Глава 7: Трое в лодке, не считая эквала
18 апреля 2026 г., 13:41
«Симбиоз — форма взаимовыгодного сосуществования двух организмов. Однако граница между симбиозом и паразитизмом часто размыта: то, что начинается как сотрудничество, может обернуться истощением и гибелью одного из партнёров, если условия меняются или один из организмов перестаёт контролировать свои потребности».
Симбиоз и паразитизм
Энтони всё ещё держал Васю под локти. Медленно, очень медленно он поднялся на ноги, не сводя взгляда с его лица. Глаза в глаза. Он смотрел не мигая, будто ждал, что Вася снова заговорит с ним — или тот, кто мгновение назад воспользовался его телом как проводником. Дай знак. Дай хоть что-то. — Как ты там оказался? — спросил он тихо. Ответа не было. Мартин стоял в боевой стойке сжимая горлышко пивной бутылки. Сама бутылка давно опустела — содержимое плескалось тёмной лужей где-то под его ногами, но он этого даже не заметил. Он был готов прыгнуть в любую секунду. На чужака. На кого угодно. Но она оказалась быстрее. Лоус вылетела из кухонного окна, даже не коснувшись рамы. Стекло брызнуло вдребезги, осыпая подоконник сверкающим дождём. Мартин моргнуть не успел — её уже не было в доме. Полностью голая. В молоке, крошках и ещё какой-то грязи. Абсолютно дикая. Она приземлилась на четвереньки, оттолкнулась от земли и в три огромных прыжка пересекла двор. А потом — удар. Глухой. Тяжёлый. Как мячом об стену. Она врезалась рогами Энтони под рёбра с такой силой, что любой другой переломился бы пополам. Но он даже не качнулся. Что-то под его курткой — твёрдое, массивное, вшитое в разгрузку — приняло удар на себя. Амортизировало. А потом перенаправило силу обратно. Голова Лоус дёрнулась в сторону, как боксёрская груша от хука. Её собственный импульс, усиленный чужой защитой, закрутил её в воздухе. Она перевернулась через плечо — раз, два — и врезалась спиной в землю. Но не замерла. Кувырок назад — она уже на четвереньках. Пальцы вцепились в грунт, хвост хлестнул по воздуху, уши прижаты к голове, здоровый глаз горит бешенством. Она зарычала. Низко, грудью. И рванула снова. Энтони просто шагнул в её сторону. Один шаг. Без защиты. Без подготовки. Он шагнул прямо в летящую на него ярость, прямо в острые рога, нацеленные ему в грудь. В момент прыжка он перехватил её. Не кулаком. Не захватом. Руки сомкнулись вокруг неё — и прижали. Крепко, но без насилия. Он не удерживал её силой — он обнимал. Это было странно. Нелепо. Как будто он делал это впервые в жизни и не знал, куда девать руки, как рассчитать давление, как не сделать больно. Его огрубевшие, мозолистые пальцы коснулись её пятнистой кожи. — Мышка… — голос сорвался. Она забилась. Рванулась всем телом, пытаясь вырваться. Рогами достать не могла — он держал её так, что голова оказалась у него на плече. Тогда она вцепилась зубами в его куртку. Ткань затрещала, но выдержала — плотная, армейская, не для звериных клыков. Рычала, давясь слюной и тканью, молотила его когтями по бокам, по спине, по рёбрам. Когти скользили. Куртка держалась. Она царапала снова и снова, оставляя на чёрной ткани длинные светлые затяжки — следы, которые уже не разгладить. Но до тела не доставала. Никак. А он стоял. — Прости… — каждое слово давалось с хрипом, будто выдавливалось наружу силой, через сломанные рёбра и многолетнее молчание. — Меня… Он чеканил их. Тяжело, по слогам, как будто забыл, как звучат человеческие слова. — Прости меня. Она замерла на секунду. Здоровый глаз, налитый кровью, встретился с его чёрными провалами. В нём плескалась такая смесь — ярость, боль, непонимание, — что любой другой отшатнулся бы. Она снова рванулась. Когти полоснули по руке, нащупав край рукава, где ткань тоньше. Брызнула кровь. Он даже не взглянул. — Там… — он мотнул головой куда-то в сторону Васи. — Тони там. Я, не он. Лоус замерла. Не от слов — от тона. От того, как это было сказано. Не оправдание. Не мольба. Просто факт, вынутый изнутри вместе с куском души. Она смотрела на него. Руки её всё ещё сжимались в когти, готовые рвать. Но в этот раз она не ударила. Только зарычала — глухо, грудью, вибрацией, уходящей в его тело через точки соприкосновения. И в этом