i'll see you in the afterlife

– Давай не будем усложнять, а? Я уже проходил подобное. Слабость накатывает безжалостно. Леон не подчиняется упрямому порыву опустить оружие и хоть чуть-чуть расслабиться, держит кольт ровно, неконтролируемо покачивается. Смысл услышанного не доходит, будто размыт так же, как и картинка перед глазами; это он совсем плывет, или незнакомец несет неуместную дурь? – …Чего? – коротко выдавливает из себя Леон, щурится, стараясь разглядеть фигуру не то, что на признаки агрессии – хотя бы на отсутствие мутировавших частей. – Ну, я про моменты, когда симпатичные мордашки тычут пушкой мне в лицо. Ты только не стреляй, лады? Ощущения не из приятных. Тон развязный, дико самоуверенный и совершенно абсурдный в сложившейся ситуации. Зрение выравнивается – Леон встречается взглядом с чужим. И правда человек, без лишних отростков, гнилой кожи или предсмертной скрюченной гримасы. Наоборот, его лицо так и сквозит живостью. Вперемешку с непринужденностью и чем-то еще, что Леон назвал бы откровенным нахальством. Беглый осмотр ничего конкретного не дает: блеклая потрепанная одежда, из которой даже красное пальто выцвело и потеряло всякий эпатаж, отросшие волосы, удается разглядеть щетину и наглую полуулыбку; на первый взгляд, Леон бы не смог отличить его от какого-нибудь пьяницы-доходяги из захудалого бара. Но чуйка бьет набатом по стенкам черепушки: что-то с ним не так. – Ты кто вообще такой? – незнакомец слишком разговорчив и не слишком напряжен от факта, что практически впритык на него направлен заряженный ствол. Леон не напуган, не застан врасплох – просто в любой момент готов нажать на курок. – Остановимся на том, что я – тот, кто спас тебя, – тот неторопливо отряхивается от цветных осколков, – Лучше не перенапрягайся, от тебя только что кусок чуть не отгрызли. – Да? – чужая фамильярность начинает действовать на нервы, – А может лучше начнешь отвечать на вопросы, когда на тебя направлен пистолет? Повторюсь: кто ты такой и как сюда попал? – Хорошо-хорошо, – незнакомец ухмыляется и вскидывает руки в знаке “сдаюсь”, – Я Данте. Попал сюда… – приподнимает голову, многозначительно глядя на разбитый витраж – судя по полуоскалу, безмерно гордый собой, – Ты сам видел. Через парадный вход. Не будь Леон на грани потери сознания, наверняка посмеялся бы. Но сейчас нереально хочется прострелить пожилому циркачу колено, чтобы тот пришел в себя и начал коммуницировать по-человечески. Леон не поддается интрузивным импульсам и старательно удерживает расплывающиеся мысли, перебирая варианты происхождения незнакомца; ранние выводы неутешительные. – Хватит паясничать. На кого ты работаешь? Картель? Или на тех, кто устроил этот зоопарк? – Картель? – тот искренне удивлен предположением и кривит лицо в недоумении, – Дружище, я даже не знаю, в какой стране нахожусь. Наверное, он ждет ежесекундного понимания, оттого держит паузу и не отрывает взгляд от агента, но Леон молчит и хмурится сильнее. – Ни на кого я не работаю, – он вздыхает, да так устало, будто бы сам истекает кровью, – Был бы не против, но никто из местных еще не предлагал. Я пришел сюда, потому что почуял гниль. Какая-то мерзость сидит под землей, и я намерен ее вычистить. У Леона беззвучно екает внутри, вынуждая сделать осторожный шаг назад. О, вот оно что. Для полноты этой охренительно благоприятной картины не хватало только примчавшегося на запах протухшего мяса альфы. Сегодня судьба блещет благосклонностью. И теперь становится не совсем ясно, от чего удастся откинуться первее: кровопотери, червивых шавок или непонятно из какой дыры вылезшего альфы. Попытка принюхаться, коротко вдыхает пыльный теплый воздух, ничего путного не дает – кажется, все поселение пропиталось смрадом, и, самое неприятное, сейчас разит собственным железным душком крови, забивающим ноздри. Леон тихо фыркает; чужого запаха выцепить пока что он не в состоянии. – Почуял? – переспрашивает на всякий пожарный, не скрывая недоверия в голосе. Однако, вряд ли незнакомец использовал фигуру речи – на шибко начитанного тот не тянул. – Типа того, – тот пожимает плечами, – Воняет это местечко, конечно, за милю. Но, знаешь… Мужчина осекается, делает паузу, на чем-то заостряя внимание. Ведет головой, не спеша, со сосредоточением бегает взглядом – выискивает. Лицо его, сквозившее секундой назад раздражающей