Там, где начинается лес

Утро. 30 октября.

Утро в доме старосты началось не с петушиного крика, как обычно случается в крестьянском быту, а с громких голосов, доносившихся с первого этажа. Раздавались отнюдь не крики — резкие, перебивающие друг друга голоса. Кими сел и протер лицо ладонями, прогоняя остатки дремы. В тех обрывках фраз, что он мог услышать, чаще всего звучала знакомая фамилия — ее произносили то с испугом, то с гневом. Самый звонкий, срывающийся на фальцет голос в этой какофонии принадлежал мальчишке, Фрэнку. Сквозь щели в рассохшихся половицах тянуло запахом подгоревшей каши и овечьего сыра — завтрак, про который, судя по всему, все забыли. Охотник натянул сапоги — их кожа оставалась влажной от ночной сырости — накинул плащ поверх измятой рубахи и спустился по лестнице вниз. Ступени то и дело скрипели под его шагами, однако на звук никто не обернулся. Лицо старосты, от природы не склонное к выражению радости или иных эмоций, сейчас напоминало грозовую тучу, что вот-вот разразится молниями. Сьюзи же замерла у очага, прижав к груди деревянную поварешку, которой только что помешивала чугунок с булзом. Она смотрела на семью с выражением, в котором страх мешался с каким-то торжествующим удовлетворением, словно ее худшие подозрения только что подтвердились. А в центре, меж отцом и матерью, стоял Фрэнк. Бледный, с красными, воспаленными глазами — то ли от недосыпа, то ли от слез — и судорожно сжимавший в руке свой деревянный кол, что выстругал накануне вечером. — …весь в крови, — донесся до Кими обрывок фразы, произнесенной дрожащим, срывающимся голосом. — Я видел его, tata! Он шел из леса, и на нем была кровь. На лице, на руках, на одежде… весь в темных пятнах. Он посмотрел на меня, прямо через окно, и приложил палец к губам. Вот так, — Фрэнк повторил жест, и охотник заметил, как дрожат его руки. — Я присматривал за курами, чтоб лис их не утащил, и вдруг вижу — он идет. И кровь… ее много было, tata! Много! Кристиан перевел тяжелый взгляд на Антонелли — так, словно охотник лично ответственен за все ночные страхи сына и за каждую каплю крови, что он углядел в темноте. Сьюзи, напротив, не удостоила гостя взглядом — ее темные глаза были прикованы к мужу. — Я же говорила тебе, — тихо произнесла она. — Говорила, Кристиан. Англичанин — нелюдь. Он принес с собой погибель нашу. С того самого дня, когда он поселился на отшибе, в деревне начались беды. Сначала скот, потом Маттиа… А теперь шастает по ночам. Долго мы будем терпеть этого… dușman под боком? Долго будем делать вид, что все в порядке, пока он не прикончит каждого из нас? Староста молчал. Кадык его дернулся — раз, другой — но отвечать жене он не спешил. Ему что-то мешало согласиться с ее убедительными словами. То ли остатки благоразумия, то ли страх прослыть дураком, чья семья обвинила человека в смертном грехе. — Ты слышал, охотник. — заговорил он наконец. Голос его звучал сурово и громко, настолько, что от его слов вздрогнули даже языки пламени, — Мой сын утверждает, что видел англичанина ночью всего в крови. — Я не знаю, правда это или ему померещилось с испугу. Темно было, луна то вылезала из-за туч, то пряталась… В такую ночь и взрослому мужику может привидеться невесть что, не то, что дитяти. Но ты свое вознаграждение получил сполна — так ступай и разберись. На то ты и охотник. Кими посмотрел на Фрэнка. Мальчишка взирал на него с надеждой, ожидая, что охотник подтвердит его правоту и скажет: «Да, я знал, что Расселл — вампир. Сегодня же ночью всажу ему кол в сердце». Ожидал, что услышит: «Я во всем разобрался, бояться больше нечего». Но парень, наученный горьким опытом Гильдии — а вернее, теми несколькими годами, что провел там, — не торопился с выводами. Он присел на корточки, чтобы оказаться вровень с лицом мальчика, и спросил: — Фрэнк, ты уж прости, но я должен спросить. Ты уверен, что это был