рыке слышалось: «Я не прощаю. Но я слышу». Тишина, казалось, стала осязаемой. Энтони стоял неподвижно, прижимая её к себе, и, кажется, даже не дышал. Лоус всё ещё была в его руках — не вырывалась, но и не обмякла, как пружина, готовая в любой момент сорваться. Мартин замер с бутылкой в руке, боясь пошевелиться. Вася, всё ещё сидевший на земле, смотрел на них мутным взглядом, пытаясь сообразить, что вообще только, что произошло. И в этот момент — треск. Резкий, сухой. Как будто кто-то дёрнул пластиковую жалюзи. Все головы синхронно повернулись в сторону соседнего дома — аккуратного коттеджа с верандой и газоном, на котором стоял надувной бассейн. Шторы на окне второго этажа дёрнулись и сомкнулись. Быстро, нервно, будто их отдёрнули в последний момент, поняв, что подсматривать опасно. А в окне первого этажа, за сеткой москитной двери, мелькнул силуэт. Человек в халате. Он стоял у телефона, прижав трубку к уху, и говорил. Быстро. Испуганно. И не сводил глаз с их двора. — Scheiße (Блядь) — выдохнул Мартин так, что это слово прозвучало как приговор. Он медленно повернулся к остальным. Лицо у него было белое, как мел. — Вася... Там, на лужайке... — он ткнул пальцем в Энтони, в оптику лежавшую где то позади, в Лоус — абсолютно голую, в пятнах, с рогами и хвостом. — Тип с оружием и... это. Она. Голая. С рогами. — Я вижу, — Вася уже поднимался на ноги, пошатываясь. Голос сел окончательно, превратился в хрип. — Nein, du checkst das nicht! (Нет ты не догоняешь!)— Мартин замахал руками. — Со стороны это выглядит как... как... — Как вторжение инопланетян, — закончил за него Энтони ровным, безжизненным голосом. Вася посмотрел на него. Долго. Тяжело. Потом перевёл взгляд на дом, где в темноте всё ещё белел силуэт соседа с телефоном. — Заходите, — сказал Вася хрипло. Развернулся и, пошатываясь, направился к крыльцу. На полпути остановился, бросил через плечо: — Все. Мартин переглянулся с Энтони. Тот не двинулся с места, только придержал Лоус за локоть — не сильно, скорее обозначая присутствие. Она дёрнулась, но не вырвала руку. Смотрела на Васю. Вася уже открывал дверь. В свете, упавшем из прихожей, было видно, как он запустил руку во внутренний карман куртки. Замер на секунду. Потом обернулся. — Кажется... — Васе пришлось откашляться. — Кажется, у меня есть кое-что, что принадлежит тебе. Да? Тишина стала гуще. Голова Энтони дернулась, резко болезненно, он поднял на него взгляд. Чёрные глаза встретились с карими. — Да, — сказал он. И в этом одном слове поместилось всё: годы, боль, надежда и страх. Лоус переводила взгляд с одного на другого. Уши её приподнялись — она явно не понимала, о чём речь, но чувствовала: сейчас произойдёт что-то важное. — Заходите, — повторил Вася и шагнул в дом, оставив дверь открытой. Энтони перевёл взгляд на Мартина. Тот, неожиданно для самого себя, изобразил театральный реверанс — приподнял подол несуществующей юбки, выставил ногу и указал на дверь свободной рукой: — Прошу, герр... пришелец. После вас. Энтони моргнул. Один раз. Потом, не меняясь в лице, молча поднял винтовку с земли, накинул на плечо портфель. Он смотрелся чужеродно — особенно сейчас, когда из него, кажется, что-то вытекало. Энтони шагнул к дому. Лоус задержалась. Стояла босиком на траве и сверлила Мартина здоровым глазом. Тот замахал на неё свободной рукой, второй всё ещё сжимая бутылку: — Давай, давай, schneller, schneller! (Быстрее, быстрее!) — в его голосе появились неуверенные нотки. — Копов тут ещё не хватало! Она коротко рыкнула — то ли соглашаясь, то ли обещая разобраться позже — и бесшумно скользнула следом за Энтони. Мартин выдохнул, оглянулся на соседский дом. Свет там так и не зажёгся, но телефонная трубка всё ещё белела в темноте — силуэт соседа не двигался, продолжая говорить. — Verdammt…(Черт возьми…) — выдохнул Мартин и нырнул в дом, захлопнув за собой дверь. Внутри Вася уже метался по кухне — задвигал шторы, проверил замок на двери, бросил взгляд на окна. Мартин ввалился следом, прижимая к груди пустую бутылку, и тут же заговорил — быстро, нервно, сбиваясь: — Alter, das war knapp! Die Nachbarn haben uns gesehen, die Bullen sind gleich da, wir müssen... (Чувак, этого