, которая всегда была моей защитой, моей маской, моим способом справляться с тем, что я не мог контролировать. — Не знаю, кто ты, дорогуша, — сказал я. — Но если меня каждый раз будут спасать такие красивые девушки… то я не против побыть здесь ещё немного. Она уставилась на меня так, будто я сказал самую страшную вещь в её жизни. Будто всадил нож в самое сердце. Её лицо — сначала удивление, потом растерянность, потом боль. Губы поджались, глаза наполнились чем-то, что я не мог прочитать. Она молчала несколько секунд, а потом быстро начала расстёгивать ремни, пока из коридора доносились глухие звуки борьбы. Её пальцы зашипели, когда они коснулись вербены. Я заметил, как она закусила губу — но продолжила. Срывала ремни один за другим, не обращая внимания на боль. Когда мои руки и ноги были свободны, она сказала — тихо, почти шёпотом: — Что они с тобой сделали..? Я не понимал, чего она от меня хочет. Я видел её впервые. И всё же — в её глазах было что-то такое, что заставляло меня молчать. Что-то знакомое. Что-то, что я должен был помнить. Но я не помнил. Где-то сзади раздался голос, от которого внутри всё упало. — Здесь есть ещё вампиры? Я повернул голову. Элайджа. Мой брат стоял в дверях, держа одной рукой за шею Уэса. Тот хрипел, пытаясь вырваться, — бесполезно. Хватка первородного вампира была мёртвой. Я выдавил из себя — голос прозвучал хрипло, будто я не разговаривал годами: — Как ты меня нашёл? Элайджа крепче сомкнул пальцы вокруг шеи Уэса. Уэс захрипел громче. — Потом расскажу, — сказал Элайджа. — Сейчас надо выбираться отсюда. Скажи спасибо своей подружке. Он кивнул на девушку. Я посмотрел на неё — на её лицо, на её глаза, на её руки, обожжённые вербеной, но продолжавшие сжиматься в кулаки. Я не помнил её. Но почему-то мне казалось, что я должен был помнить. — Я стояла и смотрела на Кола. Не понимала, что с ним случилось. Мир будто плыл перед глазами — от осознания, от боли, от несправедливости всего этого. Он не помнит меня. Но помнит своего брата. Кулаки сжались так сильно, что ногти впились в ладони до крови. Капли упали на пол, смешиваясь с пылью и вековой грязью. Они успели навредить ему. Они успели забрать у него самое ценное — его воспоминания. Его прошлое. Его… чувства ко мне, если они вообще были. Кол вскочил на ноги — резко, будто не было ни вербены, ни пыток, ни долгих часов, проведённых на металлическом столе. Он сказал, не глядя на меня, обращаясь только к брату: — Где Давид? Такой высокий мудила в халате. Элайджа огляделся по сторонам. — Мы не видели никого из врачей, когда заходили сюда, — сказал он. Уэс же стоял и смотрел… на меня. Это был взгляд первобытной ненависти. Такой взгляд бывает у людей, которые уже поняли, что потеряли всё, и знают, кто в этом виноват. Он смотрел на меня так, будто хотел испепелить, уничтожить, стереть с лица земли. Будто его тюрьма, его эксперименты, его больные фантазии — всё это было моей виной. Мне было плевать на его взгляд. Я ехала сюда только с одной целью — спасти Кола. Элайджа наклонился к уху Уэса. Шепнул тихо, почти ласково: — Скажешь нам, где Давид? Или мы сами его найдём? Уэс прошипел, не разжимая зубов: — Можете пытать меня сколько угодно. Я всё равно не скажу. Кол закатил глаза. Подошёл к Уэсу вплотную — так, что их лица разделяли сантиметры. — Смотри-ка, — сказал он с холодной усмешкой, — как быстро мы поменялись местами. Он понизил голос почти до шёпота — но он всё равно был наполнен яростью. Той самой яростью, которую я видела в нём в первую нашу встречу, когда он оказался в камере и не понимал, где находится. — Знаешь, — сказал Кол, — когда-то все знали меня как психопатичного маньяка. Хочешь, покажу? Элайджа ухмыльнулся уголком рта. Кол быстро посмотрел на брата — с той самой хищной ухмылкой, которую я видела в тот момент, когда он защищал меня от Давида. В тот