Забудь, как тебя зовут

Мы просидели так какое-то время, ожидая Кола. Тишина в машине душила. Слёзы уже начали высыхать, дыхание выравнивалось, но легче всё равно не становилось. Напротив — с каждой минутой ожидания тяжесть в груди становилась только сильнее, будто кто-то клал на меня камень за камнем, не собираясь останавливаться. Элайджа смотрел в сторону Августина. На тот самый роскошный особняк, который возвышался над подвалом, где творился весь этот ужас. Его взгляд был цепким, твёрдым — казалось, будь у него сверхспособность прожигать взглядом, здание уже превратилось бы в пепел. Он молчал. Я молчала. Только ветер гулял снаружи, да где-то вдалеке лаяла собака — одиноко, надрывно, будто тоже ждала кого-то, кто не возвращался. Спустя несколько минут массивная металлическая дверь подвала открылась с громким, тяжёлым стуком. Эхо прокатилось по двору, ударилось о стены особняка и затихло где-то в кронах деревьев. Из двери вышел Кол. Я узнала его не сразу. Не потому, что он изменился внешне — нет, он был всё тем же. Взъерошенные волосы, острые скулы, напряжённые плечи. Но что-то в нём было другим. Что-то неуловимое, почти животное. Он был в бешенстве. Я видела это по его взгляду — горячему, дикому, невидящему. По его позе — напряжённой, готовой к атаке. По мышцам, которые перекатывались под пропитанной кровью одеждой. Его одежда была в крови. Много крови — пятна на груди, на рукавах, на штанах. Но я знала — эта кровь принадлежала не ему. Она принадлежала Уэсу. Я боялась представить, что Кол мог с ним сделать. Но я знала одно — Уэс наконец получил по заслугам. Впервые за двадцать лет справедливость восторжествовала. Не законная, не правильная — но справедливость. Я быстро провела ладонями по лицу, пытаясь стереть уже засохшие слёзы. Кожа горела, глаза щипало, но я заставила себя успокоиться. Кол подошёл к машине, открыл дверь и сел на пассажирское сиденье. Он оглядел нас — меня, Элайджу, салон машины. На его лице не было благодарности. Не было облегчения. Только злость и какая-то дикая, нечеловеческая усталость. — Что у вас с лицами? — спросил он. — Будто смерть увидели. Радуйтесь — больше никто не пострадает в этой богадельне. Элайджа переглянулся со мной. Короткий, быстрый взгляд, который я не смогла прочитать. Потом он повернулся к Колу. — Что случилось с твоей памятью, Кол? — спросил он. — И насколько сильно ты потерял воспоминания? Кол запустил пальцы в волосы — резко, почти агрессивно. Провёл по ним, откидывая со лба, хотя они тут же упали обратно. — Не помню… — сказал он сдавленным голосом. — Поверь, я очень пытаюсь это вспомнить. Но не могу. День назад я бы сказал тебе, насколько всё плохо. Но сейчас… я не знаю, брат. Он обернулся ко мне. — Кстати, — сказал он спокойным, почти ровным голосом, — спасибо, что спасла меня, красавица. Я поджала губы. Кивнула. И не сказала ни слова в ответ. Потому что не знала, что говорить. Кричать ему в лицо, чтобы он вспомнил меня? Плакать при нём, умолять, трясти за плечи? В этом не было никакого смысла. Он не виноват. Он не выбирал это. Он всё равно меня не вспомнит. Кол всматривался в моё лицо — пристально, изучающе, будто пытался там что-то разглядеть. Будто под кожей, под костями, под этой маской усталости и боли скрывался ответ на вопрос, который он не мог сформулировать. Мы молчали. Смотрели друг на друга. Я смотрела в его глаза и вспоминала те редкие моменты, которые произошли между нами за это время. Поцелуй сквозь решётку. Его шёпот: «Ты обязана повторить это, когда мы выберемся». Его руку, которая гладила меня по щеке. Его обещание, что я выйду отсюда. А он… он не помнил, кто я такая. Возможно, он пытался бороться с этим. Я была уверена — он боролся, пока Давид или Уэс окончательно не сожгли его память своими препаратами. Пока они окончательно не сломали в нём то, что делало его тем, кем он всегда был. Как им вообще это удалось? Стереть память тысячелетнему вампиру. Элайджа завёл двигатель — мотор заурчал, мягко и