Мёртвая зона

Сладость Смычок в моих руках казался тяжелым, как кусок свинца. Я стояла посреди просторной гостевой комнаты, где из мебели была только кровать и подставка для нот, на которой уже лежала моя партитура. Пальцы левой руки, едва зажившие после травмы, ныли от малейшего давления на струны. Я попыталась взять начальную ноту каприса Паганини, но вместо чистого, пронзительного звука из-под смычка вырвался жалкий, дребезжащий хрип. — Проклятье... — прошептала я, закусив губу. Я попробовала снова. Мои веки слипались, а перед глазами плыли неоновые круги — последствия коктейлей в баре и пережитого стресса. Каждое движение отзывалось тупой болью в запястье. Травма, из-за которой я чуть не лишилась стипендии, сейчас напоминала о себе с утроенной силой. Рука дрожала, и я не могла удержать ровный темп. Фальшивая нота. Еще одна. Звук был сухим, безжизненным, лишенным той искры, которую так ценили мои профессора. — Элоиза, это не музыка. Это пытка для ушей. Я вздрогнула и обернулась. Кайлер стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку. Он успел сменить костюм на свободные спортивные брюки и футболку, которая обтягивала его плечи, но взгляд остался таким же тяжелым и оценивающим. — Я предупреждала тебя, Рид, — я опустила скрипку, чувствуя, как по щеке катится слеза бессилия. — Почти полночь. Я не спала нормально три дня. Моя рука... она не слушается. Я не робот, которого можно включить нажатием кнопки! Я швырнула смычок на кровать и села на край, спрятав лицо в ладонях. Плечи судорожно затряслись. Всё, что я копила в себе — долги отца, страх перед этим человеком, разбитая карьера — всё выплеснулось наружу. — Я не могу, — всхлипнула я. — Просто не могу. Сломай мне вторую руку, если тебе так хочется, но я не выдам тебе ни одной нормальной ноты сегодня. Я ожидала очередной колкости или приказа встать, но в комнате воцарилась тишина. Лишь тихий шорох его шагов по ковру подсказал, что он подошел ближе. Кайлер остановился прямо предо мной. Я видела его босые ступни на ворсе ковра. Его большая ладонь легла мне на макушку, заставляя поднять голову. В его глазах не было жалости, но на мгновение лед в них сменился чем-то другим — странным, почти болезненным любопытством. — Твоя травма — это не оправдание, Снежинка, — тихо произнес он, и его пальцы скользнули к моему затылку, заставляя меня смотреть только на него. — Это твое новое условие игры. Если ты не можешь играть техникой — играй своей болью. Ты ведь ненавидишь меня, верно? Так вложи эту ненависть в струны. Он наклонился, и я почувствовала запах его кожи — смесь мыла и холодного металла. — Вставай, — скомандовал он, но на этот раз в его голосе было меньше льда. — Я буду держать твое плечо, чтобы рука не дрожала. Но ты доиграешь этот чертов каприс до конца. Даже если к финалу твои струны будут в крови. Он подошел сзади, и я невольно втянула голову в плечи, ожидая очередного резкого движения. Но Кайлер действовал на удивление плавно. Его тело, массивное и горячее, прижалось к моей спине, перекрывая все пути к отступлению. — Подними инструмент, — приказал он прямо мне в ухо. Я подчинилась, чувствуя, как его ладони ложатся поверх моих. Его пальцы, мозолистые от клюшки и тяжелых тренировок, были огромными по сравнению с моими, но он коснулся моей травмированной руки с неожиданной осторожностью. Кайлер встал так, что его правое плечо стало для меня опорой. Он обхватил мое запястье, фиксируя его в правильном положении, и я почувствовала, как дрожь в мышцах начинает утихать. Он буквально передавал мне свою непоколебимую уверенность, делясь той самой силой, которая помогала ему выстоять на льду после самых страшных ударов. — Не думай о технике. Не думай о нотах, — прошептал он, и его дыхание опалило мне шею. — Просто закрой глаза и представь, что ты смычком перерезаешь мне горло. Ну же. Я глубоко вздохнула, вдыхая его запах, и прикрыла веки. Боль в руке не исчезла, но стала какой-то тупой, второстепенной. Ощущая его жесткую поддержку, я снова коснулась струны. На этот раз звук вышел