Мёртвая зона

Гниль Я наблюдал через мониторы в своей машине, как она садится в старый «Мерседес» своего отца. На экране её лицо казалось ещё бледнее в свете уличных фонарей Чикаго. Она выглядела так, будто её только что приговорили к смерти, и, честно говоря, она была не так уж далека от истины. Жизнь, которую она знала, закончилась в ту секунду, когда я коснулся её взглядом у борта. Я откинулся на кожаное сиденье и достал телефон. Одно нажатие — и на экране поползли строки данных. Геолокация её телефона горела красной точкой на карте города. Я видел, как она движется по мосту, видел, как дрожит сигнал, когда она, вероятно, сжимает телефон в ладони. — Она злится, — произнес я в пустоту салона. Мой водитель промолчал. Он знал, что мне не нужен ответ. Я снова вызвал файл, который выучил наизусть. Сотни фотографий из её социальных сетей, снимки с камер видеонаблюдения консерватории, записи её выступлений трёхлетней давности. Я смотрел, как её тонкие пальцы порхают по струнам, и чувствовал, как внутри затягивается узел. Она называла это искусством. Я называл это уязвимостью. Мне было плевать на музыку. Но мне было не плевать на то, как она выгибает шею, когда берет высокую ноту. Как закусывает губу, когда сбивается. Как она закрывает глаза, пытаясь спрятаться от мира. Я потратил три месяца, чтобы скупить долги её отца через подставные фирмы. Я медленно, слой за слоем, срезал все пути к её отступлению, пока не осталась только одна дорога — ведущая ко мне. Я открыл мессенджер. Мой хакер прислал свежий лог с её ноутбука. Она искала в Google: «Кайлер Рид скандалы», «Кайлер Рид личная жизнь» — Ищи-ищи, Снежинка, — усмехнулся я, чувствуя, как по венам разливается тяжелое, темное удовольствие. — Ты не найдешь там и доли того монстра, который тебя ждет. Она назвала меня ублюдком. Я видел это по её губам, когда она уходила. Она думает, что её ненависть — это щит. Она не понимает, что для меня её ненависть — это лучший афродизиак. Любовь фанаток дешевая и пресная. Но ненависть такой женщины, как Элоиза Вэнс... она острая, как лезвие, и такая же опьяняющая. Я дотронулся до экрана, обводя пальцем контур её лица на фото. — Ты будешь играть для меня, — прошептал я. — Ты будешь играть, пока твои пальцы не начнут кровоточить. А когда ты окончательно сломаешься и не сможешь издать ни звука, я стану твоим единственным инструментом. Я заблокировал телефон и посмотрел в окно на проносящиеся огни города. В следующую пятницу она придет в мой дом. Она будет пахнуть страхом и тем дорогим парфюмом, который ей не по карману. Она будет стоять посреди моей гостиной, маленькая, хрупкая и абсолютно потерянная. Я уже представлял, как сорву с неё это платье цвета льда. Но не сразу. Сначала я заставлю её фальшивить. Я хочу услышать каждый сорванный аккорд её сопротивления. Потому что ничто не приносит такого удовлетворения, как приручение того, что считает себя свободным. — Домой, — бросил я водителю. — Нам нужно подготовить музыкальную комнату. Я хотел, чтобы там было холодно. Так же холодно, как в её будущем. Сладость Дома было невыносимо тихо. Слишком тихо для человека, чей мир только что продали с молотка под аккомпанемент фальшивых улыбок и звон бокалов с виски. Я стояла в центре своей комнаты, не зажигая свет. Лишь синеватый отблеск уличных фонарей просачивался сквозь жалюзи, нарезая пространство на тонкие полосы, похожие на решетку. Я медленно потянулась к молнии на спине. Шелк соскользнул вниз, оставив меня беззащитной перед холодным воздухом квартиры. Я ненавидела это платье. Я ненавидела это тело за то, что оно привлекло его взгляд. Подойдя к зеркалу, я коснулась шрама на запястье. Он горел. Мне казалось, что Рид видел его даже сквозь кожу, сквозь время, сквозь все мои попытки казаться целой. — Ублюдок, — прошептала я в темноту. — Высокомерный, ледяной ублюдок. «Снежинка». Это