Осколки

— …abrió los ojos, vamos, abre… Чей-то голос вырвал его из пустоты. Теперь, вместо обволакивающей темноты — раскаленные докрасна иглы, проникающие в мозг всё глубже при каждом движении, отдающие алыми всполохами перед закрытыми глазами. Слова набегали волнами друг на друга, и он не мог ухватить ни одного. Руки, лежавшие на его предплечьях, скользнули выше, пальцами нашли чувствительную впадину на шее и почти сразу наткнулись на что-то влажное. Движение замерло. Пальцы, перепачканные в крови, дрожали, ощупывая шею, пытаясь найти пульс. — Mierda… mierda, — выдохнул голос над ним. Он с трудом разлепил веки. Мир был размытым, словно он смотрел через запотевшее стекло. Сквозь пелену пробивался свет: над ним нависало бесконечное, бледно-голубое небо и чье-то лицо. — Вот так, аккуратней, — сказал незнакомец, помогая чуть приподняться, — ¿Me oyes? — Да, — прошептал он и сам не узнал своего голоса. — Как тебя зовут? Он попытался вспомнить. Имя должно было быть где-то тут, внутри — прямо под пульсирующей болью. Он напрягся, и острый импульс прошил всё его тело. Мир снова расплылся и попытался опрокинуться. — Не надо, — сказал мужчина быстро, словно смог почувствовать его головную боль. — Не сейчас. — Я не помню, — голос казался чужим. — Не помню… ничего. Мужчина долго смотрел на него. Взгляд не просто скользил по лицу — он выискивая хоть малейший намек на притворство. Нижняя челюсть напряглась, выдавая глухое, почти физическое недоверие. Тяжёлый взор прошёлся по лицу собеседника, задерживаясь на расширенных зрачках, дрожащих руках, перепачканных в крови. Сложно было понять, о чём он думал. — Ничего, — наконец сказал он и голос его был непроницаем. — Постепенно. Меня зовут Эдуардо, но ты зовешь меня Лало. Мы были… мы партнеры. Работаем вместе. — Лало, — повторил он. Имя перекатилось во рту, скользнуло по нёбу, не вызвав никаких ассоциаций. — Да, — кивнул Лало. — А тебя зовут Игнасио Варга. Игнасио попытался сесть, опираясь на дрожащие руки, приподнял корпус и мир снова накренился. Небо и земля поменялись местами, зыбкий песок ушёл из-под ладоней, и его повело в сторону. Тёмные пятна поплыли перед глазами, разрастаясь, сливаясь в одну сплошную, пульсирующую тьму. — Куда ты?.. — недовольно начал Лало, но тут же замолчал, осознавая, что тот не сможет даже встать без помощи. — Хочу понять… — выдавил Игнасио. Слова давались с трудом; язык казался ватным, непослушным. — Понять, что… Он запнулся, потому что понял, что не знал, чего хотел на самом деле. Понять? Вспомнить? Избавиться от боли, растекающейся по всему телу, как горячая смола? — Потом, — Лало аккуратно, но настойчиво привалил его к чему-то твердому и горячему. — Сначала надо перевязать тебе голову. Игнасио остался один; сидел с закрытыми глазами, привалившись к боку машины, и слушал. Слушал пустыню, её дыхание, сухое и горячее. Слушал Лало, как его торопливые шаги поглощал песок, как он что-то отрывисто бормотал под металлический скрип открываемого багажника. — Придется потерпеть, — Игнасио мелко вздрогнул, голосом вырванный из полудремы. — Будет жечь. Жгло нестерпимо. Что-то прохладное полилось по голове, капая за шиворот. Игнасио закусил губу, чувствуя, как на языке выступает привкус меди. Пальцы Лало работали быстро, бинт наматывался туго, с каждым витком сильнее вгоняя в голову глухую, пульсирующую боль. — Всё, — бросил Лало, затягивая последний узел. Рвано, небрежно, так, что край бинта неприятно натирал кожу за ухом. Игнасио услышал, как марля скрипнула, натягиваясь. Услышал собственный сдавленный выдох, который вырвался помимо воли. Лало приподнял его, поставил на ноги, не спрашивая, готов ли он. Игнасио покачнулся — земля под ногами была ненадежной, словно песок уходил из-под подошв. Сухой, неподвижный воздух обжигал горло при каждом вдохе, пах пылью, полынью, чем-то далёким и неуловимым. Лало открыл дверцу машины. Ручка скрипнула — сухой звук, который пробрал до мурашек. Когда дверь открылась, из салона вырвался запах — плотный, удушливый: прогорклая кожа, нагретая на солнце, бензин, и ещё что-то приторно-сладкое, химическое, как дешевый освежитель воздуха, которым пытались перебить запах пота. Игнасио не вдумывался. — Adentro, — Лало кивнул на переднее сиденье. Тело слушалось плохо, ноги подогнулись в последний момент, и он просто рухнул на