i'll see you in the afterlife

– Дальше сам, amigo. По этой дороге сам дьявол ногу сломит идти, не говоря уже о служебной колымаге. – Ничего, я справлюсь. Gracias. Водитель, пожилой полицейский из местного самоуправления, коротко машет на прощание и вдавливает педаль газа. Леон дожидается, пока яркий свет фар не сужается до двух далеких точек. Дорожная пыль оседает, но забивающий легкие тяжелый дух никуда не девается. В багровых сумерках колючая чаща и широкая тропа, ведущая к подножию горного массива, больше походит на скрупулезно выстроенный антураж для хоррор-квеста. – Гнездо, я на месте, – Леон касается гарнитуры в ухе, все еще бегло осматриваясь по сторонам. Чуть поодаль виднеется воткнутая в землю выцветшая табличка: “Erbo Santa”. Скромно, но доверия не внушает - руки по-привычке поправляют пистолетную кобуру. – Отлично, Кондор, вижу тебя, – женский голос из наушника слегка разряжает обстановку, – До цели восемьсот метров. Шахтерское поселение Эрбо Санта, по спутниковым снимкам заброшено еще с девяностых, но агентурные данные говорят о ночной активности и грузовиках без номеров. Возможна связь с картелем или… Под сопровождение Ханниган Леон движется мимо указателя, ступая на поношенное временем и множеством следов от шин бездорожье. – Активности? – Леон перебивает, – Мне сообщали только о пустующей базе, а не о клубе по интересам для биотеррористов, – звучит спокойно, но стойко игнорирует холодный пот на загривке, только одергивает воротник куртки. – Не волнуйся, в той местности не наблюдалось никаких действий уже несколько недель, полная тишина. Либо залегли на дно, что несвойственно для местного криминала, либо причина в другом. И попрошу слушать информацию до конца, – педантично поправляет Ханниган, и Леон тихо извиняется. С каждым шагом и без того жуткие горные пики гнетуще возвышаются выше и выше. Запах сухой листвы и пыли уступает чему-то еще, нагоняющему тревогу и пока что лишь слабо оседающему на стенках гортани. – Как я уже сказала, возможна связь с картелем или Амбреллой. Косвенно или напрямую – информации нет. – Как я мог не догадаться о старых знакомых… – бормочет Леон. Вдалеке, сквозь легкий смог и кроны деревьев, стал еле различим шпиль, похожий на церковный, – Есть информация, кого мне там ждать, не считая мексиканцев с пушками? – Гражданских там быть не должно, разве что подопытные рабы и мигранты, поэтому действуй без лишней крови. И в критический момент не пали по всем подряд. По возможности, конечно. Леон тихонько хмыкает, слыша нотки не совсем профессиональной шутливости по ту сторону. – Будет сделано. Последний поворот – и удается выйти к относительно открытой местности только отдаленно напоминающую прибежище, где когда-то жили люди. Не нужно лишний раз втягивать остывающий в сумерках воздух, чтобы прочувствовать окружающий гнет, но Леон на грани паранойи делает это и чует в легких привкус деревянной трухи, опускающегося тумана и травы. Осторожно продвигается дальше, положа руку на кобуру. Хаотично стоящие деревянные жилища покосились под натиском кустарников и высокой полыни, сейчас следят за каждым движением пустыми глазницами окон. Вглядываться в их темноту не хочется, как и подходить ближе, поэтому Леон концентрируется на окружении. Пару раз спотыкается о валяющиеся то тут, то там сгнившие доски, тихо ругается. Подозрения крадутся легким холодком по позвоночнику, когда Леон одну за другой замечает траншеи – похоже, в местах, где раньше стояли ряды заборов. Вырваны с корнем. А еще следы. На колеях четко вырисовывались десятки, если не сотни отпечатков звериных лап. У Леона вздрагивает рука на пистолете: где-то в высоких кустарниках, далеко за пределами обзора, издается протяжный вой. – Сучьи койоты, – выдыхает Леон, расправляя плечи и вспоминая об ожидающей его доклада координаторке. – Гнездо, я добрался до деревни. – Отлично, – бодрый голос отвлекает от тягостной атмосферы, – Как обстановка, что-нибудь видно? – Обстановка… нерадужная, – он продолжает путь по протоптанной грузовиками дороге, теперь сопровождаемый не только стрекотом цикад, но и редким, далеким лаем, – Пока чисто, двигаюсь к предполагаемой базе. Надеюсь, успею добраться до того, как меня загрызут здешние песики. Еле слышится смешок Ханниган. Гнусные мурашки пробегают по телу, когда