Осколки

Сон отступил. Нос был заложен, в горле неприятно першило, и каждый вдох давался с усилием, словно воздух приходилось проталкивать сквозь узкую щель. Он попытался сглотнуть и сухо, надрывно закашлялся. Кашель отозвался тупой болью в затылке, медленно скатывающейся по позвоночнику прямо до копчика. Глаза слезились; он попытался продраться через мутную пелену, растирая воспаленные веки. Несмотря на открытое окно, воздух в комнате был плотным и застоявшимся, словно её давно не проветривали. Простыня под ним прилипла к спине, скомкалась в мокрые, липкие складки. Лежать было неудобно и он повернулся на бок. Комната медленно, с задержкой, встала на место. В дверях стоял высокий мужчина — тот самый, из пустыни. Сейчас его, купающегося в солнечных лучах незадёрнутых штор, можно было рассмотреть лучше. Лицо взрослого человека, испещрённое несколькими глубокими морщинами — от постоянной улыбки, от прищура против палящего солнца и от неумолимо бегущего вперед времени. Тёмные волосы с легкой проседью небрежно зачесаны назад. Прошёл редкий порыв ветра, но внутрь он так и не добрался; только где-то за окном лениво скрипнула дверь. Жара давила, заставляя мысли расползаться и путаться. В этом тягучем, почти неподвижном пространстве Игнасио ощущал не только физическую духоту, но и странное внутреннее оцепенение — как будто выбраться из этой комнаты будет сложнее, чем всё, что он когда-либо делал. Лало прошёл внутрь. Игнасио следил за ним краем глаза, не поворачивая головы, потому что шея всё ещё ныла. Он подошёл к письменному столу, провёл пальцем по поверхности, сняв невидимую пыль. Игнасио с трудом сел, кивком приветствуя Лало; босые ступни коснулись холодного пола. Только сейчас он увидел эмалированный таз с водой, стоящий на стуле, и полотенце, небрежно брошенное рядом. Лало стоял чуть в стороне, в тени, не нарушая границы света из окна. Игнасио кожей почувствовал его взгляд раньше, чем увидел глаза. Он прошёлся по шее, опустился на ключицы, замер на рёбрах. Лало смотрел на него так, будто читал книгу, которую Игнасио никогда не открывал. — Пей, — сказал Лало, протягивая стакан. Игнасио взял его и сделал несколько жадных глотков. Вода была невкусной и осталась горьковато-металлическим послевкусием во рту, но горло наконец смочилось, и боль ненадолго отступила. Он встал с кровати, и под его осязаемым взглядом сел на предложенный стул возле зеркала, на ходу разматывая перебинтованную голову. Он услышал, как где-то рядом зашуршала мягкая ткань, плеснула вода, и через секунду в воздухе повис запах чистоты. Лало накрыл лицо Игнасио горячим полотенцем. Пар обжег кожу, и мир сузился до ощущений: запах мыла, забивающий ноздри, близость другого человека, собственное дыхание. Игнасио невольно закрыл глаза. Сейчас не было ни прошлого, ни будущего — только пульс в висках и влажное тепло. Он слышал, как помазок взбивает густую пену, слышал её легкий хруст. Холодный воздух коснулся распаренной кожи, стоило только снять полотенце с лица. Лало начал наносить пену на щеки, равномерно распределяя руками. Игнасио чувствовал каждое прикосновение: как ладонь скользит по щетине, оглаживая скулы, как большой палец проводит по губам, стирая лишнее. — Ты похудел, — заметил Лало, доставая опасную бритву. Игнасио удивился столь неожиданной осведомленности о своем теле, но промолчал. А может не обязательно хорошо знать чужое тело, чтобы увидеть худого, изможденного болью человека? И всё же было что-то слишком личное в этом замечании — как будто его рассматривали дольше, чем он готов был позволить. Бритва в руке блеснула. Даже на первый взгляд она казалась тяжёлой, с массивной деревянной ручкой. Острая сталь поймала солнечный луч, пустив по потрескавшейся стене дрожащего зайчика, и Игнасио машинально