момент, когда швырнул меня в окно, чтобы я сбежала. Я же стояла абсолютно потерянная. Не понимала, что теперь делать. Кол не помнил, кто я. Не помнил, что было между нами. Не помнил, что мы друг для друга значим. Я стояла около стены, пытаясь найти хоть какую-то опору. Пальцы впились в шершавую поверхность, ногти царапали краску. Я смотрела на всё это, как на самый плохой сон — из которого нельзя проснуться, в котором нет выхода. Элайджа кинул на меня быстрый взгляд, который я не смогла прочитать. Я лишь посмотрела на него потерянными глазами. Кол тем временем пристёгивал Уэса ремнями к стулу — теми самыми, которые только что сжимали его собственные запястья. Ремни впились в тело Уэса, оставляя красные полосы на безупречном белом халате. Уэс кричал — срывая голос, брызгая слюной: — Ты хоть знаешь, какие люди за мной стоят?! Они найдут тебя и вернут туда, где тебе самое место, тварь! Кол лишь усмехался — холодно, безжалостно. — Какие громкие слова, мистер Максфилд, — сказал он с лёгкой издёвкой. — Знаешь, ты сегодня очень меня веселишь. Думаю, нам стоит продлить веселье как можно дольше. Что думаешь? Он начал рыться в ящиках стола — явно ища скальпели и прочие инструменты, которые Уэс использовал на нас с ним. Я смотрела на его руки — они двигались быстро, уверенно, будто он делал это сотни раз. Я выдавила из себя — голос прозвучал тихо, почти безжизненно: — Посмотри в шкафу у стены, Кол. Кол щёлкнул пальцами в мою сторону — не глядя, будто это было привычным жестом между нами. — Спасибо, красавица, — сказал он. Он быстро подошёл к шкафу, открыл дверцу. Достал оттуда несколько скальпелей — маленьких, острых, блестящих. Повертел их в пальцах, выбирая. Повернулся к Уэсу. — Ну что, мистер Максфилд, — сказал он, глядя на Уэса безумными глазами, — поиграем? Элайджа повернулся ко мне. Сказал одними губами — так, чтобы слышала только я: — Найди Давида. И приведи сюда. Я кивнула. Выскочила в коридор. И только тогда — когда дверь закрылась за мной, когда меня никто не видел — я позволила себе выдохнуть. Слёзы жгли глаза. Я быстро смахнула их тыльной стороной ладони. Не сейчас. Сейчас мы должны расправиться со всеми, кто был причастен к нашим пыткам. А после… после я буду плакать. После я буду пытаться понять, как вернуть Колу память. Я бежала по коридору. Заглядывала в каждую дверь — распахивала их, врывалась внутрь, осматривала пустые кабинеты, пустые операционные, пустые комнаты для пыток. Улавливала вампирским слухом отчаянные крики Уэса. Он кричал — громко, надрывно, не так, как кричали мы. Не так, как кричат жертвы. Так, как кричат палачи, когда их собственное оружие обращается против них. Плевать. Этому уроду давно пора было прочувствовать на себе то, что он делал с нами всё это время. Я завернула в коридор, который выглядел куда лучше, чем весь остальной подвал. Здесь были ковровые дорожки. Стены, обитые деревом. Лампы, которые не мигали, а горели ровным, спокойным светом. Распахнула очередную дверь. И увидела Давида. Он висел под потолком. В петле. Тело слегка покачивалось — туда-сюда, туда-сюда, будто маятник, будто он всё ещё пытался укачать себя в последний сон. Голова свисала набок, лицо было серым, почти синим. Глаза закрыты. Чёрт. Я быстро закрыла дверь — так, чтобы не видеть. Чтобы не запоминать эту картину. Прислонилась к стене спиной, пытаясь отдышаться. Этот урод не заслужил такой лёгкой смерти. Не заслужил. Я побежала обратно — на звуки криков. Коридоры были абсолютно пусты. Удивительно — но нигде не было охраны. Видимо, эти крысы разбежались, как только услышали нас. Я снова зашла в кабинет Уэса. Он кричал от боли — почти висел на стуле безвольным телом. Его руки были полностью в крови — она стекала на пол, собираясь в маленькие лужицы. Кол стоял над ним, со скальпелем в руке. — Как мне вернуть память?! — кричал Кол, брызгая