иным. В нем не было ученической чистоты, но в нем появилась хриплая, отчаянная страсть. Первая нота разрезала тишину комнаты, как скальпель. Кайлер вел мою руку, помогая распределять вес смычка, и я чувствовала каждый его вдох, совпадающий с моим ритмом. Мы стояли в полумраке, связанные этой странной, болезненной близостью. Он не просто помогал мне играть — он заставлял меня звучать через силу, через «не могу». Моя ненависть к нему, смешанная с диким возбуждением от его близости, превращалась в мелодию, которую я никогда раньше не осмеливалась извлечь из своей скрипки. Когда последняя нота затихла, вибрируя в воздухе, я стояла, тяжело дыша, всё еще запертая в кольце его рук. Скрипка медленно опустилась, но Кайлер не спешил отстраняться. — Видишь? — его голос был едва слышным, вибрирующим где-то у моего позвоночника. — Ты способна на шедевры, только когда тебя прижимают к стенке. Он медленно развернул меня к себе, не выпуская моего запястья. В его глазах, обычно таких холодных, сейчас горел какой-то темный, признательный огонь. — Завтра репетиция в девять, — он коснулся губами моего лба, и этот жест был страшнее любого его шлепка. — А теперь спи, Снежинка. Ты заслужила свой покой... на сегодня. Я моргнула, стряхивая с себя странное оцепенение. Тепло его тела всё еще обжигало спину, а в ушах стоял гул от только что затихшей музыки. Реальность возвращалась рывками: пустая комната, огромный особняк, в котором я была пленницей, и Кайлер, возвышающийся надо мной как полноправный хозяин моей судьбы. Я сделала шаг назад, наконец вырываясь из его рук, и огляделась. В этой комнате, кроме огромной кровати, застеленной темным шелком, и моего футляра, практически ничего не было. — Погоди, — мой голос прозвучал хрипло, я прочистила горло. — Ты хочешь сказать, что я должна спать *здесь*? В этом... в этом пустом зале? И где мои вещи? Где хотя бы зубная щетка? Я обвела рукой пространство, которое больше напоминало номер в стерильном пятизвездочном отеле, чем жилую комнату. Мой гнев снова начал подавать признаки жизни, пробиваясь сквозь усталость. — Или ты планировал, что я буду спать прямо в этом джемпере, пока ты будешь за стенкой полировать свои кубки? — я нервно поправила край одежды, который он так бесцеремонно задирал в машине. Кайлер медленно выпрямился, и на его лице снова появилось то самое выражение скучающего превосходства, которое бесило меня больше всего. — Твои вещи уже везут из общежития. Утром они будут в гардеробной, — он кивнул на одну из скрытых дверей в стене. — А пока в ванной есть всё необходимое. Он направился к выходу, но у самой двери остановился и обернулся, окинув меня медленным, собственническим взглядом. — И да, Элоиза. Спать ты будешь здесь. Это самая охраняемая комната в доме. Считай, что я забочусь о твоей безопасности... или о том, чтобы мой инструмент не сбежал посреди ночи к очередному Марку. — Я тебе не скрипка, Рид! — крикнула я ему вслед, но он уже закрыл дверь. Я услышала отчетливый щелчок электронного замка. Я была заперта. Я подошла к окну — панорамное стекло в пол открывало вид на темный сад и высокий забор под напряжением. Бежать было некуда. Подойдя к кровати, я коснулась холодного шелка простыней. Всё в этом доме было дорогим, безупречным и абсолютно мертвым. — Ублюдок, — прошептала я, падая на подушки. Я закрыла глаза, но вместо сна перед глазами стоял его взгляд, когда он держал мою руку. Я ненавидела его. Ненавидела этот дом. Но самое страшное было в том, что моё тело до сих пор помнило его прикосновения, и эта память была сильнее моего гнева. Утро началось не с будильника, а с того, что кто-то бесцеремонно стянул с меня одеяло. Я вскрикнула от резкого холода и попыталась свернуться в клубок, но сильные руки подхватили меня вместе с подушкой и усадили вертикально. — Подъём, Снежинка. Солнце еще не встало, а режим уже нарушен, — голос Кайлера звучал чересчур бодро для пяти утра. Я приоткрыла один глаз. Рид уже был в тренировочном костюме, свежий и пахнущий ледяной мятой, как будто он не спал