Леон обходит поросшее зеленым зданьице, похожее на скромную часовню, и натыкается на десяток каменных надгробий. – Слушай, эм-м… – Леон произносит это прежде, чем придумывает вопрос; оставаться наедине с жутковатым кладбищем кажется ужасной идеей, – Откуда взялась информация о связи с Амбреллой? Грузовая техника разъезжала тут с бело-красными граффити по бокам? – Хорошее предположение, но нет, – Леон ступает по поросшими травой рядам меж могильных плит под будничный тон Ханниган, – Некоторые бывшие научные сотрудники Амбреллы, за которыми был назначен принудительный надзор, почти в одно время стянулись в ближайший населенный пункт и засели там на продолжительное время. Почти пропали с радаров, настолько сократили какую-либо активность. Скорее всего, были наняты локальной биотеррористической шайкой, и… Женский голос в ухе, рутинно вещающий о террористах и предполагаемой торговле людьми, придает твердости шагам. Леон скользит взглядом по странным цветастым ошметкам на надгробиях – украшено каждое. Как добросовестно. – Санта Муэрте, вот что я тебе скажу, chico, – водитель делает слишком долгую затяжку, его грубый голос проседает неимоверно низко от сигаретного дыма. – Можно подробнее, пожалуйста? – на заднем сидении Леон оживается, отрываясь от разглядывания бесконечных лесных массивов: ранее потерявший надежду узнать от полицейского аутсайдерские сведения, сейчас он настроен взять на вооружение любой слушок. Мужчина спереди ухмыляется. – В тех местах не одна шахта была в обороте, раскопок было пруд пруди. Это уже потом, после сраного кризиса все прикрыли, а до тех пор даже высокая смертность от обвалов никого не отпугивала, – старик секундно корчит горькую гримасу, – Матерые были мужики. Правда, в какой-то момент умом конкретно тронулись и начали этой самой смерти в ноги кланяться. Леон слегка наклоняет голову вбок, внимательно слушая. Водитель снова затягивается, сплевывает в окно. – Херью может какой надышались в шахте, либо ублюдки-культисты обосновались в той деревне, – никто не в курсе. Но, я думаю, все полетело в тех краях именно из-за этой заразы, Санта Муэрте. Только ты, compinche, – немного повышает прокуренный донельзя голос, предупреждающе и резко, – Это название нигде не ляпни вслух, у нас за одно упоминание этой культистской хрени за решетку сажают. – А откуда взялась догадка о причастности культа к уходу людей из поселения? Полицейский держит паузу, жует фильтр дотлевающей сигареты. – Не ушли они, малой. В девяносто четвертом, когда песо были посланы нахер нашим правительством, всем плохо было. Но продержались же. А в Эрбо Санта после этой новости одним днем все до единого собрались, спустились в шахты – да так и с концами. Померли все до единого, да храни их Святая Дева. Леон опускается на колено перед безымянной могилой: на ней, как и на любой другой, разложены давно высохшие цветы, покрытые плесенью стаканы, грязные сигары. Небрежно слепленный глиняной череп в середине подношения грозится расколоться от любого прикосновения. Антуражно и креативно – если игнорировать тот факт, что эти подношения, похоже, были предсмертными. Смеркается быстро, – терпимо, но лишний раз напрягать зрение не хочется; Леон выуживает фонарь, и в свет тут же попадает что-то инородное. Леон касается соседнего надгробия, растирает что-то меж пальцев. – Идиот… – сокрушенно вздыхает Леон. – …были уволены еще до банкротства конгломерата, так что… А? – Ханниган замолкает, прекращая краткий экскурс, – Нашел что-то? Да, нашел. И, нет, – Ханниган не укажет в отчете то, что посланный агент перепутал запах свежей травы с кисловатым душком от свежей крови. – …Нет, пока нет. Прости, что прервал, тут становится трудно ориентироваться ночью, – Леон освещает остальные могилы, замечая еще больше пятен крови на потрескавшихся плитах, – Выйду на связь, когда найду что-нибудь важное. – Принято. Аккуратнее там, – и шум в ухе замолкает, оставляя в сдавливающей тревогой тишине. Беспокоиться не стоит: в конце концов, псы облюбовали территорию и могут лакомиться добычей в любом месте – хоть на кладбище, хоть в церкви. Как в доказательство, из-за поодаль стоящих домишек разносится очередной вой, и Леон закрепляет фонарь на плече, чтобы вынуждено потянуться за кольтом. Холод оружия в ладонях, как