слюной. — Что это за херня?! Уэс хрипел. Смотрел на Кола мутным, почти стеклянным взглядом. — Противоядия от этого… нет… — прохрипел он. — Ты никогда не вспомнишь… Его голос оборвался на полуслове. Голова упала на грудь. Уэс потерял сознание. Кол с размаху ударил его по лицу. Голова Уэса дёрнулась в сторону, на щеке расцвела красная полоса — но он не очнулся. — Врёшь, уёбок! — закричал Кол. Элайджа наклонился ко мне. — Что с ним случилось? — спросил он. Я пожала плечами. Голос прозвучал пусто, безжизненно, будто я говорила не о живом человеке, а о сломанной вещи. — Похоже… что-то случилось с его памятью. Я… не знаю. Элайджа едва заметно кивнул. Я смотрела на него — на его идеальный костюм, на его спокойную осанку, на его холодное, изучающее лицо. Он выглядел так странно в этой обстановке. Среди крови, криков и разрушений. Я же была больше похожа на бурю. Волосы растрепаны, кофта в пятнах, дыхание сбитое. Я опустилась на пол — просто села, прислонившись спиной к стене. Обхватила голову руками. Элайджа смотрел, как Кол пытает Уэса. Я смотрела в пол. На капли крови. На трещины в плитке. На пыль, которая копилась здесь годами. Не верила. Не хотела верить. Я так отчаянно хотела спасти его. Так ждала этого момента. Мечтала о нём — когда мы выберемся отсюда вместе, когда я увижу его лицо на свободе, когда мы обнимемся и… и… а по итогу… Он забыл, как меня зовут. Элайджа спросил: — А где Давид? Я сказала, не поднимая головы: — Он мёртв. Повесился в своём кабинете. Элайджа хмыкнул. Коротко, без эмоций — будто узнал, что на улице идёт дождь. — Кол, — сказал он громче, — заканчивай с ним и поехали отсюда. Марсель уже едет сюда со своими вампирами, чтобы убрать этот бардак. Кол повернулся к брату. На секунду его лицо стало потерянным — будто он пытался вспомнить, кто такой Марсель. — Кто? — переспросил он. А потом: — А… Марсель. Он тряхнул головой, будто отгоняя наваждение. — Дай мне пять минут, брат. Элайджа кивнул. — Мы ждём тебя в машине. Он подхватил меня под руку — заставил встать. Я не сопротивлялась. Когда мы уже хотели выйти, Уэс поднял голову. Он смотрел на меня — мутными, залитыми кровью глазами, разбитым лицом, из которого выбивались редкие хрипы. Хриплым, почти неузнаваемым голосом он сказал: — Мои люди найдут тебя, Алиса. Кол резко обернулся. Посмотрел на меня. — Тебя зовут Алиса? — спросил он. Я кивнула. И на мгновение — всего на одно короткое, обжигающее мгновение — я увидела в его глазах огонёк. Тот самый. Будто он на секунду вспомнил меня. Но это длилось всего секунду. Он снова переключился на Уэса. А мы с Элайджей вышли за дверь, направляясь к выходу. Мы молча двинулись по длинным коридорам, мимо пустых операционных, мимо разбитых ламп, мимо дверей, за которыми когда-то кричали вампиры. За которыми когда-то кричала я. Когда я села на заднее сиденье машины — в ту самую, пахнущую кожей и дорогим парфюмом — я тяжело выдохнула. Закрыла лицо ладонями. Предательские слёзы наконец пролились. Я плакала — тихо, беззвучно, не пытаясь скрыть. Мне было плевать, что за рулём сидит Элайджа, с которым мы были знакомы всего сутки. Пусть мои слёзы станут подтверждением того, что я не врала. Пусть он видит — я не притворялась, когда просила о помощи. Пусть Кол не помнит меня. Может, так даже лучше. Я спасла его. На этом моя миссия для него окончена. И это так злило меня, что хотелось кричать. Хотелось рвать на себе волосы, биться головой о стекло, выть на луну, как раненый зверь. Чтобы забыть о том, что он теперь не помнит меня. Чтобы забыть о поцелуе сквозь решётку. О его обещании, что я выйду отсюда. О его голосе, когда он шептал: «Ты должна повторить это, когда мы выберемся». Мы выбрались. Но он не помнил. В гнетущем молчании мы ждали, пока Кол расправится с Уэстом. Я сидела на заднем сиденье, смотрела в окно и не знала, что делать дальше.