именно мистер Расселл? Ты хорошо разглядел его лицо? Может, то оказался кто иной — охотник из соседней деревни, крестьянин или путник? Ночь, луна, тени от ветвей — все окружение играет с воображением, особенно с воображением ребенка, чей рассудок и без того воспален рассказами об упырях. Но сын замотал головой с такой яростью, что волосы, влажные от утреннего воздуха, хлестнули по щекам. — Нет! — выкрикнул Фрэнк, и голос его сорвался на фальцет. — Это он, domnule vânător! Я узнал его! Высокий, тощий, и ходит так… — он попытался изобразить плавную, скользящую походку, но вышло неуклюже, и мальчик едва не споткнулся о собственную ногу, — …как мертвец. Я видел его близко — когда он глянул на меня через стекло! Его глаза были грустные-прегрустные — как у бабки Марии-Те… Те-ре… перед кончиной. Вот! Сьюзи при этих словах судорожно перекрестилась. Кристиан же тяжело вздохнул и запустил пятерню в свои редеющие сальные волосы. Правила Гильдии, вбитые в Кими годами муштры, гласили коротко и ясно: не доверяй слухам. Не доверяй даже собственным глазам, покуда не осмотришь все раз семь, при свете дня и с лупой в руке. Слова мальчишки — всего лишь слова, сколь бы убедительно они ни звучали. Он должен увидеть все своими глазами. Должен найти то место, где Фрэнк углядел англичанина, и осмотреть каждый клочок земли. — Я схожу туда. — сказал охотник, поднимаясь с корточек и обращаясь к Кристиану. — Если мистер Расселл и впрямь ходил по лесу, должны остаться следы. Где именно это произошло? Фрэнк, можешь показать? Мальчишка с готовностью закивал, но отец резко ответил: — Нет. Фрэнк останется дома. Хватит с него страхов на эту ночь. Я сам покажу тебе место. Это недалеко: у тропы, что ведет к дальнему пастбищу. Кими кивнул. Он наскоро ополоснул лицо водой из кувшина, проверил, на месте ли отцовский кинжал, и вышел вслед за старостой в промозглое утро. Туман, густой и холодный, стелился по земле, смягчая очертания покосившихся домов и голых деревьев. Где-то вдалеке, за пеленой мглы, надрывно каркала ворона — в этих краях звук считался дурным предзнаменованием. Они обошли дом, прошли мимо покосившегося пня и углубились в лес. Здесь туман оказался еще гуще: он цеплялся за ветви, оседал каплями на лицах, пробирался под воротник. Кристиан шагал молча, широким, размеренным шагом — он привык ходить по родной земле с детства. Охотник следовал за ним, внимательно глядя под ноги и по сторонам, пытаясь уловить хоть что-то необычное. Но ничего такого не замечалось — лес оставался таким же, как и всегда. Вскоре они вышли к той самой яблоне — старому, искалеченному дереву, чей ствол изгибался под несуразным углом, точно спина Конька-Горбунка. Земля оказалась истоптана — судя по свежести следов, кто-то побывал здесь совсем недавно. Следы были не волчьи, не собачьи, а человеческие. Но что-то в них выглядело неправильно: они казались смазанными, нечеткими, будто тот, кто их оставил, ступал на редкость легко, почти не вдавливая подошву в мягкую почву. Кими прошел рядом с ними несколько метров и наткнулся на то, что искал. На небольшой поляне, скрытой от посторонних глаз густыми ветвями кустарника, лежал олень. В груди его зияла глубокая рана, нанесенная, судя по всему, острым ножом. В боку животного, чуть повыше бедра, торчала стрела с оперением из гусиного пера — старая, но добротная, созданная умелым ремесленником. Кровь, уже успевшая свернуться и потемнеть, покрывала мох и траву вокруг, смешиваясь с утренней росой в отвратительную жижу бурого цвета. Кими присел на землю, разглядывая животное. Первое ранение олень получил стрелой: наконечник вошел глубоко, но не задел жизненно важных органов, и зверь проковылял еще какое-то расстояние, прежде чем рухнуть. А затем его добили ножом. Жестоко. Упыри, как учили в Гильдии, всегда оставляют аккуратные ранки на шеях. Здесь же не наблюдалось ничего похожего. Фрэнк