было мало! Соседи нас видели, копы уже здесь, мы должны...) — Мартин вжимался лопатками во входную дверь. — Ich weiß, ich weiß, (Я знаю, я знаю,)— перебил Вася, роясь в шкафу, он явно искал что-то покрепче пива. — Halt die Klappe und lass mich denken. (Заткнись и дай мне подумать.) — Denken?! Worüber gibt es hier nachzudenken? Wir haben eine nackte Dämonin im Haus, einen Typen mit Gewehr und gleich... (Подумать?! О чем тут думать? У нас в доме есть обнаженная демонесса, парень с винтовкой и все такое...) — МЮЛЛЕР! — рявкнул Вася так, что тот заткнулся на полуслове. В наступившей тишине Энтони аккуратно прислонил винтовку к стене, туда же рюкзак, потом кашлянул — сухо, коротко, привлекая внимание. — Obsecro ut una lingua loquamini. — произнёс он ровно, без тени акцента. Мартин замер с открытым ртом. Вася медленно повернулся, держа в руках бутылку виски. — Что... — начал Мартин по-немецки, но осекся. Энтони посмотрел на них по очереди — чёрные глаза встретились с карими, потом с чёрными — татуированными. — Прошу говорить на одном языке, — повторил он. На этот раз по-английски. Чётко, раздельно, будто разговаривал с детьми. Повисла пауза. Вася моргнул. Перевёл взгляд на Мартина. Тот пожал плечами — мол, я тоже не понял. — Это что... — Вася сглотнул, пытаясь уложить в голове услышанное. — Это была латынь? — Да, — Энтони кивнул и опустился на стул, жестом показывая, что разговор окончен. Мартин открыл рот, закрыл, снова открыл: — Латынь? Серьёзно? Ты… ты вообще кто такой? Энтони поднял на него взгляд. В чёрных глазах не отразилось ничего. —Алхимик. — Алхимик? — Вася покачал головой, пытаясь осмыслить услышанное. — Какой к черту алхимик?! Алхимия — лженаука! Энтони поднял на него взгляд. В чёрных глазах мелькнуло что-то, что Мартин безошибочно опознал бы как превосходство, если бы умел читать эмоции на лице, лишённом белков. — Лженаука, — повторил Энтони. Медленно, смакуя слово. — Ты, случайно, не из тех, кто считает, что атом существует только потому, что его увидели в микроскоп? Или что материя не может быть одновременно в двух местах? Вася открыл рот, но Энтони не дал ему вставить слово. — Современная физика говорит о квантовой запутанности. О частицах, которые влияют друг на друга на расстоянии. О том, что наблюдатель меняет реальность. — Он сделал паузу. — Я просто называю это именами, которые использовали тысячу лет. Не моя проблема, что моя наука догнала вас только сейчас. Мартин присвистнул сквозь зубы: — Слышь, Вась, он тебя уделал. — Заткнись, — буркнул Вася, не сводя глаз с Энтони. — Ладно. Допустим, алхимия — это... донаучная химия. Или физика. Давай потом поспорим о классификации наук. Но как? Как, чёрт возьми, можно разделить душу и запихнуть половину в другое тело? Энтони молчал. Секунду. Другую. Его лицо оставалось каменным, но в том, как он опустил взгляд на свои руки, как чуть заметно сжались его пальцы, читалось то, что он не сказал вслух: я не знаю. — Эй, — окликнул Мартин. — Ты там завис. Вопрос был простой. — Я... — Энтони кашлянул. Жест был почти человеческим, но вышел механическим, будто он подсмотрел его у кого-то и пытался повторить. — Я не помню. Вася нахмурился: — Как это — не помнишь? Это же ты сделал. — Не я. — В голосе Энтони впервые прорезалась нотка — не эмоция, скорее напряжение. — Тони. Я... меня там не было. Он коснулся пальцами виска, там, где пульсировала жилка. Потом опустил руку на грудь, туда, где когда-то было его второе сердце. — Когда он это делал... я был в подсознании. Откинут. Выключен. — Он поднял взгляд на Васю. Чёрные глаза смотрели пусто, но в них читалось то, что Энтони никогда бы не признал вслух: беспомощность. — Я знаю, что это возможно. Я знаю, что это было сделано. Но как — не знаю. И это... — он запнулся, подбирая слово, — неприятно. В доме повисла тишина. Мартин смотрел на Энтони с открытым ртом, забыв про бутылку. Вася медленно переваривал услышанное. — То есть... — начал Мартин. — Тот, который умный и спокойный, в этом деле вообще не участвовал? А тот, который... который в Васе сейчас... — Да, — перебил Энтони. Коротко. Резко. — Тони. Он всегда был... — пауза. — Эмоциональным. Вася потрогал