Забудь, как тебя зовут

Через два часа мы уже были в Новом Орлеане. Машина медленно остановилась у уже знакомых мне ворот, которые теперь освещало утреннее солнце. Только начало рассветать — небо окрашивалось в фиолетово-оранжевые тона, будто кто-то невидимый смешивал краски на огромном холсте. Зимнее солнце заливало пряничные крыши домов Французского квартала, превращая их в декорации к старой, почти забытой сказке. Кол так и просидел всю оставшуюся дорогу рядом со мной. Он не говорил, не закидывал вопросами… он просто был. Сидел на заднем сиденье, смотрел в окно, иногда — краем глаза — на меня. И честно, пока этого было достаточно. Его присутствие — тёплое, тяжёлое, ощутимое — успокаивало меня больше, чем любые слова. Больше, чем обещания. Больше, чем надежда. Элайджа заглушил двигатель. Обернулся. — Надеюсь, мы сможем решить эту проблему, — сказал он. Кол кивнул. Мы все вышли из машины — навстречу утру, навстречу дому, навстречу неизвестности. Мы зашли в гостиную на первом этаже — ту самую, которую я теперь могла нормально разглядеть. Высокие потолки, лепнина, старинная мебель, которая выглядела так, будто её выбирали веками. Камин, ещё тлеющий после ночи. Картины на стенах — портреты, пейзажи, что-то, что я не успевала рассмотреть. Я села на диван. Мягкий, глубокий, обтянутый тёмно-зелёным бархатом. Не говоря ни слова. Я не знала, что говорить. Кол осматривал дом. Медленно, внимательно, будто впервые его видел. Но по мере того, как он перемещался по первому этажу — от камина к лестнице, от лестницы к книжным полкам, — я заметила, что в его глазах проскальзывают нотки узнавания. Он не помнил. Но тело помнило. Элайджа крикнул, не оборачиваясь: — Фрея! Спустись, пожалуйста. Через несколько минут в гостиную спустилась девушка. Светлые волосы, светлое платье, обеспокоенное выражение лица — такое, какое бывает у людей, которых разбудили слишком рано и слишком внезапно. — Что случилось? — спросила она. — Шесть утра, Элайджа. Она окинула взглядом нашу скромную компанию — меня, Кола, напряжённые лица. И замерла. — Кол? — выдохнула она. Кол не выражал никакого удивления. Он помахал ей пальцами руки — небрежно, почти лениво — и сказал: — Привет, Фрея. Она смотрела на брата с таким неподдельным удивлением, с такой смесью радости и недоверия, что внутри меня что-то невольно сжалось. Элайджа указал рукой на меня. — Это Алиса, — сказал он. — Она помогла вытащить Кола из какого-то ада, где ставят опыты над вампирами. Фрея схватилась за голову. Провела ладонями по волосам, будто пыталась удержать мысли, которые разбегались в разные стороны. — Как это возможно, Элайджа? — спросила она. — Кол же… он ведь был в гробу. Элайджа поправил рукава пиджака — медленно, почти педантично. — Мы все так думали, — сказал он. — Но, видимо, Никлаус обманывал нас все эти годы. Фрея не выдержала порыва эмоций. Она кинулась обнимать Кола — порывисто, почти отчаянно, прижимаясь к нему так, будто боялась, что он исчезнет, растворится в воздухе, окажется очередной жестокой иллюзией. Кол же стоял неподвижно. Он явно не понимал, почему они так реагируют на его появление. Он мягко отстранил сестру — взял за плечи, отодвинул на шаг. — В каком гробу? — спросил он. — Вроде, память стерли мне, а не вам всем. Элайджа резко обернулся к брату. — О чём ты говоришь? — спросил он. Голос стал ниже, напряжённее. Лицо Кола тоже было напряжённым — скулы заострились, глаза сузились. — Ник говорил мне, что вы прекрасно знаете, где я и как живу, — сказал он. — Какой ещё гроб? Элайджа переглянулся с Фреей. Быстрый, многозначительный взгляд, который я не смогла прочитать. — Никлаус… — начал было Элайджа, но Фрея перебила его. — Как тебе смогли стереть память? — спросила она у Кола. В её голосе слышалось недоверие, смешанное с ужасом. — Это шутка такая? Кол горько усмехнулся. Усмешка вышла злой, надломленной. — Боюсь, что нет, — сказал он. — Пара мудаков в белых халатах провели надо мной опыты. Благодаря Нику, кстати. Лицо