говорил, что видел мужчину «всего в крови». Эта кровь, без сомнения, была оленья. Но был ли тот человек убийцей невинного существа? Или он, как и сам Кими, наткнулся на тушу уже после того, как кто-то другой совершил убийство? Следы вокруг слишком хаотичны, чтобы дать однозначный ответ. Кто-то топтался здесь, а может, здесь побывало несколько человек… Он вспомнил рассказы о нападениях на скот в деревне: две махонькие дырочки, будто от тонких игл. То, что он видел сейчас, не имело с этим ничего общего. Это была работа дикаря. Того, кто не брезговал кровью, но не пил ее — во всяком случае иначе, чем вампиры. Кими вытащил стрелу и повертел ее в руках. Она не походила на боевую — скорее, на охотничью, поскольку наконечник был не узким, а широким, рассчитанным на то, чтобы пробить шкуру. Военные стрелы Кими видел только на картинках в учебниках по истории Трансильвании — они выглядели иначе и предназначались для пробития брони. Сунув стрелу в поясную сумку, он еще раз обошел поляну, но не нашел больше ничего примечательного. Кристиан, стоявший поодаль с мрачным видом, наконец подал голос: — Ну что? Что ты видишь, vânător? Это он, străin! — Я не знаю, — Кими покачал головой, стряхивая с колен налипшую грязь. — Возможно, он. А возможно, кто-то другой. Мне нужно время, чтобы понять. Староста хмыкнул. — Время… У нас его нет, парень. Каждую ночь кто-то умирает или пропадает. Скоро в деревне ни единой живой души не останется. — Он развернулся, заложив руки за спину, и зашагал обратно к деревне, не дождавшись охотника. Антонелли еще немного постоял на поляне, глядя на мертвого оленя — на его остекленевшие глаза и бордовую лужу под ним, — и последовал за Кристианом.

***

День.

Когда они вернулись в деревню, солнце уже находилось в зените. Туман начал рассеиваться, открывая взору унылый, но привычный пейзаж: покосившиеся дома, чахлые огороды, редкие прохожие, кутающиеся в тулупы. Однако сегодня к привычной картине добавилось нечто новое. У самого въезда в деревню, там, где дорога расширялась и образовывала некое подобие площади с колодцем — стояла телега. Она выглядела добротной, с высокими бортами, запряженная парой крепких, ухоженных лошадей темно-рыжей масти — таких не встретишь ни у кого в Бьертане. Вокруг телеги уже собралась небольшая толпа: крестьяне, бросившие дела ради возможности поглазеть на диковинки, бабы с корзинами, полными яиц и молока, да ребятня, шныряющая под ногами у взрослых и то и дело получающая подзатыльники. Кими приблизился, проталкиваясь сквозь неугомонную толпу, и увидел хозяина телеги. Тот выделялся высоким ростом, даже выше Кристиана, и носил длинный сюртук богатого темно-оранжевого цвета, который выдавал в нем человека, привыкшего вращаться в кругах куда более влиятельных, чем румынская глушь. Лицо его, бледное, с аристократическими чертами, освещалось парой карих глаз. Самой примечательной оказалась его улыбка: широкая, белозубая, она казалась приятной, даже дружелюбной — словно он репетировал ее пред отражением долгими вечерами. — Doamnelor și domnilor! Подходите, люди добрые, подходите! — изрекал он, на удивление с чуть заметным акцентом, происхождение которого охотник не смог определить. — Я объездил полмира — от туманных берегов Англии до шумных базаров Османской империи, от величественных соборов Франции до заснеженных равнин Российской державы, от солнечной Италии до загадочных земель на востоке. И повсюду собирал самые редчайшие, самые изысканные товары. Ныне я здесь, в вашей прекрасной деревне, и готов предложить вам то, чего вы нигде более не сыщете! Вот, взгляните — шелк из самого Китая, тончайший, словно паутинка! А вот и специи с Цейлона: корица, гвоздика, мускатный орех! Чай из далекой Индии! А для хозяек — иглы, нитки шелковые, пуговицы костяные, ленты атласные! Все, что душе угодно, и по самой честной цене! Толпа гудела. Женщины