кажется, успокаивает. Он минует кладбище, твердо движется дальше, почти привыкший к вездесущему звуку копошения в кустах и хриплому лаю где-то вдалеке. Главное, чтобы собачки попали в поле зрения Леона раньше, чем учуяли его. Ради перестраховки он по прибытии в город вколол аж две дозы блокатора, и, судя по нулевой реакции людей в полицейском участке, не зря: запах, точь-в-точь повторяющий кедровую смолу в смеси с неясным флером мха и сандала, на заданиях становится конкретным балластом. Свет задевает нечто впереди. Леон хмурится и неконтролируемо задерживает дыхание: впереди разбросаны трупы животных разной степени разложения, от давно иссохших до совсем свежатины – пиршество разожравшихся койотов. – Какая прелесть, – брезгливо выдыхает Леон, прикрывая локтем нос и переступает ненормальное количество падали, но в моменте задерживает взгляд дольше нужного. Бегло проводит светом фонаря вокруг, оценивая реальное количество туш вокруг – разбросаны чуть ли не по всему периметру, и чем дальше вглубь деревни, тем больше. А туши не поедены: только жутко деформированы, как если бы прожевали и выплюнули. Насколько Леону известно, хищники не отличаются привередливостью к мясу. Леон сглатывает и снимает пистолет с предохранителя. За спиной тишину разрезает сиплый вой, совсем рядом; Леон не успевает почувствовать подскочившее к горлу сердце – реагирует мгновенно, разворачиваясь всем корпусом и вскидывая пистолет. В десятке метров от него стоит скрюченная фигура, напоминающая собачью. Только напоминающая – иначе это назвать нельзя. Фонарь освещает уродливое нечто, что сначала Леон готов принять за корявое чучело. Серое лысое тело, испещренное морщинами и только местами покрытое комьями шерсти, слегка покачивается и не двигается. Но двигается то, что растет из мутировавшей собачьей туши, извивается и вызывает короткий приступ тошноты: что-то длинное, скользкое и до одури напоминающее червей. Они лезут из орбит, рта и тела, образуют копошащийся ком. У Леона на миг деревенеют конечности, он подавляет порыв отпрянуть в ужасе – замирает, готовый в следующий момент выстрелить. Четырехлапое создание не предпринимает попыток напасть, по крайней мере, пока: стоит смирно, дергано принюхиваясь и разевая гнилую пасть с торчащими щупальцами. Леон колеблется; стрелять нельзя, обязательно сбегутся его, вероятно, такие же сородичи-уродцы – на протяжении всего пути сюда с чащи леса доносился визгливый лай десятков псов. Он делает осторожный шаг назад, и что-то ломается под его ботинком – тихо треснули кости убитого зверька. Мутант, лишенный зрения, но все еще обладающий обостренным слухом, вскидывает голову и рычит, брызжа мутной слюной. Леон задерживает дыхание. Теперь действовать надо быстро, пока псина не учуяла что-то чужеродное в лице незваного гостя. Он наклоняется, подбирает первую попавшуюся тушу и швыряет в мутанта, рывком отходя назад. Реакция незамедлительная: тварь яростно визжит, обхватывает тушу десятками отростков и принимается остервенело рвать ее на части. Времени разглядывать тошнотворную картину нет, Леон делает поспешные шаги спиной вперед, не выпуская существо из поля зрения. Сталь пистолета под ладонями заметно нагревается от того, как сильно пальцы сжимают ее, но под одеждой кожа покрывается почти ледяным потом. Удается отойти на относительное расстояние, а представление все не заканчивается, ведь твари оказывается мало изодрать труп до лоскутов. Горло Леона, все это время сдавленное тисками омерзения от смрада крови и гнили, сжимается по новой, когда черви начинают запихивать в широко раскрытый рот собаки то, что осталось от добычи. Тело трясется, изгибает костлявый позвоночник и сблевывает все обратно со звуками такой степени тошнотворности, что Леон вынужденно опускает оружие и отворачивается. Еще чуть-чуть созерцания этого гротескного нечта – и Леон сам распрощается с содержимым желудка. До конца колеи от грузовиков он так и не дошел, а уже навел ненужного шума. Если здешние мутировавшие зверушки последуют на эти звуки – пиши пропало: койоты ведь животинки стайные, возьмут количеством и хер отобьешься – обглодают до костей. И черт его знает, отрастили ли щупальца только дикие псы, а не какие твари побольше. Отдаляясь от отвлекшегося мутанта, Леон быстрыми шагами двигается вперед, судорожно