Фреи вытянулось. Она смотрела на брата так, будто видела его впервые. Хотя, возможно, так и было. Я сидела на диване и молчала. Я даже не знала, как включиться в этот разговор. Я не знала семью Кола — никого из них, кроме Элайджи, да и то поверхностно. Связывало меня с ними только его спасение. Я не понимала, что я должна здесь делать. Я ощущала себя совершенно чужой — лишней деталью в чужой головоломке. Элайджа снова указал на меня. — Алиса, — сказал он, — расскажи Фрее всё, что ты рассказала мне. Я зачем-то встала с дивана. Оглядела всех — Элайджу, Фрею, Кола. Кол смотрел на меня. Изучал. Я стояла посередине гостиной, заламывая пальцы на руках, чувствуя на себе три пары глаз, которые требовали ответов. В который раз за последние дни я пересказала эту историю — Августин, пытки, наша первая неудачная попытка побега, то, как мы крали несчастный скальпель, то, как Кол пожертвовал собой, чтобы я смогла сбежать и спасти его. Слова давались тяжело. Каждое имя, каждая деталь, каждая дата — всё это отдавалось болью в районе сердца. Будто я не рассказывала историю, а заново переживала её, снова и снова, на бесконечном повторе. Единственное, о чём я умолчала — то, что было только между мной и Колом. Поцелуй сквозь решётку. Его слова: «Ты обязана повторить это, когда мы выберемся». Его руку на моей щеке. Его обещание, которое он сдержал. Кол всё равно не вспомнит того, что я сейчас рассказала. А делиться этим с его семьёй мне абсолютно не хотелось. Я хотела оставить что-то, что принадлежало лишь нам двоим. Пусть, если сейчас только я помнила об этом. Когда я закончила, Элайджа кивнул — коротко, задумчиво. Фрея стояла абсолютно растерянная. Её лицо побелело, руки дрожали, губы были плотно сжаты. Кол лежал на диване, закинув ноги на спинку. Казалось, будто ему абсолютно плевать на происходящее — на мой рассказ, на эмоции сестры, на напряжённое лицо брата. Элайджа обратился к нему: — Кол, ты помнишь что-то из этого? Кол ухмыльнулся. — Абсолютно ни-че-го, Элайджа, — сказал он. — Я помню только тех двоих уродов, что пытали меня. Я не помню, чтобы там был ещё кто-то. Я невольно сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Элайджа скрестил руки на груди. — Как ты думаешь, Фрея? — спросил он. — Алиса врёт нам или нет? Фрея обняла себя руками — будто это могло спрятать её от происходящего, защитить от правды, которая ломала привычную картину мира. — Я… могу залезть ей в голову с помощью магии, — сказала она. — Но сам подумай. Как бы она узнала, где Кол, если только она не была там с ним? Колу стерли память, конечно, он не вспомнит никого и ничего из того, что там было. Элайджа слушал. Взвешивал слова. Просчитывал варианты. Я уже поняла, что он такой человек — просчитывает всё до мельчайших деталей, прежде чем принять решение. Но какой смысл мне врать? Неужели, я недостаточно мучилась, чтобы сейчас сомневаться в моих словах? У меня было ощущение, будто весь этот мой рассказ был написан на моём лице. Каждая морщина, каждая тень под глазами, каждый шрам — всё это было доказательством, которое не требовало слов. Я была уверена: если бы кто-то заглянул мне в глаза, он увидел бы там такой огромный камень боли, что стало бы трудно дышать. Элайджа молчал какое-то время. Потом сказал: — Всё равно посмотри, Фрея. Мы должны быть уверенны. Фрея поджала губы. Кивнула. Подошла ко мне. Её пальцы легли мне на виски — прохладные, уверенные, почти невесомые. Она закрыла глаза и начала шептать какие-то слова — на языке, которого я не знала, но который звучал древним, тяжёлым, почти живым. Я почувствовала, как она вошла в мою голову. Это было странное ощущение — будто кто-то перебирает твои воспоминания, один за одним, как карточки в бесконечной картотеке. Она не крала их, не копировала — просто смотрела. Оценивала. Проверяла. Ощущения были такие, будто я заново проживаю всё то, что когда-то происходило со мной. Перед глазами стояли вспышки — Августин, операционная, Уэс со скальпелем, Давид