тянули руки, чтобы потрогать ткани, дети с раскрытыми ртами разглядывали блестящие безделушки. Торговец, заметив Кими, на секунду задержал на нем взгляд, и его улыбка стала еще шире — если подобное вообще было возможно. — А вот и наш дорогой покупатель! — воскликнул он, широко разводя руки, словно приглашая деревенский люд к себе поближе. На мгновение толпа притихла и обернулась в сторону охотника. — У меня есть товары со всех концов света! Не желаете ли взглянуть на мои скромные сокровища? Уверен, вы найдете что-нибудь полезное для вашего ремесла. Быть может, серебряные пуговицы? У вас тут одной не хватает. — Мужчина рассмеялся. А за ним, как по команде, рассмеялись и крестьяне. Кими подошел ближе, разглядывая разложенные на телеге товары. Чего здесь только не было представлено: рулоны тканей — от грубой шерсти до переливающегося на свету шелка; глиняные горшки, деревянные ложки, медные подсвечники; связки стеклянных бус, зеркальца в оловянных оправах, гребни, ленты — все то, на что так падки деревенские модницы. Торговец, заметив интерес Кими, принялся с гордостью демонстрировать свой товар, перебирая его длинными пальцами: — Вот, взгляните, signore! Настоящая венецианская маска — говорят, ее носила одна знатная дама на балах в палаццо. Работа итальянских мастеров, уверяю вас. А это — тюркский народный инструмент — кобыз называется. А поет он! Ах! Вы просто обязаны его услышать… Антонелли взял в руки венецианскую маску. Раскрашена она оказалась грубее, нежели подлинное изделие. Краска местами облупилась, и под ней проступало серое, плохо отшлифованное дерево. От маски пахло не благородным лаком, а какой-то едкой и дешевой смолой. Он повертел ее, разглядывая изнанку, и заметил на внутренней стороне с трудом различимое клеймо — не итальянское, а, кажется, немецкое: то ли орел, то ли дуб. Конечно, ни один уважающий себя итальянский мастер не выпустил бы такую вещь из своей мастерской и не поставил бы на ней подобное клеймо. Охотник перевел взгляд на другие «диковины», разложенные на телеге: французские духи в граненых флаконах пахли слишком резко и приторно, словно дешевое мыло. Платки, выданные за лионский шелк, оказались вытканы куда грубее тех, что он видел у настоящих купцов на ярмарке в Риме, а специи оказались явно разбавлены какой-то дешевой сушеной травой. Мужчина производил впечатление либо скверного торгаша, не разбирающегося в собственном товаре, либо дельца, намеренно торгующего подделками. Однако крестьяне, отродясь не бывавшие далее соседнего городишки, не замечали подвоха. Они с восторгом разбирали товары, спорили, щупали, и торговец, снисходительно улыбаясь, уступал им цену. Кими вернул маску на место и перевел взгляд на мужчину. Он как раз распрощался с какой-то старухой, что унесла в корзине оловянную брошь, и повернулся к охотнику. — Увы, в нашем деле не всегда удается достать подлинники. А простым крестьянам это и не надобно — им важнее красота и доступная цена. Не так ли, люди добрые? — Он обернулся к толпе, и те, не до конца расслышав вопрос, согласно загудели, закивали, заулыбались, — Вы, signore, ведь не из здешних мест, — произнес торговец вполголоса, и улыбнулся. — я слыхал, в сих краях неспокойно. Говорят, вампиры шалят… — Говорят, — сухо отозвался Антонелли, не выказывая ни малейшего желания поддерживать эту беседу. — Что ж, тогда не буду вас отвлекать, — он склонил с тем же выверенным поклоном актера, завершившего представление, и тут же отошел к другой покупательнице — крестьянке, что вертела в руках небольшой отрез ситца, не в силах решиться на покупку. Кими отошел в сторону, к колодцу, и стал наблюдать, делая вид, что поправляет ремень сумки. Что-то в этом человеке казалось неправильным, сродни его фальшивым товарам. Особенно его гладкая речь, цепкий, изучающий взгляд, которым тот окидывал каждого подходящего крестьянина.

***

Вечер.