грудь. Под пальцами пульсировало знакомое тепло. Тони. Тот, кто в крике и ярости защищал Лоус. Тот, кто, кажется, умел то, что недоступно "умному". — Значит, — Вася медленно подбирал слова, — ты самый умный здесь. Ты знаешь алхимию, латынь, чёртову квантовую физику. — Энтони кивнул, и это было в его духе — без ложной скромности. — Но ты не знаешь, как поселил в меня свою душу? Потому что тогда у руля был другой?! Энтони сжал челюсти. Это движение выдало его больше, чем любые слова. — Да. Вася сорвал крышку с виски и запрокинул голову. Горло ходило ходуном, кадык дёргался, отсчитывая глотки. Одна треть. Может, больше. Жидкость обожгла пищевод, ударила в нос, заставила глаза защипать. Он опустил бутылку, тяжело дыша, с трудом сдерживая кашель. И рука сама, на автомате, нырнула во внутренний карман куртки. Туда, где раньше лежал этот проклятый кристалл. Пальцы прошлись по подкладке. Пусто. Он пошарил ещё — ничего. Только рваная, оплавившаяся ткань, спекшаяся в жёсткую черную корку, которая крошилась под пальцами. — Что за... — пробормотал Вася, стягивая куртку. Футболка под ней тоже была прожжена. Прямо по центру. Ткань спеклась в неровное кольцо, а в центре этого кольца... Вася замер. Камень был у него в груди. Не в кармане. Не снаружи. Внутри. Прямо посередине солнечного сплетения, ровно там, где рёбра сходятся в одну точку. Кожа вокруг него была воспалённой, красной, с припухшими краями, будто кристалл вплавился в тело, как пуля, которая застряла слишком глубоко, чтобы её доставать. Футболка обнажая багровый свет, пульсирующий в такт его сердцебиению. — Хрень какая-то, — выдохнул Мартин. Он уставился на грудь Васи, забыв про пустую бутылку. — Вася... что... Что это такое? Вася не ответил. Он смотрел на камень, вросший в его тело, и чувствовал, как внутри поднимается волна тошноты, страха и чего-то ещё, чему он не мог подобрать название. А потом он поднял глаза и увидел Лоус. Она стояла в поодаль в коридоре. Всё ещё полностью оголенная. Все взгляды скрестились на ней — и Вася понял. На её груди, ровно в том же месте, между верхней и средней парой сосков, где тонкая бледная кожа переходила в тёмные пятна витилиго, виднелся шрам. Свежий. Ещё розовый, с неровными краями, не успевший как следует затянуться. Трёхдневный. — Он был у неё, — тихо сказал Вася. Голос его звучал отстранённо, будто он комментировал чужую операцию. — А теперь... у меня. Она смотрела на Васю, и в её взгляде не было удивления. Только подтверждение. Она знала. Знала с того момента, как проснулась в его гараже. — Мышка! — Энтони рванулся вперёд, но она зарычала. В нём не было угрозы — был приказ. Чёткий, как удар хлыста. Не подходи. Сохраняй дистанцию. Энтони замер на месте. Руки его, уже протянутые к ней, медленно опустились. — Что он сделал? — голос его звучал глухо, будто из-под воды. Он переводил взгляд с Лоус на Васю, с Васи на камень, с камня снова на Лоус. Пальцы сжались в кулаки, разжались, сжались снова. — Что МЫ сделали?! И в этот момент где-то вдалеке послышался вой полицейской сирены. Он ударил по ушам, как ножом. Энтони дёрнулся — резко, всем телом. Голова мотнулась в сторону звука, потом обратно, потом снова. Тик вернулся, сжатый в спазм. Он попытался зажать уши руками, но движения были рваными, несогласованными — пальцы скользили по вискам, не находя опоры. Сломанная нога подкосилась. Он рухнул на колени, даже не попытавшись смягчить падение. Колени встретили пол глухим ударом, и в тот же миг его согнуло пополам. Кашель пришёл не из горла — из самой глубины, из того места, где когда-то жил Тони, а теперь зияла пустота. В ту же секунду Вася дёрнулся. Футболка на груди натянулась, камень под ней вспыхнул багровым, будто внутри зажгли лампу. Вася схватился за край стола, хватая ртом воздух, но пальцы соскользнули — и он рухнул на четвереньки, ровно в тот момент, когда из горла Энтони вырвался первый хрип. Они закашляли в унисон. Это было жуткое зрелище — двое на коленях в трёх метрах друг от друга, синхронно содрогающиеся от спазмов, будто один организм. Но звук был разным. Из Энтони вырывался сухой, раздирающий кашель — горло работало вхолостую, выталкивая пустоту, которая