освещает здания по бокам. Нужно как можно скорее найти укрытие и отсидеться, но все дома выглядят крайне обветшало и неустойчиво, будто деревянный потолок обвалится до того, как удастся переступить порог. Беспросветная срань, думает Леон. Ко всему этому – адреналин. Леон стискивает челюсти, дышит как можно ровнее, старается сосредоточиться на поиске укрытия, а не на всплывающим перед глазами образе червивой полумертвой собаки, блюющей остатками чужой плоти, но тщетно – кровь в венах стремительно закипает, перспектива быть замеченным и пожранным бьет по сознанию. И вот уже собственный запах – особенно резкий, броский и издевательски свежий – грозиться стать не просто обузой, а самоубийственным ярмом, когда вокруг бродят мутанты с острым нюхом. В подобные моменты, когда тело становится адреналиновой бомбой, контролировать его интенсивность почти нереально, и ни один хренов блокатор тут не поможет. Леон обещал себе держать ситуацию под контролем, не думал, что годы закаливания и подготовок подведут. Но вот он тут: с подрагивающими пальцами, сбитым дыханием и еле собирающий мысли в кучу. Нет, зацикливаться не надо. Леон встряхивает головой, давяще трет глаза; сейчас главное – засесть где-нибудь. Перевести дух. Всего-то. Фонарь цепляет грязную стену впереди, и Леон разом выдыхает: побеленное, испещренное трещинами и заросшее плющом каменное строение, похоже, полноценный храм, выглядит как спасительный оазис. Его шпиль и был виден еще из леса. Окруженный багровой вечерней дымкой, однако, в любой другой ситуации заброшенный храм доверия бы не внушал, но выбирать не из чего. – Бинго, – шепчет Леон, окрыленный удачей. Он переходит на быстрый шаг, когда в свет попадает вход с приоткрытой исцарапанной когтями дверью – жутко и сомнительно, но другого выхода нет. Сбоку доносится угрожающее рычание, издаваемое уже не одной пастью. Сердце пропускает удар, гулко ударяясь о ребра. Леон замирает и нацеливается в сторону источника быстрее, чем понимает – лучше бы бежал дальше. В нескольких метрах, капая слюной и ощетинившись, стоят две псины с абсолютно идентичной проблемой в виде червеобразных отростков. У одной вместо нижней челюсти зияет еще больше этих паразитов, отчего вместо рыка вылетает что-то низкое и булькающее, а Леон готов поклясться, что гул собственного ускоряющегося сердцебиения заглушает этот звук. Он задерживает дыхание, отступает, как можно мягче и тише касаясь земли, но мутанты рычат громче и предупреждающе дергаются, как если бы четко видели его даже с червями вместо глаз. А еще активно втягивают носами воздух. Вот сука. Все-таки чуят. Леон до последнего не хочет привлекать внимания их сородичей со всей округи и не решается жать на курок, целясь в изуродованную морду. Но койот не медлит и действует наперед: вскидывает голову, неестественно изгибаясь в шее, и протяжно, до омерзения громко визжит. Будто со всех сторон, резко и как по щелку начинается возня, воздух наполняется копошением сухих кустарников, но самое страшное – кричащей твари отвечают множеством перекликающихся лающих криков. Эта псина только что созвала всех ближайших друзей. Смысла скрываться больше нет, счет идет на секунды, пока шайка мутантов не подоспела по его душу. Леон срывается с места, даже сквозь бьющий в ушах пульс слыша за спиной остервенелое рычание и топот десятков лап. Уже на пороге храма в голове не остается ничего, кроме кричащего “спрятаться, спрятаться, сука, спрятаться”. Леон готов был ввалиться в здание, но жгучая боль пронзает плечо – псина догоняет и впивается в плоть, сжимая челюсти похлеще медвежьего капкана. Из пересохшего горла вырывается вскрик – кольт выпадает из рук, тело падает под тяжестью звериного веса, а тварь не думает выпускать добычу из тисков. Леон выхватывает нож, сталь секундно блестит и затем вонзается в лысую морду по рукоять. Мутант лишь глухо скулит, будто напарывается на иглу, а не на лезвие в гнилых мозгах, лишь немного ослабляет хватку. Черви закручиваются мертвой хваткой вокруг руки. Леон сам готов заскулить от адской боли, но на периферии мелькает еще несколько несущихся на него искривленных собачьих силуэтов. Ну уж нет, от червивых шавок он помирать не собирается. Рывком нащупывает холод выпавшего Кольта, вскидывает и жмет на курок несколько раз, слепо