сиденье. Удар отдался в позвоночнике ноющей волной. Обивка оказалась липкой — то ли от жары, то ли от чего-то, что пролили и не вытерли. Кожаный чехол треснул в нескольких местах, и под пальцами чувствовались шершавые края разрывов. Через секунду Лало уже сидел за рулем. Кожаное кресло под ним скрипнуло — протяжно, жалобно. Двигатель взревел — низкий, рычащий звук, который прошел сквозь тело, заставил вибрировать кости. Машина дернулась и покатилась вперед, к медленно клонящему за горизонт солнцу. — Не засыпай, иначе можешь не проснуться, — сказал Лало, и голос его прозвучал резко. — Расскажи мне что-нибудь. — Я ничего не помню, — отозвался Игнасио, тут же чувствуя, как мир сузился до тёмной точки, края которой дрожали и расплывались. Он попытался открыть глаза, но ресницы слипались, а веки налилась свинцовой тяжестью. Хотелось опять провалится в небытие, туда, где нет боли. — Вот как интересно получается, — Лало говорил, словно вколачивая слова в раскалывающуюся голову. — Ты кое-что знал, а теперь говоришь, что ничего не помнишь. Как удобно, не находишь? — Я не имею ни малейшего понятия, о чём ты говоришь, — с трудом пробираясь сквозь плотную, почти физически ощущаемую пелену, ответил Игнасио. Лало беззвучно усмехнулся одними уголками губ. — Ya veremos, — сказал он, возвращая взгляд на дорогу. — Todavía tenemos tiempo. Пауза повисла в салоне, плотная, как предгрозовое небо. Шины мерно шуршали по асфальту. — Не молчи. Говори что угодно. Говори, как тебя зовут. Где ты родился. Какой сегодня день. Cualquier cosa. Игнасио открыл рот. Закрыл. В голове не было ничего: ни дня рождения, ни имени матери, ни запаха дома. Он не помнил своё лицо. Сегодняшняя дата — пустота. Только вкус крови на губах и имя, которое сейчас для него не значило ничего. — Меня зовут Игнасио Варга, — медленно проговорил он. — Мы работаем вместе. И снова тишина. Только шум колес и собственное дыхание. Игнасио прислонился головой к холодному стеклу, прижался к гладкой поверхности, и это маленькое пятно прохлады показалось спасением. Стекло вибрировало — мелко, часто, передавая дрожь прямо внутрь черепа. Он чувствовал каждую неровность дороги через эту тонкую преграду. Дремота наваливалась, мягкая, теплая, обещающая покой. — Te dije que no duermas, — голос Лало прозвучал ближе, чем когда-либо, будто он звучал прямо внутри раскалывающейся головы. Игнасио почувствовал, как сжали его затылок — пальцы вцепились в намотанный бинт, дернули резко, больно. Игнасио чувствовал давление каждого пальца на своей шее — пять точек, глубоко впивающихся в мышцы — именно они вырвали его из небытия. Голова мотнулась, и мир вспыхнул белым. — Abre los ojos, — приказал Лало. — Ahora mismo. Пальцы разжались, но боль — глубокая и ноющая — осталась пульсацией в голове. Игнасио сидел, вцепившись в край сиденья — пальцы побелели, ногти впивались в липкую кожаную обивку, — и пытался отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами, расплываясь от выступивших слез, всё ещё плыли цветные пятна. — Тогда слушай внимательно, я расскажу. И Лало заговорил. Он рассказывал о своем детстве. О дяде, о братьях, о белом доме, куда они направлялись. Немного рассказал о матери, но слова слипались в непрерывный поток, тёплый и густой, и улавливать суть становилось сложнее. Он рассказывал о своей жизни размеренно и слишком спокойно, словно это его не касалось; словно это были чужие, далекие истории. Лало говорил по-испански, и Игнасио понимал лишь малую часть, но всеми силами цеплялся за голос, стараясь остаться в реальности. Он не запоминал деталей, только звук, который и держал его на поверхности. Солнце давно скрылось за горизонтом. Фары разрезали ночную мглу, выхватывая клочья ночной пустыни: колючие кусты, скелеты высохших деревьев, пыль, взметавшуюся шлейфом и оседавшую на лобовом стекле назойливой пудрой. За окнами тянулась бесконечная прямая, без огней, без жизни, уходящая в никуда. Он рассказывал о пустыне, о её запахе после редких дождей — горьком, землистом, знакомом им с детства. О том, как трещит асфальт от жары, как тени становятся короче, а потом и вовсе исчезают, съеденные полуденным солнцем. О холодных ночах и небосводе, полностью покрытом мелкими отсветами холодных звезд. Часы растворялись в монотонном рокоте мотора, а дорога будто сжималась в тугую петлю, не