беззаботностью, напрягается, а Леон чувствует, как язык липнет к небу. Он знаком с подобной реакцией, он обучен распознавать ее и действовать соответственно. – …сейчас вся эта мерзость перекрывается… – гость оглядывается, словно в этой дыре есть еще что-то, что могло так выделяться; шумно, глубоко втягивает носом воздух, – от этого звука струны нервов натягиваются до предела, – а затем переводит прищуренный, заинтересованный взгляд на Леона, – …тобой. Мелькает жгучая зависть где-то на периферии сознания, между внутренним накалом и желанием отрубиться: настолько острый нюх у этого гада. Тот, явно движимый внезапным интересом, делает медленный шаг вперед, ни разу не смущаясь от направленного на него дула пистолета. – Почему от тебя так странно… – Стой на месте, – рявкает Леон, показательно дергает оружием в руке; если не получится вербально донести максимальную враждебность, он не побоится проделать в нем дыру. Мужчина тут же отступает, снова поднимает руки в капитулирующем жесте. – Все, все. Понял, извини, – звучит даже слегка виновато, если бы Леона это волновало, – Ладно, давай так: я не вор, не шпион и не твой враг. Песики снаружи беснуются и просто так не уйдут. Предлагаю перемирие, как тебе идея? – давит улыбку и приглашающе разводит руки в стороны, мол, я свой, расслабься. В подобной компании расслабляться хочется в последнюю очередь. В одном он прав – скотный двор по ту сторону продолжает сатанеть. Несмотря на удары о дверь и дикие вопли, Леон почти забыл про них, ошарашенный появлением… как он там назвался?.. – Нет, правда, приятель, – говорит чуть более серьезно, отходит вбок на пару шагов – сама учтивость, – Ты посиди, еле на ногах держишься. Под чужой выжидающий взгляд Леон не в силах больше сопротивляться, чувствует, что тело настроено против него; на ватных ногах отходит к стене, покрытой трещинами и отливающими бликами витражей, неохотно оседает на пол и ни в какую не желает упускать из виду чужака. – Подойдешь – пристрелю, – хрипит вполсилы. Мужчина кивает и щериться в смешливой улыбке, но Леон не шутит и не перестает сжимать кольт. Веки неконтролируемо опускаются в искомой передышке. Просто небольшой отдых, пара минут – и он придет в норму.

*

Первые ощущения просачиваются постепенно, накатывают едкими волнами и бьют по всем рецепторам одновременно: теплый, дурной привкус в легких, свинцовые конечности, тело, липкое от пота. Нет, по другой причине – плечо напоминает о себе гнусной, болючей пульсацией. Леон еле ведет тяжелой головой, с трудом вычленяя из спектра неприятных ощущений липнущую к торсу ткань и боль от укуса. И что-то, касающееся его шеи. Движение выработанное – тело действует быстрее, чем Леон успевает полностью прийти в себя: тело рефлекторно бросается в сторону, в полной готовности атаковать; глаза распахиваются, Леон хватает рукой то, что лежит на его сонной артерии, уже готовый вывернуть, сломать, да что угодно – как получится. Не успевает, или физически просто не может – тело простреливает страшной резью, тянущейся от раны, заставляя сдавленно зашипеть и замереть. – Воу, тихо-тихо! Просто пульс щупал, без паники! – раздается совсем рядом, и Леон обнаруживает себя агрессивно наседающим над чужаком и яростно сжимающим его запястье. Задействованная рука, правда, дико ноет – Леон морщиться, но прояснившийся взгляд не отрывает и не двигается. – Слушай, я честно проверить хотел, не помер ли ты. Из лучших побуждений, все такое, – испуга, опаски, чего-то ожидаемого, что наверняка должен был вызвать враждебный порыв Леона, не проглядывается. Мужчина не выглядит хоть сколько-то напряженным, – это почти хамство: он вообще воспринимает Леона всерьез? Агент подвисает, собирает мысли в подобие целостного. Вокруг – глухое затишье вместо гула бешеных койотов, грохочущего в ушах. Сколько он был в отключке? – Так, э-э…Хочешь рассмотреть меня во всей красе? – с неловкой улыбкой тянет мужчина, тем не менее, терпеливо ждет, пока тот окончательно придет в себя и отстраниться первым. Легкую спутанность сознания быстро смещают неприятный озноб, звук собственного шумного дыхания и сухость во рту. Вдобавок – горячая кожа под сжатой ладонью, даже чересчур горячая, как если бы под ней бурлила лава. Леон коротко облизывает до ужаса пересохшие губы,  разжимает руку и отстраняется. – Долго я так просидел? – собственный голос кажется глухим