Весь оставшийся день Кими обследовал окрестности. Он обошел дальние поля и пастбища, опрашивал пастухов и крестьян, работавших вдали от деревни. Парень нашел еще несколько обескровленных тушек скота — все с точками на шее — но ничего, что указывало бы на присутствие вампира. Все эти тела пролежали в лесу уже не первый день: кожа покрылась трупными пятнами, глаза успели выклевать. Ему требовалось понять, есть ли еще следы, подобные тем, что он видел у старой яблони и у трупа оленя со вспоротой грудью. Однако поиски оказались тщетны. Люди боялись говорить: отводили глаза, крестились и бормотали что-то невразумительное. К вечеру, когда короткое осеннее солнце уже готовилось уйти за вершины гор, уставший и промерзший до костей охотник возвращался в деревню, втянув голову в плечи и пряча озябшие руки в карманы плаща. День вымотал его больше, чем он мог предположить. Ноги гудели, а в голове крутились одни обрывки воспоминаний: обескровленные туши с укусами на шее, зверски убитый олень, странные следы у яблони и лицо торговца с фальшивыми товарами. Все складывалось в картину, лишенную единого смысла. У того самого дома на отшибе, о котором он расспрашивал крестьянку накануне, Кими приметил одинокую фигуру — того самого английского чудака, — и невольно замедлил шаг. Внутри боролись противоречивые чувства: желание пройти мимо, не связываясь со столь странным человеком, и любопытство, подстегнутое рассказами жителей. Расселл стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на людей вокруг: на редких прохожих, что спешили по своим делам; на детей, игравших с облезлой собакой, принадлежавшей Даниилу; на старуху, что, сгорбившись, тащила на руках молодого теленка. Жители старались никак не реагировать на мужчину. Он оставался здесь чужим, изгоем — и, похоже, находил в этом какое-то странное удовольствие. Лицо его в сгущающихся сумерках казалось высеченным из белого мрамора — бледное, с аристократическими чертами, которые странным образом контрастировали с грубой простотой окружающего пейзажа. Он не двигался, не произносил ни слова, лишь чего-то ждал. Кими вдруг показалось, что Расселл ждал именно его. Ждал с той самой минуты, когда охотник впервые ступил на румынскую землю. Парень понял, что Кристиан и Сьюзи не стали распускать слух по деревне — иначе дом чужака уже давно бы стоял с выбитыми окнами, а то и вовсе сгорел дотла, оставив после себя одни деревянные прожилины по периметру, — и ощутил в груди облегчение. Меньше слухов — меньше паники. Меньше паники — больше шансов разобраться в происходящем. — Добрый вечер, мистер Расселл, — произнес охотник, стараясь, чтобы голос не выдавал страха. Несколько мгновений мужчины просто смотрели друг на друга. — Прекрасная нынче погода для прогулок, не находите? Англичанин усмехнулся. — О, несомненно, — ответил он своим низким голосом. — Особенно для тех, кто любит, чтобы грязь хлюпала под сапогами, ведь дожди день за днем размывают и без того скудную почву. Вы, я вижу, большой ценитель подобных удовольствий, domnule vânător. — Мой долг — осматривать окрестности, — пояснил охотник. — В деревне неспокойно. Люди боятся. Сегодня утром сын старосты утверждал, что видел вас ночью в лесу, всего в крови. А неподалеку от того места я нашел убитого оленя. Зверски убитого — со стрелой в боку и ножевой раной в сердце. Парень ожидал, что Расселл начнет оправдываться, возмущаться, или отрицать. Но он небрежно пожал плечами. — И-и? — произнес он, растягивая слово. — Вы пришли арестовать меня? Бросить в темницу? Посадить на кол? — Джордж обвел взглядом снаряжение Кими, задержавшись на оттопыренном плаще, под которым угадывались очертания кола, и его губы тронула откровенно издевательская усмешка. — Осиновый? Серьезно? Вы, охотники, до сих пор верите в эти детские сказки? Святая вода, чеснок, распятие… — Мужчина разочарованно покачал головой. — Вы хоть раз задумывались, почему вампиры — существа, живущие