выпуская ни вперёд, ни назад. За окном всё те же силуэты кустов и мёртвых стволов сменяли друг друга с безжалостным постоянством. Тормоза тихо заскрипели, подвеска просела, и колёса, шурша по остывшему гравию, начали замедлять свой ход, пока гул двигателя не перешёл в угасающий шёпот. Машина наконец остановилась. Игнасио не помнил, сколько они ехали. Время распалось на отдельные вспышки — рывки, повороты, голос Лало, пробивающийся сквозь вату. Дверца открылась. В салон пробралась ночная прохлада — пустыня остывала быстро, и этот перепад ударил по лицу, по открытым участкам кожи, заставляя сжиматься в поисках тепла. Игнасио всем телом прочувствовал этот ненавистный скрип песка, когда его вытащили наружу. Лало не помогал — просто ждал рядом, смотря как Игнасио схватился за дверь машины, как за спасательный круг. — Внутрь, — Лало кивнул в сторону. Дом. В темноте его белые стены казались серыми и всё равно это пятно было почти единственным ориентиром. Узкие проемы окон тёмными пятнами были раскиданы по фасаду, зияли непроницаемой чернотой, проглатывающей любой отблеск света. Ветер тянул с собой запахи — сухой травы, нагретого за день камня, дыма от костра, который давно потух. Лало первым прошел к дому и открыл дверь. Старое дерево протяжно скрипнуло, как живое существо. Изнутри пахнуло пылью, и чем-то старым, застоявшимся. Игнасио переступил порог и остановился. Тишина давила — плотная, почти осязаемая, нарушаемая только его собственным дыханием. Игнасио услышал, как щелкнул выключатель, но свет не зажегся. Лало выругался по-испански и Игнасио уловил только одну фразу: — Espera aquí, — бросил Лало и исчез в темноте. Шаги удалились, скрипнули где-то в другой комнате. Игнасио стоял в прихожей, не решаясь двинуться с места. Боялся, что его поведет, что он упадет и не встанет, потому что голова при ударе, казалось, должна расколоться на части. В темноте перед ним что-то блеснуло. Большое зеркало в деревянной раме висело напротив входа. Он не видел себя — только смутный силуэт на фоне двери. Зеркало ловило слабый свет луны и этот отблеск манил, притягивал взгляд. Он сделал неуверенный шаг вперед. Второй. Внезапно стало труднее дышать — или ему показалось? Третий шаг. Теперь Игнасио стоял перед зеркалом на расстоянии вытянутой руки и не понимал, что он видит. Отросшие волосы, спутанные, слипшиеся от крови и пота. Лицо — бледное, почти серое в этом призрачном свете. Он смотрел в зеркало, и чужой человек смотрел на него таким же пустым взглядом. К горлу подкатила тошнота. Пальцы скользнули по скулам, по щекам, по линии подбородка — ничего знакомого. Тронули губы. Он пытался нащупать хоть одну знакомую линию, но встречал лишь гладкую, равнодушную плоть. Он поднес руку к бинту. Грубая ткань обматывала голову, спускалась на лоб, закрывала часть тёмных волос. Он ощупал край повязки — пальцы нащупали запекшуюся кровь, жесткую корку, которая крошилась под ногтями. — ¿Qué miras? — голос Лало прозвучал совсем близко. Лало стоял в дверном проеме, держа в руке керосиновую лампу. Желтый, неровный свет залил маленькую комнату, и лицо в зеркале стало другим — не мертвенно-бледным, а живым и от этого ещё более чужим. Игнасио увидел цвет своих глаз — карие, почти черные, с красными прожилками. Разглядел шрам на правой брови, эту тонкую белую линию, рассекающую волоски. Грудь напряженно поднималась и опускалась, крылья носа судорожно раздувались с каждым вдохом. — Это я? — тихо, по-детски неуверенно спросил Игнасио. Лало подошел ближе. Лампа качнулась, тени прыгнули по стенам, и лицо в зеркале на секунду исказилось — стало длиннее, страшнее. Он резко отшатнулся от зеркала, в отчаянии желая, чтобы всё это было сном. Ужасным, отвратительным, очень реалистичным сном. — Да, но сейчас я тоже не могу тебя узнать, — Лало остановился рядом. Помедлил. Продолжил, указывая на дверь: — Пошли, сейчас придет человек, он осмотрит тебя. Завтра будет новый день и мы решим, что делать. Игнасио машинально кивнул; не потому что верил, а потому что не было сил спорить. Он переступил порог, и тьма дома сомкнулась за его спиной. Он не знал, что именно помнило его тело — память рассыпалась на осколки, слишком острые, чтобы их трогать, — но как только он сделал первый шаг, то понял, что уже бесчисленное количество раз слепо следовал за этим человеком.