и незнакомым; он прокашливается от осиплости, глотку царапает теплый воздух. – Понятия не имею, часов с собой не ношу, – мужчина пересаживается с пола на криво расположенную скамью рядом, – Но я только-только закончил обучать собачек команде “нельзя”, так что ты мало чего пропустил. Сначала Леон устало и молча качает головой, но затянувшаяся пауза со стороны заставляет поднять взгляд – на него смотрят в ответ с озорным блеском и уже почти привычной беспечностью. Он сводит брови в недоумении, смотрит на дверь – закрытую, но без баррикады. – Хочешь сказать, что ты… – неверяще уточняет, переводит взгляд обратно – мужчина многозначительно разводит руками и горделиво вздергивает нос. Наверное, не зря шестое чувство пускало барабанный рокот по костям что при первом появлении, что сейчас, очень прямолинейно подсказывая – лучше к этому чудику не поворачиваться спиной и лишних движений не делать. Но, когда туман из головы выветрился, мысли крутятся ворохом: Леон жив, и незнакомец не выглядит как посланный убийца. Федерал? Наемник? Да ни в жизнь. Может, максимум, сойдет за бесноватого отшельника. Он и правда выглядит слишком… никак. Обычно. По привычке тянет принюхаться, выведать хоть что-нибудь, хотя бы запах, считать чужие феромоны, но нос все еще забит металлическим духом крови и от этого неприятно свербит. Точно, рана все еще на месте; продолжать допрос с перебитым плечом не вариант. Леон отстегивает армейскую портупею – та изодрана на месте ранения, еле держится. Да и толку от нее ноль: крепящийся на нее нож был благополучно забыт в гнилой собачьей башке. – Думаю, мы уже достаточно близки,  – подает голос мужчина, но Леон старательно игнорирует, занятый ноющим плечом, – Могу узнать твое имя? Или дать тебе ласковое прозвище? Заранее понятно: отмолчаться ему не дадут. – …Леон, – сухо бросает, все еще не желая встречаться взглядами; нащупывает в поясном кармане уцелевший обезболивающий спрей-анестетик и наносит на рану. Негусто и малоэффективно, но холод лекарства слегка отрезвляет. – Отлично, Леон, – повторяет имя и не спускает глаз – это чувствуется чуть ли не физически на покрывшейся мурашками коже, – Я Данте. На всякий случай, а то при первой встрече ты не выглядел настроенным на знакомство. О, это чистейшая правда – и настроя знакомиться не ощущается даже сейчас, только все еще бьющий в ушах пульс и озноб на кончиках пальцев. Леон едва ли замечает движение со стороны непрошенного знакомого, занятый разминкой онемевшей руки и размышлением над дальнейшим планом, сейчас конкретно обрушившегося. Похоже, этот чудак, Данте, не просто проходил мимо, а шел, вероятно, туда же, куда и Леон. Судя по тому, что он смог запомнить – Данте знает больше о том, что здесь происходит. Как он там говорил, гниль под землей? Нет, сворачивать разведку нельзя, дело зашло далеко. Но и признавать, что появилась новая составляющая в виде подозрительного… Данте, который просто так не уйдет, даже если пригрозить выстрелом в лоб, дико не хочется. Леон утомленно трет глаза; все-таки придется пойти на диалог. – Кстати, это твое? Леон поворачивает голову на голос и видит знакомый блеск стали в чужих руках; Данте деловито развалился на скамье и сейчас безмятежно протирает потерянный нож. – Угадал, – не юлит, медленно поднимается с пола, опираясь на стену; в глазах слегка рябит. – Не смотри на меня так, я его с радостью верну, – Данте садится прямо, лениво крутит нож в руке, – И пистолет тоже. Встав ровно, Леон вдруг мрачнеет и поспешно оглядывается, ощупывает кобуру; ну твою-то мать. Стоило ожидать, но укол смущения все равно ощутим – еще и  подстегивает это хитрая улыбочка напротив. – При условии. В смысле, парочке условий. – Как будто у меня есть выбор, – Леон позволяет себе короткую усмешку, осознавая, какая ситуация разворачивается: безоружный, раненный – один на один со ставящим условиями подозрительным незнакомцем. – Не дрейфь, ничего такого. Просто хочу попросить, чтобы ты больше не направлял их на меня, – Данте неторопливо поднимается на ноги, равняясь с Леоном и вертя оружие меж пальцев. – Что, и все? – чуть опешив, Леон уже делает шаг вперед, когда ему протягивают нож. Недоверие все еще сидит где-то за ребрами и давит грузом, не позволяя сбросить напряжение с плеч – что, наверное, резонно: в чужих глазах пляшет что-то, похожее на игривые смешинки. – Ну-у… – закономерно, Данте