вовсе. — Рид, если ты сейчас же не положишь меня обратно, я клянусь, я выцарапаю тебе глаза, — прохрипела я, пытаясь нащупать подушку, чтобы прикрыть лицо. — Зачем так рано? Нас ждет инквизиция? — Хуже. Нас ждет углеводное окно, — он усмехнулся и, проигнорировав мои слабые попытки отбиться, просто перекинул меня через плечо. — У меня тренировка через час, и я не собираюсь оставлять тебя здесь голодной и злой. Злая скрипачка — это плохая музыка. — Я и так злая! Поставь меня! У меня кружится голова! — я колотила его кулаками по спине, но с таким же успехом могла бы бить бетонную стену. Он вынес меня из комнаты и потащил вниз по огромной лестнице. — Смотри внимательнее, второй раз экскурсию проводить не буду, — бросил он, пока я висела вниз головой, наблюдая, как мелькают ступеньки. — Налево — гостиная, где ты вчера пугалась моих кубков. Направо — кухня и столовая. Прямо по коридору — мой личный спортзал и выход к бассейну. — Очень познавательно, особенно в перевернутом виде! — огрызнулась я, когда он наконец опустил меня на высокий барный стул в кухне. Кухня была размером с мою квартиру в общежитии. На идеальной мраморной поверхности уже стоял свежевыжатый сок и тарелка с чем-то подозрительно полезным. — Ешь, — приказал он, пододвигая ко мне тарелку с омлетом и авокадо. — Это твоё топливо на сегодня. — В пять утра мой желудок понимает только сон, а не топливо, — я сонно уставилась в тарелку, подпирая щеку рукой. — Ты всегда такой маньяк контроля? Даже завтраки по расписанию? — В моей жизни всё по расписанию, Элоиза. И теперь ты — его часть, — он наклонился ко мне, опираясь руками о столешницу и зажимая меня в кольцо. — Пока я буду на льду, ты изучишь этот дом. Здесь есть библиотека, музыкальный зал с отличной акустикой и терраса. Можешь делать что угодно, кроме одного. — Не пытаться сбежать? — язвительно уточнила я, отпивая сок. — Именно, — он коснулся пальцем моего носа, и в его глазах блеснула опасная искра. — Охрана проинструктирована. Если решишь прогуляться за забор — вернешься в дом на плече, как сегодня утром. Только шлепков будет в два раза больше. Поняла? — Тиран, — буркнула я, утыкаясь в омлет. — Приятного аппетита, Снежинка, — он быстро поцеловал меня в макушку и направился к выходу. — Веди себя хорошо, и, возможно, вечером я разрешу тебе выбрать десерт. Я лениво ковыряла вилкой в авокадо, глядя на его широкую спину, и вдруг замерла. Вопрос, который зудел в голове всё утро, наконец сорвался с губ. — Слушай, Рид... А зачем тебе всё это? — я обвела рукой стерильную роскошь его кухни. — Зачем ты держишь меня здесь? Ну, кроме твоего маниакального желания всё контролировать. Кайлер остановился в дверях и медленно обернулся, выжидающе приподняв бровь. — Обычно вот так — завтраки в пять утра, совместное проживание, личная охрана и «никуда не ходи» — живут либо пары, либо те, кто уже успел кольцами обменяться, — я саркастично хмыкнула, стараясь скрыть за иронией настоящий страх. — Ты не находишь, что наш «быт» выглядит немного странно для кредитора и должника? Тебе не проще было бы просто забирать мои гонорары, чем возиться с моим рационом и настроением? Кайлер замер, а затем на его губах медленно расплылась та самая улыбка, от которой у меня по спине пробежал холодок. Он вернулся к барной стойке, небрежно навалившись на неё всем телом, и заглянул мне в глаза. — Ты права, Снежинка. Это действительно выглядит как семейная идиллия, — он сделал паузу, драматично вздохнув. — На самом деле, я просто тренируюсь. Понимаешь, в моем контракте есть пункт: «образцовый семьянин». Вот я и решил потренироваться на тебе. Ты — мой демо-вариант жены. Я поперхнулась соком и закашлялась, а он, как ни в чем не бывало, продолжил: — Ты идеально подходишь. Упрямая, вечно недовольная, громко хлопаешь дверями и не умеешь готовить. Если я вытерплю тебя неделю и не сойду с ума, значит, к настоящему браку я готов на все сто процентов. — Что?! — я возмущенно вскинулась, чуть не смахнув тарелку. — Тренировочная жена?! Ты совсем больной на голову, Рид? — А что? Утром