напрягся, предчувствуя ощущение холодной стали у себя на коже. Бритва пошла сверху вниз, снимая щетину ровной полосой. Боли не было — только холод и уже привычное ощущение уязвимости. Лезвие снимало белую пену, открывая кожу, делая её гладкой и беззащитной. Сосредоточенный на работе, Лало не смотрел ему в глаза: следил за углом наклона, за натяжением кожи, за движением собственных пальцев. Его дыхание было ровным, почти неслышным, лишь изредка прерывалось звонким шлепком лезвия о край таза, когда он ополаскивал его. Вода глухо булькала, смывая белые хлопья. Когда лицо было готово, Лало отступил за спину, осматривая рану на затылке. — Будет больно, — просто сказал он. — Но нужно обработать. Он взял пузырек, оставленный врачом несколько дней назад, и открутил крышку. Жидкость пахла горько — спиртом и травами. Он намочил ватку и приложил к ране, аккуратно счищая запекшуюся кровь на припухшей коже. Игнасио зашипел, чувствуя как спирт проникает внутрь, прожигает кожу. — Спокойно, я почти закончил, — сказал он, вытирая излишки средства сухой ваткой. — Теперь голова. Он снова взбил пену. Начал наносить на влажные волосы, огибая ссадину широкой дугой. Первое движение. Лезвие скользило короткими, выверенными штрихами, с шелестящим звуком снимая отросшие волосы. Лало аккуратно обходил поврежденное место, оставляя тонкую полосу волос вокруг. Потом промывал лезвие и заносил его снова. Когда бритва прошлась по последней полосе у лба, Лало остановился. Звон металла о дерево в тишине комнаты прозвучал особенно громко. Он вытер руки полотенцем, сделал шаг ближе. — Вот теперь это ты, — он мягко, но настойчиво повернул его подбородок к зеркалу. — Смотри.       На этот раз в зеркале отразилась не тень, а живой человек, уже не пугающий, но всё же незнакомый. Он слегка наклонил голову, потом ещё раз, пробуя найти знакомые черты в отражении, и на миг показалось, что он узнает себя. Впервые за долгое время в груди разлилось приятное чувство защищенности и покоя, пока Лало не протянул руки и не провёл пальцами по свежевыбритой голове. Прикосновение, слишком интимное, продлилось дольше положенного. Руки скользнули от кромки волос на шее ко лбу, огибая ушные раковины, слегка надавливая на нежную кожу головы, будто читая шрифт Брайля, выбитый прямо на черепе. Можно было подумать, что он просто оценивал свою работу, и всё же в этом жесте читалось нечто иное. Пальцы помедлили на виске, задержались, потом медленно, почти нехотя, отстранились. — Я всегда брился коротко? — Игнасио было необходимо заполнить эту неловкую пустоту. Лало, казалось, это не волновало. — Я знал тебя только таким, — ответил Лало, собирая бритвенные принадлежности. — Тогда что со мной случилось? — тихо спросил он, не надеясь на ответ. После секундного молчания уточнил: — Почему мои волосы так отросли? Лало молчал. Было слышно как он ополоснул бритву, вытер руки и сложил влажное, уже остывшее, полотенце. Игнасио не смотрел на него, поэтому мог только предположить, что отражено на его лице: усталое равнодушие, с которым смешалась легкая усмешка. Но он точно знал это выражение лица, настолько ярко оно стояло перед глазами. — Ты задаешь правильные вопросы, но неужели ты бы хотел, чтобы мой рассказ повлиял на твои воспоминания? — спросил Лало, тут же отвечая на свой вопрос: — Я бы не хотел этого. Когда-нибудь я надеюсь услышать твою версию этой истории. По спине пробежал холод. Слова, так легко встроившиеся в эти предложения, застряли внутри. Лало что-то знал — или думал, что знал — и ему просто нужно сверить их версии. Но что будет после? — А если я не вспомню никогда? — выдохнул Игнасио, наконец отрывая взгляд от своего отражения в зеркале и глядя на собеседника напрямую; их глаза встретились на несколько мгновений. Игнасио