слово преследовало меня всю дорогу домой. Оно липло к коже, как грязный снег. Он произнес его так, будто уже сорвал с меня одежду. Будто уже попробовал на вкус моё отчаяние. Я села за стол и открыла ноутбук. Руки дрожали так сильно, что я едва попадала по клавишам. «Кайлер Рид. Инциденты. Жестокость». Экран заполнили заголовки. «Ледник ломает карьеры», «Самый штрафуемый игрок лиги», «Тёмная сторона золотого мальчика». На фотографиях он всегда был одинаковым: хищный разворот плеч, пустой взгляд и эта пугающая, застывшая ярость. Он не просто играл в хоккей — он выживал в нём, уничтожая любого, кто вставал на пути. Внезапно экран ноутбука моргнул. Курсор сам по себе пополз в угол экрана. Я замерла, боясь дышать. Сердце пропустило удар, а затем пустилось вскачь. На рабочем столе открылось окно простого текстового редактора. Курсор замигал, и буквы начали появляться сами собой, словно невидимый призрак печатал их прямо сейчас, глядя мне в затылок: «Прекрати копаться в мусоре, Элоиза. Спроси меня лично в следующую пятницу». Я вскрикнула и с силой захлопнула крышку ноутбука, отпрянув от стола. Комната внезапно стала слишком маленькой. Воздуха не хватало. Он был здесь. Не физически, но его присутствие душило меня. Он взломал мою сеть? Мою жизнь? Как долго он наблюдал за мной через эту крошечную камеру? Как часто он видел меня раздетой, разбитой, плачущей над скрипкой? Я бросилась к окну и судорожно задернула шторы, прижимаясь спиной к стене. Он не просто меценат. Он — сталкер, который купил легальное право на мою жизнь. Отец думает, что Рид спасёт нас. Но я чувствовала правду: Рид не спасает. Он забирает себе. Я посмотрела на футляр со скрипкой, лежащий в углу. Через неделю я должна войти в его дом. Я должна буду играть для него одного. И я знала: он будет ждать не музыки. Он будет ждать момента, когда я фальшиво вскрикну под его весом. Я обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. В ту ночь я так и не уснула. Мне казалось, что в каждом углу моей спальни горит холодный, немигающий взгляд под номером «81». Охота официально началась. И я была единственной, кто понимал: из этого леса не выходят живыми. Только изломанными. На следующее утро будильник прозвучал для меня как погребальный звон. Я проспала. Сборы напоминали хаотичный танец катастрофы: лихорадочно натянутые джинсы, свитер, скрывающий дрожь в плечах, и футляр со скрипкой, который я схватила так, будто это был мой единственный спасательный круг в открытом океане. Я даже не успела замазать синяки под глазами — следы бессонной ночи, проведенной в страхе перед мигающим курсором на экране. В здание консерватории я влетела задыхаясь. Волосы растрепались от резкого чикагского ветра, щеки пылали. — Простите, я... — слова застряли у меня в горле, когда я распахнула тяжелую дубовую дверь репетиционного зала. Я ожидала увидеть пустое помещение или недовольного профессора Маркуса. Но вместо этого я замерла на пороге, не в силах пошевелиться. У окна, залитого холодным утренним светом, стоял Кайлер Рид. На нем было строгое черное пальто, накинутое поверх кашемирового джемпера, и он выглядел здесь, среди старинных пюпитров и запаха канифоли, как хищник, забредший в антикварную лавку. Но поразило меня другое. Он не был холодным. Он стоял рядом с миссис Абрамс — нашей старейшей преподавательницей по классу альта, которую боялись даже самые дерзкие студенты. Кайлер чуть наклонил голову, внимательно слушая её, и на его губах играла мягкая, почти вежливая улыбка. Он что-то негромко сказал, и миссис Абрамс — эта железная леди музыкального мира — кокетливо рассмеялась, коснувшись его рукава. — О, Элоиза, дорогая, ты как раз вовремя! — воскликнула она, заметив меня. — Мистер Рид как раз рассказывал мне о своем фонде поддержки молодых талантов. Какой удивительный молодой человек, как тонко он чувствует нужды