мы ругаемся из-за завтрака, вечером ты играешь мне на скрипке, ночью... — он сделал многозначительную паузу, его взгляд потемнел, — ночью мы обсуждаем детали нашего «контракта». Осталось только купить тебе фартук и завести лабрадора для полной картинки. — Иди к черту! — я швырнула в него салфетку, но он поймал её на лету, негромко рассмеявшись. — Не кипятись. Для роли жены ты слишком много материшься, так что пока остаешься в статусе «проблемного имущества», — он выпрямился, и его лицо мгновенно стало серьезным. — Я держу тебя здесь, потому что ты — единственное, что звучит по-настоящему в этом фальшивом городе. А я люблю редкие вещи. И я не привык ими делиться. Он развернулся и вышел, оставив меня одну в этой огромной кухне. Я смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри всё дрожит. «Тренировочная жена»... Шутник хренов. Но почему-то от его слов о «редкой вещи» сердце забилось в два раза быстрее, и это пугало меня больше, чем все его угрозы. Я уже собиралась отправить вдогонку его уходящей спине еще пару ласковых эпитетов, как вдруг шаги в коридоре стихли. Кайлер резко развернулся на пятках и через секунду снова возник в дверном проеме. — Забыл самое главное, — бросил он, подходя к стойке. Он вытащил из кармана спортивной куртки тонкий прямоугольник черного пластика с золотым тиснением и небрежно щелкнул им по мрамору, подталкивая карту в мою сторону. — Твое «пособие по безработице» на время проживания в этом доме. Сегодня приедет курьер с твоими вещами, но я подозреваю, что половину из того хлама, что ты носишь, стоит просто сжечь. Купи себе что-нибудь нормальное. И да, скрипичные струны, канифоль — бери всё, что нужно, самого лучшего качества. Я ошарашенно посмотрела на черную карту. Она выглядела вызывающе дорого, как и всё в этом доме. Я ошарашенно посмотрела на черную карту. Она выглядела вызывающе дорого, как и всё в этом доме — холодный пластик, за которым скрывались цифры с пугающим количеством нулей. — Ты серьезно? — я осторожно коснулась пальцем края карты. — Просто даешь мне это? А ты не боишься, что я сейчас же спущу всё на самый дорогой коньяк, чтобы просто забыть этот кошмар, или закажу частный самолет до другого полушария? Кайлер уже дошел до двери, но остановился и обернулся, окинув меня внимательным взглядом. — Самолет не взлетит без моего звонка, Снежинка. А коньяк у меня в баре и так лучше того, что ты видела в своей жизни, — он поправил спортивную сумку на плече. — И запомни: если тебе вдруг приспичит выйти куда-то за пределы этого забора — в магазин, в аптеку или просто подышать воздухом, который не пахнет моими деньгами... ты берешь телефон и пишешь мне.Лично. Я вскинула брови, сжимая карту в пальцах. — Писать тебе? Зачем? Чтобы ты прислал мне конвой или проверил по GPS, не свернула ли я к ближайшему выходу из этого «рая»? — Чтобы я знал, где ты, — отрезал он, и его голос вмиг лишился всяких шутливых ноток. — Ты напишешь мне, куда идешь, с кем и во сколько планируешь вернуться. Если я не получу сообщение, охрана на воротах просто не нажмет кнопку. Считай это моим личным «родительским контролем». — И сколько здесь? — я подняла карту, стараясь перевести тему и скрыть раздражение от его диктатуры. — Какой на ней лимит? Чтобы я знала, на каком платье мне прилетит отказ по транзакции. Кайлер коротко усмехнулся, уже открывая входную дверь. — Лимит? Считай, что на ней столько, сколько нужно, чтобы ты перестала думать о выживании и начала думать о музыке. Единственный лимит в этом доме — это твоё терпение, когда я вернусь с тренировки. Он подмигнул мне — этот жест выглядел почти как издевательство — и скрылся за дверью. Я осталась сидеть на барном стуле, сжимая в руке черный пластик. Я была пленницей, которой только что выдали золотую цепь подлиннее, но при этом обязали отчитываться о каждом звене. «Напиши мне». Ну конечно. Я посмотрела на телефон. Пальцы так и чесались отправить ему что-то крайне нецензурное, но я понимала: в этой игре правила придумывает он, а я пока только учусь не фальшивить.