не хотела выходить. Лицо его, и без того бледное, стало пепельно-серым. Вены на шее вздулись, глаза расширились, залитые чернотой, и в них не было ничего, кроме первобытной, животной борьбы за вдох. Вася кашлял мокро. Глубоко, надрывно, будто из лёгких пытались вырвать что-то живое. Из горла вырывались сгустки — чёрные, смолистые, маслянисто блестящие. Они падали на пол с мерзким влажным шлепком, оставляя на линолеуме тёмные кляксы, которые будто бы шевелились в тусклом свете. — Что за... — Мартин отлип от двери едва не опрокинув стул — Вася! Эй! Он рванул к другу, но на полпути его остановили. Пальцы Лоус вцепились в его рукав мёртвой хваткой. Она стояла рядом — бесшумно подобралась, как тень. Здоровый глаз смотрел на Мартина в упор, и в нём читалось: «Стой. Не мешай». — Да пусти! — Мартин рванулся, но Лоус даже не шелохнулась. — Он сейчас задохнётся! Она дёрнула головой — резко, по-звериному. В этом жесте было столько силы, что Мартин замер. Её хватка на рукаве не ослабевала. Она смотрела на Васю, потом на Энтони, потом снова на Васю. В её взгляде было что-то странное — не страх, не любопытство, а... знание. Она видела это раньше. Энтони, задыхаясь, рванул руку к разгрузке. Пальцы, дрожащие, непослушные, нашарили знакомую выпуклость. Он выдернул ампулу — одну из последних, с бордовой, почти чёрной жидкостью — и, не глядя, швырнул в сторону Васи. Стекло покатилось по полу, звякнуло о ножку стола. Вася, согнутый пополам, с мокрым лицом и красными глазами, протянул руку, но пальцы, мокрые от слюны и чёрной слизи, скользнули по гладкой поверхности. Ампула укатилась дальше. — Я помогу! — Мартин рванулся снова, но Лоус не отпускала. — Лоус, твою мать! — заорал он. — Ему нужна эта хрень! Она не ответила. Только сжала пальцы сильнее, почти до хруста. И тогда Мартин понял: она не мешает. Она ждёт. Потому что знает — Энтони сделает это сам. Или не сделает. Но вмешиваться нельзя. Вася, задыхаясь, нашарил ампулу. Руки тряслись так, что он едва удерживал стекло. Он поднёс её к лицу, посмотрел на бордовую жидкость мутными глазами, потом перевёл взгляд на Энтони. Тот смотрел на него с колен. Лицо его ничего не выражало — только пустота и ожидание. Но в том, как он замер, как перестал кашлять на секунду, читалось: «Пей. Или умрёшь». Вася сломал кончик зубами. Раздался хруст, брызнула жидкость. Горькая, тёплая, металлическая. Он выпил одним глотком, захлёбываясь, проливая на подбородок. На секунду в кухне повисла тишина. Только свистящее дыхание Васи и хрипы Энтони, медленно затихающие, как волны после шторма. Вася выдохнул. Медленно, с хрипом, но без спазма. Вытер рот тыльной стороной ладони — чисто. Посмотрел на пол, где в лужице желудочного сока плавали чёрные ошмётки. Они больше не шевелились. Просто лежали, впитываясь в линолеум. Энтони тоже откинулся на коленях назад. Кашель стих. Он смотрел на Васю, и его лицо ничего не выражало — но в том, как он перевёл взгляд на пустую ампулу, которую Вася всё ещё сжимал в руке, читалось: «Я знал». — Это... — остатки черной слизи и слюны все еще стекали по его шее впитываясь в ворот футболки — Что это было? Энтони медленно поднялся, опираясь на столешницу. Сломанная нога подкосилась, но он устоял, вцепившись в край. Посмотрел на Васю, на камень в его груди, который теперь пульсировал ровнее, спокойнее, как второе сердце. Во рту пересохло. Энтони облизал губы, сглотнул. — Потом, — слова давались с трудом, каждое приходилось выталкивать через горло, пересохшее после кашля. — Открой дверь. Там… гости. Он тяжело дышал, хватая ртом воздух, будто только что пробежал марафон. Голова мелко подрагивала в такт какому-то внутреннему ритму. — ТЫ С УМА СОШЕЛ! — Мартин вскинулся, лицо его перекосилось от ужаса. — Там копы! А у нас тут... это всё! — он обвёл рукой кухню: Васю с камнем в груди, голую Лоус, Энтони, винтовку у стены. — Я знаю, что делаю, — перебил Энтони. Голос его стал твёрже, хотя дыхание всё ещё сбивалось. — Открывай. Мартин открыл рот, чтобы возразить, но встретился взглядом с чёрными глазами. И закрыл рот. В них не было угрозы. Не было просьбы. Была уверенность, которая не оставляла места для споров. Вася, всё ещё держась