искусства! Я смотрела на него, не моргая. Мои пальцы до боли сжали ручку футляра. Этот человек вчера взломал мой ноутбук. Вчера он купил меня у моего отца, как племенную лошадь. А сегодня он стоял здесь и очаровывал единственного человека, которому я доверяла в этих стенах. Рид медленно повернулся ко мне. Улыбка, предназначенная для миссис Абрамс, мгновенно трансформировалась. Она не исчезла, нет. Она стала другой — острой, личной, торжествующей. В его глазах не было ни капли той вежливости, которую он демонстрировал секунду назад. — Доброе утро, Элоиза, — произнес он, и мой шрам на запястье снова отозвался пульсирующей болью. — Ты выглядишь... взволнованной. Надеюсь, твой сон был таким же спокойным, как мой. Он знал. Он наслаждался каждым моим быстрым вдохом. — Что вы здесь делаете? — выдавила я, игнорируя удивленный взгляд миссис Абрамс на мою грубость. — Как что? — Кайлер сделал шаг в мою сторону, сокращая дистанцию так бесцеремонно, что я невольно отступила назад, пока не уперлась спиной в холодный косяк двери. — Пришел убедиться, что мой главный инструмент в рабочем состоянии. Мы ведь договорились о репетиции, верно? Он протянул руку и, прежде чем я успела отпрянуть, кончиками пальцев поправил выбившуюся прядь моих волос. Его касание было едва ощутимым, но оно обожгло меня холодом. — Иди, дорогая, — засуетилась миссис Абрамс, собирая свои ноты. — Мистер Рид подготовил для тебя отдельный зал, чтобы вам никто не мешал. Какая щедрость... Она вышла, оставив нас одних. Тишина в зале мгновенно стала тяжелой, свинцовой. — Ты опоздала на семь минут, Снежинка, — его голос теперь звучал без капли притворства. — Считай, что за каждую минуту ты уже задолжала мне по одной лишней партии. Доставай скрипку. Я хочу услышать, как ты боишься фальшивить в моем присутствии. Я медленно выдохнула, чувствуя, как страх внутри перегорает и превращается в колючую, защитную злость. Я не собиралась быть покорной куклой в этом стерильном музыкальном зале. — Семь минут? — я вскинула подбородок, глядя ему прямо в глаза. — Не знала, что звезды НХЛ подрабатывают секундомерами. У вас что, лед растаял, раз появилось столько свободного времени на слежку за студентками? Я сделала шаг вперед, сокращая дистанцию, и вызывающе усмехнулась: — Или вы решили сменить амплуа и теперь вместо шайб коллекционируете автографы стареньких профессоров? Миссис Абрамс в восторге, но боюсь, её симпатия не поможет вам научиться отличать скрипичный ключ от клюшки. Кайлер не вздрогнул. Напротив, он медленно сократил оставшееся между нами расстояние, пока я не почувствовала жар его тела сквозь свой свитер. Он наклонился к самому моему уху, так низко, что его губы почти коснулись моей мочки. — Острый язычок, Снежинка, — прошептал он, и в его голосе прорезалась опасная, хриплая смешинка. — Это хорошо. Значит, тебе будет чем заняться, когда твои руки окончательно устанут. Он на секунду отстранился, скользнув взглядом по моим губам, и добавил тише, так, что у меня по спине пробежал ледяной разряд: — Но если ты так сильно переживаешь за мой «инструментарий»... поверь, я прекрасно знаю, куда вставлять смычок, чтобы музыка стала по-настоящему громкой. И тебе не обязательно для этого знать ноты. Тебе достаточно просто... подчиняться ритму, который я задам. Он выпрямился, наслаждаясь тем, как краска стыда и ярости заливает моё лицо. — Доставай скрипку, Элоиза. Пока я не решил проверить твою теорию о том, насколько «гибко» ты можешь исполнять мои соло без всякого инструмента. Тяжелая дверь репетиционного зала захлопнулась, отсекая звуки консерваторских коридоров. Здесь, в камерной тишине, пахло старым деревом и предчувствием катастрофы. Кайлер не стал церемониться: он по-хозяйски отодвинул стул в центр комнаты, развернул его спинкой вперед и сел, широко расставив ноги. Его поза кричала о доминировании, а