веками, наделенные силой и скоростью, недоступными простым смертным — должны бояться приправы к чорбе? Этот человек — кем бы он ни был — глумился над всем, чему Кими научила Гильдия. Над каждой строчкой трактатов, которые он зубрил ночами; над каждой каплей пота, пролитой на тренировках в пыльном будапештском дворе; над каждым наставлением старших, что говорили ему: «вампир — зверь, и убить его можно только проверенными средствами». Однако вместе с гневом пришло и другое чувство — любопытство. Расселл говорил о вампирах не как о далекой угрозе, о которой можно прочесть исключительно в пыльных манускриптах. В его голосе они звучали слишком знакомо — почти буднично. Словно недавно сидел с ними за одним столом, делил трапезу, вел долгие беседы при свечах в каком-нибудь венском или лондонском клубе. — Откуда вам знать, чего боятся вампиры, а чего — нет? — спросил Кими, складывая руки на груди в замок. — Вы говорите так, будто знакомы с ними. Будто ужинали с ними в каком-нибудь королевском дворце, пили вино и обсуждали погоду. Будто вы… Он осекся, не закончив фразу. «Будто вы сами один из них» — эти слова уже рвались с его губ. Выставить себя полным глупцом перед незнакомцем, произнеся такое вслух, было бы верхом глупости. Расселл на миг замолчал, и в его глазах — бледно-голубых, казавшихся бесцветными в сумеречном свете — промелькнуло нечто похожее на интерес. Словно он впервые увидел в молодом охотнике не просто досадную помеху, не очередного фанатика, а нечто большее. Собеседника, быть может. — Возможно, — в его голосе не звучало ни насмешки, ни бравады. — А возможно, я просто читал больше книг, чем вы. В Оксфорде, знаете ли, библиотека весьма обширна. Впрочем, это не имеет значения. Важно одно: что вы ищете и зачем. Мужчина помолчал, переводя взгляд на темную стену леса за спиной Антонелли. — Вы ищете вампира. Вы хотите найти того, кто убил пастуха и стращает эту деревню. Но вы по-прежнему верите крестьянским сплетням и детским страшилкам. И если вы продолжите в том же духе, то очень скоро присоединитесь к тому бедняге, чье тело нашли в овраге. Вашу голову, возможно, и не отрежут — вампиры нынче пошли сентиментальные. Предпочитают, чтобы жертва умирала медленно. Наблюдать за ней, как за гибнущим растением. День за днем, неделю за неделей, пока она не угаснет сама, иссушенная потерей воли к жизни и шепчущая имя своего мучителя, подобно молитве. «Наблюдать за ней… как за гибнущим растением…» Последние слова ударили Кими, словно обухом. Перед ним на миг вспыхнуло лицо — бледное, с глазами, устремленными в никуда. Он, тогда еще ребенок, сидел у постели, бессильный что-либо изменить, и смотрел, как человек день за днем угасал. Антонелли моргнул, прогоняя воспоминание. Что-то в его лице, должно быть, дрогнуло, потому что Расселл вдруг задумался. Он сжал кулаки в карманах плаща. Нельзя. Здесь нельзя думать об этом. Здесь нельзя позволять себе останавливаться на том, как ночью холодели руки, как голос становился все слабее, как в какой-то момент она перестала отвечать на его имя... — Впрочем, я вижу, вы не из тех, кто легко сдается. Это похвально. Глупо, но похвально. Он сделал небольшую паузу, прежде чем продолжить: — Скажите, господин охотник, а вы сами-то верите в то, что делаете? Верите, что ваши методы борьбы способны остановить того, кто старше этой деревни, старше леса, старше памяти человеческой? Кими сглотнул и моргнул. Вопрос застал его врасплох. — Я верю, — произнес парень медленно, подбирая слова, — что зло должно быть наказано. Что те, кто отнимает жизни у невинных, должны ответить. Неважно, колом, серебром или чем-то еще. — Что ж, — в глазах Джорджа промелькнуло нечто странное: не то уважение, не то печаль, — возможно, из вас еще выйдет толк. Если, конечно, вы не погибнете раньше времени. — Он оттолкнулся от косяка и взялся за дверную ручку. — Завтра, если будете проходить мимо, загляните — у меня найдется пара книг, которых вы