уверенно, выдёргивая меня из собственных мыслей. — Ты поедешь с нами в Новый Орлеан, — сказал он, не глядя на меня, — потому что я всё равно не до конца доверяю тебе. Лучше держать тебя под присмотром, пока к Колу не вернётся память. Я кивнула. Отвела глаза от Кола. Он тоже отвернулся, уставившись в окно. Машина тронулась — и мы снова отправились в путь. Только теперь мы оба были свободны. Но я не чувствовала себя счастливой. Я чувствовала себя разбитой. Потерянной. Брошенной. Теперь я могла делать что угодно — идти куда угодно, быть кем угодно, жить как угодно. Двадцать лет рабства и боли закончились. Но вместо облегчения внутри была только пустота — звенящая, холодная, бесконечная. Мне не хотелось ничего. Только кричать в лицо Колу. В его красивое лицо с этими чёртовыми карими глазами. Кричать, что он знает, кто я такая. Что он помогал мне, слушал, целовал так, будто мир вокруг исчез. Но он всё равно не вспомнит. Как бы я ни хотела. Машина мчалась по трассе. Сумерки уже сгущались, превращая небо из голубого в фиолетовое, из фиолетового в чёрное. Свет фар выхватывал куски дороги — асфальт, разметку, редкие деревья на обочинах. Всё вокруг было… странным. Я еду в Новый Орлеан с тем, кого так отчаянно хотела спасти. С его братом, который ещё сутки назад держал меня за горло, прижимая к стене. Я понимала, что на восстановление моей психики уйдут месяцы. Если не годы. Я не знала, как жить в мире, полном людей. Как ходить по улицам, не оглядываясь. Как спать, не просыпаясь в холодном поту. Как есть, не боясь, что это будет последний раз. А теперь, похоже, у меня появились ещё и враги. Я до ужаса боялась, что меня найдут люди Уэса. Потому что я знала, какого уровня люди спонсировали это место. У них были деньги, власть, связи. Они могли дотянуться до меня где угодно. Так, что я даже не пойму, что произошло. Но ещё больше я боялась Клауса. Я боялась, что он найдёт меня и расправится со мной как с ненужной вещью. За то, что я рассказала его брату правду. За то, что разрушила его ложь. За то, что спасла Кола, которого он так старательно прятал. Я прислонилась лбом к холодному стеклу. Смотрела в окно. На улице падал снег — крупный, пушистый, почти невесомый. Он оседал на дороге белыми пятнами, таял под колёсами встречных машин, исчезал, будто его и не было. Элайджа снова включил музыку — какую-то спокойную, инструментальную. Она совсем не расслабляла. Скорее наоборот — заставляла мысли течь быстрее, тревожнее, безысходнее. Кол решил нарушить тишину первым. — Так как вы меня нашли? — спросил он. Элайджа крепче сжал руль — костяшки побелели, но голос остался ровным. — Алиса сказала, что ты помог ей сбежать из Августина. Она нашла меня через Марселя буквально день назад. Кол повернулся ко мне. — Так тебя зовут Алиса? — спросил он уже во второй раз за последний час. Я кивнула. — Ты знаешь, кто я такая, Кол, — сказала я. — Просто не помнишь. Кол усмехнулся — своей наглой, фирменной ухмылкой. Той самой, которую я так отчаянно желала увидеть. Он даже не выглядел как человек, которого ещё вчера пытали пара психопатов. — Не думаю, что смог бы забыть такую… как ты, — сказал он. Я пожала плечами. Отвернулась к окну. Мне казалось, что внутри меня что-то потухло. Почему-то я не ощущала той отчаянной потребности — чтобы Кол вспомнил меня. Будто вся сила, все эмоции, все надежды, которые я вложила в этот побег, иссякли в тот момент, когда я увидела его пустой взгляд. Я ведь понимала — он не виноват. Но что, если он никогда меня не вспомнит? Что, если он вспомнит всё — свою семью, свою историю, свои тысячу лет жизни — но не меня? Мысли жутко давили на голову. Я откинулась на сиденье, закрыла глаза. Тяжесть последних пары дней давила так сильно, что, мне казалось, я никогда не смогу прийти в себя. Сон накрыл меня быстро — будто тяжёлое, тёплое одеяло, от которого невозможно отказаться. Я даже не заметила, как уснула. Мне ничего не снилось — только темнота, которая забрала меня в своё царство