искал в этой чёрной глубине хоть что-то: ложь, намёк, манипуляцию, — всё, за что можно было бы ухватиться, чтобы вернуть контроль — но Лало лишь спокойно ответил: — Тогда мы просто продолжим жить, — он пожал плечами. Не было ни попытки удержать силой, ни обещаний помощи; факт, не предполагающий выбора. Вопрос о том, что он сможет когда-нибудь уйти, даже не возникал: двери, казалось, только что растворились в этом зное и навсегда оставили его внутри. Первые недели в этом доме слились в один долгий, тягучий сон. Покой оказался тонким. Игнасио просыпался от пульсирующей боли, которая начиналась в затылке и расползалась по всему телу, не оставляя мест, куда можно было бы от неё спрятаться. Взгляд упирался в белёный потолок, скользил по тонким трещинам, похожим на разломы в пересохшей земле. Время в эти моменты останавливалось — настолько тихо было вокруг, и только движение потолочного вентилятора заставляло поверить в обратное. Часто он просто лежал, сжимая одеяло и переживая приступы тошноты. В первые дни каждое движение отдавало ноющей болью в затылке и он заново учился дышать, учился не шевелить головой, учился ждать. Иногда боль захлестывала его тело полностью. В такие моменты хотелось вспороть себе брюхо и вынуть всё, что горит и жжёт. Он часто кричал. Тогда приходил Лало, бесшумно ступая по половицам, оставлял воду и блистер таблеток на тумбочке, а сам сидел на краю кровати, как тень, и так же бесшумно исчезал с первыми лучами солнца. Изредка Лало уезжал. И без того одинокий дом без него пустел. В эти часы всё ощущалось острее. Он не закрывал двери, был уверен, что Игнасио никуда не денется. Почти всё время Лало говорил с ним на испанском. Игнасио почти ничего не понимал, выхватывал лишь отдельные слова: casa, hermanos, abogado, dinero. Родной язык в устах Лало звучал органичней, чем его английский — мягче, с тягучими гласными, которые растекались по комнате. Голос Лало был низким, с хрипотцой, то опускался до шепота, то взлетал вверх, то рассыпался коротким смехом. Ему нравилось это чувство, когда чужая речь окутывает, не требуя ответа. Когда можно просто сидеть, закрыть глаза и слушать, не напрягаясь, не пытаясь вспомнить, не боясь, что сейчас спросят что-то важное. Игнасио слушал этот голос и не хотел понимать слова. Он ловил интонации — злые, ласковые, усталые, — и по ним догадывался, о чем речь. Но даже когда Лало молчал, в комнате оставался его голос — гудел где-то под потолком, вибрировал в половицах, застревал в голове у Игнасио. Голос Лало был частью дома. Он звучал в пустых комнатах, отражался от мебели, когда Игнасио, ведя ладонью по стене, учился ходить заново. Сначала до края кровати. Потом до окна. Переступал порог. Он исследовал дом осторожно, наощупь, как слепой. Комнаты были пустыми, но не заброшенными: мебель была покрыта тонкой вуалью пыли, на полках стояли книги без корешков, страницы которых слиплись от старости. Каждый шаг давался с трудом, каждый поворот головы откликался гулом, но остановиться было невозможно. Дом казался продолжением его собственной памяти — таким же обрывочным, полным недосказанности. Он вспоминал. Закрывал глаза и проваливался в пустоту. Иногда приходили образы — цвета, запахи, силуэты — и стоило только подумать о них, протянуть руку, они исчезали, как дымка. Иногда сквозь неё всё же пробивались образы: вспышка алых брызг на песке, запах свежевыпеченного хлеба, чужая тень в проёме двери, обрывок мелодии, от которой сжималось сердце. Он видел сны. Кафе, искаженное маревом сна. Жар и духота южно-американского лета. Мокрые ладони, трясущиеся пальцы. Пот, выступающий над верхней губой. Всё это накрывает одной волной, заставляя погружаться в знакомые образы. Тревога. Пузырёк с таблетками. Он просыпался в холодном поту.