точно не видели в вашей библиотеке. Возможно, они помогут вам понять, с чем вы на самом деле имеете дело. А возможно, и нет. В любом случае, это лучше, чем мокнуть под дождем и слушать слухи. Сейчас много тех, кому мерещится всякое. Мужчина уже наполовину скрылся за дверью, когда Кими, повинуясь внезапному порыву, окликнул его: — Господин Расселл! Почему вы помогаете мне? Молчание мужчины длилось долго — так долго, что охотник уже решил — ответа не будет. Но потом Джордж, не оборачиваясь, заговорил: — Я не помогаю вам. Просто наши интересы на какое-то время совпали. Не обольщайтесь. Спокойной ночи. Дверь закрылась, оставив охотника стоять с ворохом вопросов, на которые не нашлось ответов. Кем был этот человек? Враг? Союзник? Безумец? Или действительно тот, за кого себя выдает? Антонелли постоял еще с минуту, глядя на темное окно дома. За стеклом не замечалось ни движения, ни света — Рассел, по-видимому, не стал зажигать лампу, предпочитая оставаться в темноте. Или… не нуждался в свете вовсе. Кими тряхнул головой, отгоняя фантастические мысли, развернулся и зашагал прочь, обратно к тропе, что вела в деревню. В Гильдии учили, что вампиры бывают разными, но всех их объединяет одно: они убивают. Они — зло, которое нужно истреблять, не рассуждая. Однако господин говорил о вампирах с такой интонацией, с какой говорят о старых друзьях. Все это оставалось столь странным, столь неправильным и не укладывалось в голове. На обратной дороге Кими почти миновал овраг — тот, где в первый день осматривал следы и потерял пуговицу. Мысль о ней не дала пройти мимо и охотник, выругавшись вполголоса, свернул с тропы. Земля под ногами сразу стала мягкой, податливой, а сапоги тонули в ковре листьев по щиколотку. Он спустился в овраг, цепляясь за те же корни, что и в тот раз, и остановился у большого камня — того самого, у которого потерял пуговицу. Но ее не оказалось. Вместо пуговицы там белел уголок бумаги. Антонелли пригнулся, ухватил его двумя пальцами и осторожно вытянул листок наружу. Бумага выглядела нездешней. Не той, в которой продавали крупы в лавке, и не той дешевой, желтоватой, что использовали для писем и газет. На обороте изящным, старомодным почерком — какой охотник видел в старых письмах и документах, хранившихся в архиве Гильдии — было выведено: «Следы у оврага — ложные. Не трать время». И все. Ни подписи, ни даты, ни каких-либо еще указаний. Только эта короткая фраза. Кто-то играл с ним, наблюдал за каждым его шагом. И теперь этот кто-то вел его, напоминая кукловода с марионеткой. Кто? Мистер Расселл? Таинственный торговец? Или кто-то третий? Вздохнув, парень аккуратно сложил записку и спрятал ее во внутренний карман плаща, туда, где уже лежал отцовский кинжал. Вскоре ему предстояло снова поговорить с мистером Расселом и торговцем. И, возможно, с тем, кто оставил послание — если, конечно, удастся его найти.

***

Ночь.

Кими вернулся в дом старосты, где его уже ждала скудная похлебка в глиняной миске и два тяжелых, полных укора взгляда. Кристиан, сгорбившись над столом, молча хлебал свое варево. Сьюзи штопала рубаху сына, сидя у очага. Она бросила на вошедшего короткий взгляд и тут же отвернулась, поджав губы. Фрэнк сидел в углу, на своей низкой скамеечке, и даже не пытался заговорить — лишь смотрел исподлобья, бледный, похожий на моль. В его взгляде все еще читался не щенячий восторг, как вчера, а страх. Парень съел свой ужин, состоявший из разваренной крупы и подгоревшего сыра. Затем поднялся в каморку под крышей и, не потушив свечи, пытался уснуть. Где-то далеко, на самой границе слышимости, вновь завыла одинокая волчица — протяжно, тоскливо, словно оплакивая всех, кто когда-либо сгинул в этих лесах. Кими закрыл глаза и попытался представить лицо того, кто оставил ему послание, — однако сделать этого так и не смог. Он видел бледное, насмешливое лицо господина Расселла и его голос, повторявший раз за разом: «…как за гибнущим растением…».