целясь над плечом – и туша, наконец, отлипает от него с диким визгом. Скользкие отростки отпускать добычу не собираются и не сбавляют натиска, но Леон отпинывает мутанта, и в их захвате остается только куртка. Несколько гнилых челюстей почти смыкаются перед лицом, когда он успевает запереть за собой массивную дверь храма. Отродья скребут тупыми когтями, гулко лают и в сумасшествии бьются о дверь, но та пока что держится на петлях. Леон судорожно сгребает в кучу хлам разной тяжести, что смог нащупать, от стульев до бочек, и баррикадирует вход. Мутанты не перестают вопить, и их количество, кажется, только растет. Леон отходит, оценивает временную преграду для кровожадной скотины. Выдыхает раскаленный в легких воздух, наконец, хоть на миг чувствуя безопасность, но тут же сгибается в новой волне колотой боли. Шипит, касается места ранения – под футболкой ощущается липкая влажность, растекающаяся по торсу вниз, и он отчасти рад, что из-за помутнения и мрака не может разглядеть полурастерзанное плечо. Ноздри забивает запах пыли и старой бумаги. Леон бегло осматривает помещение: внутри погром и осточертевшие звериные туши, но в меньшем количестве; койоты не погнушались облюбоваться и здесь. Храм, однако, не совсем погружен в темноту и мягко освещается чем-то цветным. По бокам расположены не окна, а витражи; с них на него смотрит скелет в радужном одеянии, украшенный цветами и с балансирующими на пальцах-костях весами. Леон делает пару шагов и поднимает взгляд: на потолке простирается еще одно изображение из цветного стекла, пропускающего через себя лунный свет. Сквозь шум снаружи и ползущую по телу вниз острую боль мелькает глупый вопрос: когда успела взойти луна? Хочется отдохнуть, чуть-чуть отдышаться; голова тяжелеет вдогонку за остальными конечностями – рана слишком сильно ударила по сознанию. Леон прислоняется спиной к каменной колонне и сползает на пол, придерживая пульсирующее болью плечо. Рука почти не слушается, в дрожащих пальцах пульсирует белый шум; на пробу шевелит ими – еле как, но получается. Двигаются, значит, уже неплохо. Надо бы прийти в себя и доложить Ханниган. Тявканье и грохот снаружи не утихают, но становятся менее интенсивными. Леон ненадолго прикрывает глаза и выравнивает дыхание. Минута, две, десять – считать не выходит, но они кажутся сладкой передышкой, которая кончается слишком стремительно. С другого конца храма, до куда не дотягивается мягкий свет, раздается хлюпающий рык. Внутренности леденеют. Из-за кучи хлама в дальнем углу крадучись выползает очередная мутировавшая собака, а затем еще одна вслед. Парочка принюхивается, вслепую тычутся вперед и шевелят червями-отростками в предвкушении. Приехали. Неуклюже покачиваясь, Леон поднимается на ноги и поднимает здоровую руку с Кольтом перед собой; целиться, в глазах двоится. Псины волнующе выгибают серые спины и скалятся, чуя железный привкус в воздухе. – Ну вперед, щеночки. Все происходит неимоверно быстро и сюрреалистично. Мутанты бросаются по прямой, сокращают расстояние раньше, чем Леон успевает нажать на курок. Нет, он нажал, он выстрелил – иначе откуда этот пронзительный гул, ударивший по перепонкам? Доходит не сразу – это треск стекла. Сверху падают мелкие осколки, оседая на плечах и волосах, звонко бьются о пол; в моменте проносится мысль о том, что зубы-капканы все-таки вонзились в горло, и сейчас умирающее сознание выдает предсмертные галлюцинации. В середину храма приземляется бордовая фигура, сопровождаемая градом цветастых осколков с потолка, прямо на червивую голову одной из собак, раздавив ту в мясо. Вторая тут же прыгает в его сторону с намерением разодрать, но фигура молниеносно выуживает что-то, похожее на пистолет – и вторая голова разлетается ошметками плоти. У Леона голова конкретно идет кругом. Приходится лихорадочно проморгаться, чтобы вернуть зрению четкость. Фигура выглядит как… обычный человек. – Фу, гадость. Вовремя я, да? Леон не будет колебаться снова, поэтому вскидывает на стоящего в нескольких шагах незнакомца Кольт, игнорируя стрельнувшую боль в плече и нацеливаясь на чужое, вполне человеческое лицо, насколько возможно разглядеть в помутневшем состоянии. – Не двигайся. Человек, или кем бы он ни был, стоит смирно. Качает головой и сокрушенно вздыхает. – Эх, ну вот опять…