за край стола, кивнул Мартину. Тот выдохнул, шагнул к двери, бросил быстрый взгляд на Энтони, на Лоус, на Васю — и распахнул створку. На пороге стоял офицер полиции. Молодой, лет тридцати, с усталым, скучающим лицом человека, который за ночь уже объехал три вызова и надеялся, что четвёртый окажется ложным. Форменная рубашка влажновата под мышками — летняя ночь, даже к утру не приносит прохлады. В одной руке — фонарик, которым он только что светил в окна, в другой — рация, из которой доносилось шипение эфира. За его спиной, у обочины, стояла патрульная машина с работающим двигателем. Вторая, чуть дальше, уже разворачивалась, готовясь перекрыть выезд с улицы. Офицер поднял фонарик, прищурился, разглядывая фигуры в полумраке прихожей. — Доброе утро, — голос у него был ровный, профессиональный. — Соседи сообщили о подозрительной активности. Мужчина с винтовкой. — Он сделал паузу, переводя взгляд с пирсингованного лица Мартина на бледное лицо Энтони, опирающегося на столешницу, на тяжело дышащего Васю — Вам есть что сказать? На секунду в прихожей повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, можно было резать ножом. Энтони зажмурился. Голова его опустилась, рыжие волосы упали на лицо, скрывая его целиком. Он стоял, опираясь обеими руками на столешницу, покачиваясь и тяжело дыша А потом двое заговорили одновременно. — Ничего не было, — сказали Вася и Энтони в унисон. Голоса их слились в один — хриплый, усталый, но абсолютно убедительный. Будто они репетировали эту фразу сотни раз. Будто это был не ответ на вопрос полицейского, а заклинание, которое должно было стереть само воспоминание о вызове. Вася смотрел офицеру в глаза. Не отрываясь. Не мигая. В его взгляде не было черноты, не было магии — только усталость, только спокойствие человека, который перестал бояться, потому что бояться уже не было сил. Но где-то глубоко в груди камень пульсировал в такт сердцу, разливая тепло по рёбрам, по позвоночнику, по кончикам пальцев. Он чувствовал Энтони. Тот был рядом — не телом, нет. Чем-то другим. Опорой. Стержнем, за который можно было ухватиться, когда собственные силы кончались. Смотри, — шепнул кто-то внутри. Не голос. Импульс. — Просто смотри. И Вася смотрел. В глаза офицера. В его усталое, скучающее лицо. В его желание, чтобы этот вызов оказался ложным, чтобы можно было вернуться в машину, выпить остывший кофе и забыть эту ночь, как забывают сотни других. «Ты хочешь уйти», —не сказал, а скорее подумал Вася. — «Ты ничего здесь не видел.» Камень под рёбрами вспыхнул — коротко, горячо. Где-то на границе сознания мелькнуло чужое присутствие. Энтони. Он не направлял. Он поддерживал. Не давал сорваться. Офицер моргнул. Что-то в его лице изменилось — не напряглось, нет, скорее разгладилось. Как будто тяжёлый груз, который он нёс всю смену, вдруг стал легче. Фонарик в его руке медленно опустился. Рация пискнула. Диспетчер вызывала патруль, спрашивала обстановку. Офицер поднёс рацию к губам. Движения его были медленными, чуть заторможенными, как у человека, который только что проснулся и ещё не понимает, где находится. — Всё в порядке, — сказал он. Голос прозвучал отстранённо. — Ложный вызов. Возвращаемся на маршрут. Он развернулся и зашагал к машине. Шаги его были ровными, спокойными — как у человека, который только что выполнил рутинную проверку и теперь возвращается к обычной смене. Мартин стоял в дверях, пока патрульная машина не скрылась за поворотом. Только тогда он позволил себе выдохнуть. Так громко, что это, казалось, было слышно на всей улице. — Verdammt noch mal (Черт возьми) — прошептал он. — Verdammt, verdammt, verdammt... Вася зажмурился. Руки тряслись. Всё тело тряслось. Камень в груди пульсировал, но уже спокойнее, медленнее, будто тоже отдыхал после рывка. — Закрой дверь, — прохрипел Вася. Мартин захлопнул створку. Прислонился к ней лбом, закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в коленях. Внутри кухни было тихо. Энтони всё ещё стоял, опираясь на столешницу, плечи его мелко подрагивали. Лоус забилась под стол, обернувшись в плед полностью — с головой, стараясь сделать вид что ее тут нет, Вася шагнул к Энтони, схватил его за