и не собиралась отпускать. Я не знаю, сколько прошло времени. Но проснулась я от того, что машина стояла на месте. Двигатель не работал — тишина была такой густой, что я слышала собственное сердцебиение. Стук, пульсацию, шум крови в ушах. Я почувствовала, что лежу, а не сижу. Голова покоилась на чём-то мягком — на коленях. Тёплых, чужих, но не пугающих. Я открыла глаза. Передо мной было лицо Кола. Он смотрел на меня сверху вниз — с высоты своего роста, с высоты своего положения, с высоты чего-то ещё, чего я не могла назвать. Он был в другой одежде — чистой, тёмной, свободной. Видимо, они купили её, пока я спала. Элайджи в машине не было. Я не знала, где мы находимся. Вокруг темнота, только тусклый свет уличных фонарей пробивался сквозь тонированные стёкла, рисуя на потолке причудливые тени. Кол ухмыльнулся. — Выспалась, красавица? — спросил он. Я смотрела на него так, будто это я забыла, кто он такой. Будто память стёрли мне, а не ему. Кол увидел моё смятение. — Слушай… я правда не помню, кто ты, — сказал он. — Но… внутри будто что-то откликается на тебя. Я хотела подняться, сесть. Но его рука легла на мои волосы — мягко, осторожно, почти невесомо. — Подожди, Алиса, — сказал он. Я удивилась. — Ты запомнил, как меня зовут? — спросила я. Кол поиграл бровями — они почти не были видны из-под чёлки, которая спадала на лоб. — И да, и нет, — сказал он. — Элайджа раз сто сказал, как тебя зовут, пока ты спала. Но мне правда тяжело запомнить. Я невольно устроилась удобнее — на его коленях, под его рукой, в его власти. Спросила, глядя ему прямо в глаза: — Что ты вообще помнишь? Кол напряг челюсть. Я увидела, как его взгляд стал острее — почти болезненным. — Помню только этих двух мудаков, — сказал он. — Которые никак не могли договориться, кто из них будет пытать меня сегодня. Я не знаю, что мне вколол Давид. Я даже не помню, о чём мы с ним говорили. Но почему-то я так ярко помню их… и совсем забыл тебя. Он помолчал несколько секунд — длинных, тяжёлых. — Элайджа пересказал мне всё, что ты сказала ему, — продолжил он. — Не факт, что я вспомню это через час. Но… видимо, ты правда была важна для меня. Я закрыла глаза. Тяжело вздохнула — так, что грудная клетка заныла. Пыталась переварить услышанное, уложить его в голове, найти место для новой надежды, которая робко стучалась в дверь, но я ещё не решалась открыть. Кол наклонился ближе. — То, как на тебя реагирует моё сердце, — сказал он своим тихим, бархатным голосом, — нельзя стереть, Алиса. Я не знаю, что будет дальше, смогу ли я вернуть память, но… я очень хочу вспомнить, кто ты и что нас связывает. Я резко открыла глаза. Наши лица почти соприкасались. Мы смотрели друг на друга — как тогда, в Августине, когда нас разделяла решётка. Я хорошо помнила этот взгляд. Так Кол смотрел на меня после того, как поцеловал. Взгляд, полный желания. Полный страсти. И чего-то ещё, что я так отчаянно боялась признать даже самой себе. Я смотрела в его глаза — карие, тёплые, живые. Пыталась увидеть хотя бы намёк на то, что он вспомнил хоть что-то. Кол смотрел на меня так, будто думал о том же самом. Нас прервал звук открывающейся двери. Элайджа сел за руль. Обернулся назад — коротко, деловито. — Мы почти приехали, — сказал он. — Осталось буквально пара часов. Я села — но не стала отодвигаться от Кола. Наши плечи почти соприкасались. Его рука легла на моё колено, невольно сжимая его. Тяжёлая, тёплая, успокаивающая. Его. Машина снова двинулась в путь. Но теперь, как мне казалось, я не была на грани отчаяния. Я услышала то, что мне было так нужно. Он хочет вспомнить. Он пытается. Он чувствует. А это было самым главным. Через пару часов мы будем в Новом Орлеане. Будем пытаться вернуть Колу память. Машина летела по дороге. Тихий гул двигателя успокаивал моё быстро бьющееся сердце — превращал хаос в ритм, панику в ожидание. Но больше всего меня успокаивала рука на моём колене. И карие глаза того, кого я желала ощущать рядом больше всего на свете.