взгляд, тяжелый и липкий, не отрывался от меня ни на секунду. Я с нарочитым грохотом поставила футляр на пюпитр. Пальцы не слушались, когда я расстегивала замки. Металлический щелчок прозвучал в тишине как выстрел. Я чувствовала его глаза на своей спине, на изгибе шеи, на дрожащих запястьях. Он словно раздевал меня — медленно, слой за слоем, пробираясь под самую кожу. Достав скрипку, я резко обернулась. — Что ты так пялишься? — мой голос прозвучал резче, чем я планировала, срываясь на высоких нотах. — У меня на лице что-то написано, или ты никогда не видел, как люди готовятся к работе? Кайлер не шелохнулся. Он медленно подпер подбородок рукой, и его ухмылка стала еще более хищной. — На твоем лице написано слишком много, Снежинка, — протянул он, и его голос в пустом зале отозвался низким вибрирующим эхом. — Я просто пытаюсь понять, что в тебе сломается первым: твоя гордость или эта деревяшка в твоих руках. Он лениво скользнул взглядом по моей фигуре сверху вниз, задерживаясь на бедрах, обтянутых джинсами. — И не обольщайся, я смотрю не на «работу». Я смотрю на свою инвестицию. Хочу убедиться, что каждый сантиметр этого... экспоната стоит тех денег, которые я ввалил в твоего папашу. Он качнулся на стуле вперед. — Играй, Элоиза. И старайся не дышать так громко. Твое волнение сбивает мне темп. Хотя, если честно... — он сделал паузу, и его глаза опасно блеснули, — мне чертовски нравится, как вздымается твоя грудь, когда ты злишься. Это единственное живое выступление, которое меня сейчас по-настоящему интересует. Его пальцы, все еще сжимавшие мое запястье, переместились выше, обхватывая предплечье. Кайлер медленно, с пугающей неотвратимостью, потянул мою руку на себя, заставляя меня сделать шаг вплотную к нему. Скрипка в моей правой руке жалобно звякнула, зажатая между нашими телами. Я затаила дыхание, ожидая, что он снова вцепится в мою шею или начнет душить своим присутствием, но Кайлер выбрал другой путь. Он поднял мою левую руку — ту самую, со шрамом, которая только что подвела меня. Его взгляд на секунду смягчился, став еще более опасным. Медленно, глядя мне прямо в глаза, он поднес мою ладонь к своим губам. Я вздрогнула, ожидая поцелуя в пальцы, но он перевернул мою руку. Его губы, горячие и сухие, коснулись самого центра ладони — чувствительной, мягкой кожи, где пульсировала вена. Это было интимнее любого поцелуя в губы. Он прижался к моей ладони, и я почувствовала кончик его языка, мимолетно коснувшийся кожи, прежде чем он слегка прикусил подушечку у основания большого пальца. По моему телу прошел разряд, от которого подкосились колени. Это не было нежностью. Это было клеймо. — Твои руки принадлежат мне, Элоиза, — прошептал он прямо в мою ладонь, и его горячее дыхание обожгло кожу. — Каждая мышца, каждый нерв. И если они фальшивят здесь, значит, они просто просят другого применения. Он резко отпустил мою руку, отчего она безвольно упала вдоль тела. Кайлер выпрямился, поправляя манжеты своего безупречного пальто, и на его лицо вернулась та самая ледяная, непроницаемая маска «Ледника». — У тебя есть время до пятницы, — бросил он, уже направляясь к выходу. Его шаги гулко отдавались от высоких потолков зала. — Советую разогреть свои связки и усмирить гордость. В моем доме я не потерплю ни одного грязного звука. У самой двери он остановился и обернулся, окинув мою застывшую фигуру прощальным, липким взглядом. — Жду от тебя идеального результата, Снежинка. Иначе мне придется показать тебе, как именно я наказываю за плохую игру. А ты ведь знаешь... я очень не люблю проигрывать. Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным стуком. Я осталась одна в тишине зала, чувствуя, как место его поцелуя на ладони горит так, будто там остался настоящий ожог. Пятница. Мой персональный эшафот был назначен. И судя по вкусу его губ на моей коже, помилования не будет.