плечо. Тот не поднял головы. Но под рукой чувствовалось, как сильно он дрожит. — Это... — Вася сглотнул. — Это я сделал? Энтони медленно поднял лицо. Рыжие волосы разметались, открывая бледную кожу, чёрные провалы глаз, тонкую ниточку крови, сочившуюся из носа. Темно-бордовую, почти черную. — Мы, — поправил он. Голос его был пустым, безжизненным, но в этом одном слове было всё. — Мы сделали. Он вытер кровь тыльной стороной ладони, посмотрел на неё, потом на Васю. — Ты использовал мою силу, — сказал он. — Ту, которую мой… — он чуть улыбнулся и мотнул головой, то ли тик, то ли разминал шею. — Которая теперь у нас общая. Вася опустил взгляд на свою грудь. Камень под футболкой стучал ровно, спокойно, как сердце, которое всегда здесь было. Вася посмотрел на него. На эту странную, неуместную улыбку, которая появилась на лице, казалось бы, неспособном на эмоции. На движение головы — в котором нельзя было разобрать, что это: привычный тик или жест признания. — Общая, — повторил Вася. Не вопрос. Утверждение. Энтони оттолкнулся от столешницы обеими руками. Движение было медленным, неуверенным — как у человека, который только что обрёл опору после долгого парения в невесомости. Он выпрямился, покачнулся, сделал шаг. Нога подкосилась, но он удержался, вцепившись в спинку стула. Потом ещё шаг. И ещё. Казалось, он заново учился ходить. Затем его взгляд упал на чёрные сгустки, расползающиеся по линолеуму маслянистыми кляксами. Энтони замер. Наклонил голову. И, не говоря ни слова, медленно опустился на корточки рядом с ними. Мартин, всё ещё державшийся за сердце, наблюдал с растущим недоумением. Вася пытался отдышаться, опираясь на локти. Лоус высунула голову из-под пледа, глаз устремился на Энтони. Он склонил голову, разглядывая сгустки. Потом, без предупреждения, опустил в них пальцы. — Э-э-э... — Мартин издал неопределённый звук. Энтони поднёс пальцы к носу, понюхал. Лицо его оставалось каменным, только ноздри чуть раздулись. А потом он облизнул их. Мартина перекосило. Он издал горлом звук, похожий на удушье, и резко отвернулся, прижимая ладонь ко рту. Плечи его вздрогнули — он явно боролся с рвотным позывом. — Какого хрена ты делаешь?! — голос его прозвучал глухо, сквозь пальцы. Энтони поднял голову. В чёрных глазах мелькнуло что-то — не смущение, а скорее удивление, будто он только что вспомнил, что в комнате есть кто-то ещё. — Проверяю, — сказал он ровно. — Что?! Что можно проверить, облизывая эту... эту... — Мартин махнул рукой в сторону сгустков, не глядя. — ЭТУ ХРЕНЬ?! Энтони посмотрел на свои пальцы, потом снова на сгустки. Голос его был спокоен, почти лекционен: — Эта «хрень» всегда выходила во время припадков. С тех пор, как я... как мы заболели. Он запнулся на слове «мы». Это прозвучало странно — будто он примерял его на язык впервые. — Я... Мы, — повторил он, и в этот раз слово прозвучало твёрже. — Мы думали, что болезнь имеет телесную привязанность. Он положил руку на низ живота и перевёл взгляд на Лоус. Она сидела под столом и когда почувствовала его взгляд отвернулась. Сделала вид что её это не касается. Здоровый глаз был прикрыт, но уши — уши были направлены на него. — Сегодня ты опроверг нашу теорию, — Энтони перевёл взгляд на Васю. — Но мне нужно провести эксперимент. — Эксперимент? — Вася замер. — Ты прикалываешься? — И может не один, — Энтони говорил так, будто обсуждал план операции. — И да, я серьёзен. Он помолчал, собираясь с мыслями — или с тем, что у него заменяло мысли. — Если уж Мы втянули в это вас... — он снова сделал ударение на «Мы», и это звучало всё более осознанно. — Вас вообще это не должно было коснуться… Мартин, наконец справившийся с рвотным рефлексом, повернулся. Лицо его было бледным, но в глазах горело что-то — не злость, а отчаянное желание понять. — Ты... Он... Мы... — он ткнул пальцем в Энтони. — Вы блять один человек! А когда он вернётся, как вас блять различать?! Как я пойму, что ты — это ты, а он — это он?! Тишина. Энтони смотрел на него долго. Очень долго. Потом медленно, с какой-то торжественной медлительностью, протянул руку в приветственном жесте. — Страж, — сказал он. — Можешь звать меня... Страж. Мартин уставился