со шприцем, камера, решётка, Кол, Кол, Кол. Голова разрывалась болью — острой, пульсирующей, почти невыносимой. Но я сжала зубы, зажмурилась, стиснула пальцами подол кофты. Фрея перебирала воспоминания, связанные с Августином. Я чувствовала, как она задерживается на самых тёмных, самых болезненных моментах — на пытках, на отчаянии, на том дне, когда Кол швырнул меня в окно. Когда она увидела весь тот ад, через который я прошла, она резко отпустила пальцы и отшатнулась от меня. Она смотрела на меня почти со слезами на глазах. Быстро провела пальцами по щекам — стирая влагу, которой я не заметила. — Прости… — сказала она тихо. Я кивнула. Потерла виски — боль уходила медленно, неохотно. Кол наблюдал за нами с интересом. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, любопытство, может быть, сожаление. — Может, и ко мне в голову залезешь? — усмехнулся он. Фрея лишь злобно посмотрела на брата. Потом обернулась к Элайдже. — Она не врёт, — сказала она. — Я уверена. Элайджа кивнул. — Ты можешь попробовать вернуть Колу память? — спросил он. Фрея едва заметно кивнула. Её лицо было бледным, но голос — твёрдым. — Я могу попробовать, — сказала она. — Но не обещаю, что у меня получится. Кол встал с места — плавно, по-кошачьи. Посмотрел на сестру с вызовом в глазах. — Ну, давай попробуем, — сказал он. Элайджа обратился ко мне: — Пойдём, Алиса. Я покажу тебе ванную комнату. Приведёшь себя в порядок. Он развернулся и пошёл наверх. Мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Он показал мне ванную — просторную, светлую, с большим окном, выходящим во двор. Белый кафель, медные краны, зеркало в тяжёлой раме. Полотенца — мягкие, пушистые, пахнущие чем-то… почти домашним. Чистые вещи — как я поняла, его сестёр. Перед тем, как он ушёл, я решила спросить: — А Марсель ещё там? Элайджа кивнул. Я решила рискнуть: — Ты можешь позвонить ему? Чтобы я с ним поговорила. Элайджа спросил: — Зачем? Они уберут тела и поедут назад, — сказал он. — Я… хочу его кое о чём попросить. Я посмотрела Элайдже прямо в глаза. — Доверься мне, — сказала я. — Я прошу тебя. Элайджа молчал. Смотрел мне в глаза — долго, пристально, будто пытался заглянуть в самую душу. Спустя несколько секунд он кивнул. Достал телефон. Набрал Марселя. Поставил на громкую связь. Спустя несколько гудков, которые показались мне вечностью, раздался серьёзный голос Марселя: — Да? Я быстро посмотрела на Элайджу, потом сказала в телефон: — Марсель, это Алиса. Марсель сказал с ноткой иронии в голосе — той самой, что была в баре, когда мы только познакомились: — Звонишь, чтобы сказать, что тебе снова не нужна помощь от незнакомца? Я немного замялась. — Ты ещё в Августине? — Мы уже закончили, — сказал Марсель. — Рассaживаемся по машинам. Я кивнула — будто самой себе. — Ты можешь вернуться, — сказала я. — Чтобы кое-что взять. Я почти увидела, как Марсель тихо выругался. Он молчал несколько секунд — длинных, напряжённых. Потом сказал спокойным, деловым голосом: — Что нужно взять? Я быстро сказала: — Все колбы и шприцы с лекарствами, какие ты увидишь. И карточки пациента — на меня и Кола. — Хорошо, я сделаю, — сказал Марсель. — Но как я буду искать твою карточку? — Ищи по фамилии Веньер, — сказала я. — Я уверена, что она где-то в кабинете Уэса или Давида. — Хорошо, — повторил Марсель. — Я понял. Короткие гудки — и звонок прекратился. Элайджа убрал телефон в карман. — Что ты задумала? — спросил он. Я посмотрела на него уверенным взглядом — вкладывая в этот взгляд всю уверенность, на какую была способна. — Если магия не поможет Колу, — сказала я, — у нас будет возможность найти антидот тому, что ему кололи. Этот план — гениальный, как мне казалось, — возник в моей голове за одну секунду. Мгновенное озарение, вспышка, луч света в кромешной тьме. И почему-то я была так уверена в своих действиях, что у меня перехватывало дух. Элайджа всматривался в моё лицо — изучал, оценивал, взвешивал. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — сказал он тихо. Он развернулся и ушёл вглубь дома. Я вошла в ванную комнату. Разделась, аккуратно сложив вещи стопкой на тумбе. Зашла в душевую кабинку. Тёплые капли упали на лицо — на щёки, на лоб, на закрытые глаза. Вода смывала остатки крови, грязи, двадцати лет боли. Я стояла так долго — пока вода не начала остывать, пока пар не затянул зеркало, пока пальцы не перестали дрожать. Я закрыла глаза и пыталась привыкнуть к… новой жизни. Как это можно назвать правильно? Свобода? Освобождение? Второй шанс? Я не знала. Когда я выключила воду, то услышала крики. Душераздирающие крики Кола. Будто из него пытались достать душу — вырвать её из тела, разорвать на части, переплавить заново. Я быстро обернулась в полотенце — мокрое, тяжёлое, плохо державшееся на теле. И побежала вниз. Оставляя за собой влажные следы на паркете. Элайджи нигде не было. На первом этаже я увидела Кола. Он стоял на коленях в кругу из соли — белой, рассыпанной по тёмному паркету ровной, почти идеальной линией. Его руки опирались об пол, пальцы впивались в дерево, оставляя глубокие царапины. Он тяжело дышал — рвано, хрипло, будто каждые вдох давался ему с боем. Фрея стояла над ним. Её голос был громким, властным, почти жестоким. — Терпи, Кол! — кричала она. Он поднял на неё глаза — и они были наполнены яростью. Той самой, первобытной, неуправляемой, которую я видела в нём в первые дни нашего знакомства. Потом он увидел меня. Его взгляд изменился. Не стал мягче — стал другим. Острым, цепким, узнающим. Он прошипел — так, что я услышала каждое слово, каждую букву, каждый намёк на боль, которая сквозила в голосе: — Ты… я… помню, ты была там. В следующую секунду он оказался около меня. Я даже не заметила движения — только почувствовала, как стена вдавилась в спину, как его рука легла на моё горло. Он держал меня не крепко. Мне даже не было больно. Только страшно — от осознания, что он вспомнил, что всё не зря, что внутри него ещё теплится тот самый Кол, который смотрел на меня сквозь решётку. Он сказал тихо — так, чтобы услышала только я: — Алиса… невыносимая стерва, которая смотрела на меня через эту сраную решётку. Из моих лёгких вырвался облегчённый вздох. Будто я задерживала дыхание целую вечность — и наконец-то выдохнула. Я тихо ответила: — Кол… ты вспомнил? Он отпустил меня. Но не отошёл. Он провёл пальцами по моей шее — по мокрой от воды коже, по тонкой, почти прозрачной в утреннем свете. Сказал: — Хотя бы теперь я могу запомнить твоё имя, красавица. Не обольщайся раньше времени — это всё, что Фрея смогла вернуть. Он отошёл от меня — сделал шаг назад, другой, третий. Я невольно поправила полотенце — мокрое, сползающее, почти неприличное в этом доме, полном незнакомцев. — И что делать дальше? — спросила я. Фрея ответила. Её голос был уставшим, но твёрдым. — Пытаться и надеяться, — сказала она. — Пока у нас больше нет никаких вариантов. Я повернулась к ней. — Я попросила Марселя забрать из Августина препараты, которые там разрабатывали, — сказала я. Фрея кивнула. — Надеюсь, у меня получится вернуть ему память, — сказала она. — Без их помощи. Я кивнула в ответ. Продолжала стоять босыми ногами посреди первого этажа дома, в котором я никогда не думала, что окажусь. Кол тяжело дышал — смотрел то на меня, то на сестру, то в пустоту перед собой. Я понимала: у нас ещё много работы. Дни, недели, может быть, месяцы попыток, ошибок, отчаяния и надежды. Но теперь я была уверена — мы справимся. Тревога ушла на второй план. Плакать уже не хотелось. Хотелось бороться — чего бы это мне ни стоило. И я не понимала, почему. Почему — после двадцати лет боли, после всего, что они со мной сделали, после того, как я потеряла всё, что у меня было, — я всё ещё хотела бороться. Может быть, потому что в этой борьбе я была не одна. Может быть, потому что Кол — даже без памяти, без прошлого, без ответов — всё ещё был рядом. Может быть, потому что в первый раз за очень долгое время у меня была цель. Не выжить. А жить.