на протянутую руку, как на змею. — А он? — спросил он тихо. Энтони — Страж — кивнул в сторону Васи, туда, где под футболкой пульсировал камень. — Энтони, — сказал он. — Просто Тони. Вася смотрел на эту сцену, и в голове его медленно укладывался пазл. Страж. Тони. Двое в одном теле. Двое, которые теперь разделены — один в нём, другой снаружи. Мартин, наконец сделал шаг вперёд, протянул руку Стражу — и в этом жесте, несмотря на дрожь в пальцах, было что-то почти церемониальное. — Мартин. Мартин Мюллер, — сказал он, пожимая руку и одновременно помогая Стражу подняться с корточек. Рукопожатие вышло крепким, даже слишком — будто Мартин пытался вложить в него всё, что не мог сказать словами. Страж кивнул. Или это опять был тик. Голова дёрнулась вбок, потом вернулась на место. Мартин не понял. Но руку не отдёрнул. Вася тоже шагнул вперёд. Протянул ладонь. Камень под футболкой пульсировал ровно, спокойно, и в этом ритме чувствовалось что-то новое — не чужое. Своё. Страж посмотрел на его руку. Потом на лицо. Он уже знал его слишком хорошо. — Василий, — произнёс он. Медленно, по слогам, с чудовищным американским акцентом, который превращал мягкое имя в набор твёрдых, рубленых звуков. — Ва-си-лий. Вася усмехнулся. Устало, криво, но искренне. — Вася, — поправил он. — Просто Вася. Страж кивнул. На этот раз это точно был кивок, а не тик. И в этом жесте было что-то почти человеческое. — Вася, — повторил он. Лучше. Не идеально, но лучше. Лоус, покинувшая свое укрытие, и сидевшая, прижавшись спиной к холодитльнику, издала короткий звук — не то фырканье, не то смешок, не то просто выдох через нос. Уши её чуть приподнялись. Ей было смешно. Или она просто выпускала напряжение. Страж повернулся к ней. — Мышка, — позвал он. Тихо. Почему-то именно это слово прозвучало мягче, чем всё, что он говорил до этого. Лоус замерла. Здоровый глаз сузился. Уши прижались к голове — не от страха, от напряжения. Она смотрела на него долго. Так долго, что Мартин начал переминаться с ноги на ногу, не понимая, что происходит. А потом она открыла рот. — Не мышка, — сказала она. Чётко. Членораздельно. Каждое слово — отдельный удар, будто она выбивала их из себя, преодолевая что-то, что было сильнее её. Губы — сухие, потрескавшиеся — складывались в звуки с непривычным усилием. У Мартина челюсть отвисла. Он моргнул. Раз. Другой. Потом открыл рот, закрыл, снова открыл. Лоус перевела взгляд на него. В здоровом глазу мелькнуло что-то — может быть, удовлетворение от произведённого эффекта. — Лоус, — произнесла она, указывая пальцем на Мартина. — Он назвал. Пауза. Она перевела палец на Стража, ткнула в его сторону с той же бесцеремонностью, с какой показывала на ошейник в гараже. — Мышка, — она мотнула головой, и в этом жесте было что-то окончательное, — не для тебя. Страж замер. Чёрные глаза расширились — настолько, насколько это вообще было возможно. Он смотрел на неё, и в его лице впервые за всё время проступило что-то, похожее на… растерянность. — Лоус… — повторил он, пробуя слово на вкус. Медленно, по слогам, как когда-то имя Василия. — Ло-ус. Он перевёл взгляд на Мартина. Тот всё ещё стоял с открытым ртом, но постепенно приходил в себя. — Ты серьёзно назвал её аббревиатурой из её же номера? — спросил Страж. В голосе его не было осуждения — скорее любопытство. Или лёгкое недоумение. — А пооригинальнее можно было? Мартин наконец закрыл рот. Открыл снова, чтобы ответить, но из горла вырвался только сдавленный звук. — ОНА ГОВОРИТ! — выпалил он наконец, пальцы вцепились в край стола, будто он боялся, что без опоры рухнет. — Она... ты... она... СЛОВА! Она дёрнула ухом — раздражённо, по-звериному — и отвернулась к холодильнику, возвращаясь к прерванному занятию. Плед сполз с плеча, открывая пятнистую кожу и шрамы на теле, но она даже не заметила. Схватила со второй полки упаковку йогурта, прокусила зубами уголок и принялась вылизывать содержимое, не сводя настороженного взгляда с Мартина. Вася рассмеялся. Звонко. Заливисто. Так, что согнулся пополам, схватившись за край стола. Камень под футболкой пульсировал в такт смеху, и это было странное, новое ощущение — будто внутри кто-то смеялся вместе с ним.