вздергивает протягиваемую руку и поджимает губы, наигранно раздумывая, – Еще кое-что. Предлагаю сотрудничество, агент. И снова расплывается в улыбке, да такой самодовольной, что так и тянет закатить глаза. Но снова накрывает гнетущее осознание, что знает он чересчур много – или настолько кристально четко считывает Леона. Ответить нечего, да и возразить тоже; Леон что и может, так заинтересованно наклонить голову вбок и сложить руки на груди. Данте довольно щуриться. – Очевидно, что нам в одну сторону – вглубь. Предлагаю провести тебя и прикрыть спину, чтобы гнилозубые койотики и еще кто похуже не закончили начатое, – косится на след от укуса, на что Леон хмуро ведет раненым плечом, – А с тебя попрошу лишь не сообщать обо мне своим друзьям-федералам. – …А-а, – очередь Леона весело усмехаться, искренне скалясь в улыбке; удержаться не получается. Он и правда просит подобное? Вслух? – Вот оно что. Отвернув голову, трет переносицу – на периферии улавливает молчание и пристальный, сверлящий взгляд на себе. Решительно неясно, на что он рассчитывает. – Ты вообще в курсе, о чем просишь правительственного агента? Я похож на любителя укрывать преступников? – Эй, я не преступник, – почти оскорбленно возражает Данте, – Честное слово. Не хочу лишних проблем, вот и все. Так что думаешь? Так он и вправду серьезен. Леон вглядывается в чужое лицо, зрительный контакт затягивается, но на этот раз поскорее отвернуться желания нет; хочется уловить хоть каплю лукавства и чего-нибудь скрытого, опасного. Чего-то, что заставит Леона наотрез отказаться от перспективы разделить операцию с кем-то настолько непонятным. Да что там – с вероятно разыскиваемым преступником. Тот взгляд не отводит – похоже, изо всех сил старается выглядеть безобидным и без подоплеки. Что странно, у него получается; Леон привык полагаться на чуйку, что ускоряет сердцебиение до звона в ушах и превращает мышцы в камень. Сейчас она успокаивается, молчит, но в глотке неестественно пересыхает от того, как Данте нагло и в открытую всматривается и изучает его. Сучий гад. Знает, прекрасно же знает, чувствует, что ему не откажут. Протокол высечен у каждого агента на подкорке, он отлично знает, чем грозит нарушение или отклонение. Но протокол не подразумевает кишащую мутантами шахту и потенциальную утечку неизвестного вируса. А еще… Данте его спас. Безусловно, для собственной выгоды, но отрицать факт, что без этого чудика Леона бы разодрали в клочья, глупо. Себя Леон знает отлично: спасителя он сдать не сможет, совесть изгрызет не хуже бешеных собак. Из горла вырывается шумный, сокрушенный выдох – полная капитуляция. Данте сразу смекает: делает шаг вперед и довольно протягивает руку. – Хорошо, – подает голос Леон, секундно колеблясь перед тем, как подать руку; наверное, ради напоминания и Данте, и себе в том числе – он все еще не доверяет и держит ухо востро, – Но если учую от тебя подставу, то… – Пристрелишь, я помню, – легко соглашается Данте, прямо-таки сияющий воодушевлением и нескрываемой радостью от маленькой победы. Ладонь Леона в рукопожатии сжимает чужая, отрезвляюще жесткая из-за ткани поношенной перчатки и все такая же горячая. Даже обжигающая – кожу до сих пор слегка знобит из-за кровопотери. Да, определенно из-за нее. И из-за нее же и тело едва ощутимо содрогается при прикосновении кожа к коже. Леон тяжело сглатывает – именно так хочется оправдывать собственную спонтанную реакцию. – И еще одна скромная просьба, агент, – внезапно понижает тон Данте и продолжает удерживать чужую руку, сводит брови в немом негодовании, – Ты можешь, эм… Прекратить это делать?.. – Уточни, – с короткой осечкой озадаченно отзывается Леон, косится на вдруг потускневшего Данте и уже хочет убрать руку – будто еще чуть-чуть, и натурально обожжется. Расслабившись на миг, он упускает момент, когда Данте чуть настырнее сжимает ладонь, а сам подается вперед – на жалкие сантиметры, но для Леона они мерещатся, как что-то запредельное. Он почти отстраняется – почти, ведь замирает, уловив чужой жест, от которого внутренности сжимаются в спазме. Данте глухо, пытливо втягивает воздух в легкие. – Пахнуть вот так. В смысле, я, конечно, профессионал, но это ужасно отвлекает. Не может быть. Леон не верит: хмуриться, отклоняется, оторопело пялиться на Данте – тот руку не отпускает, как зависший в подобии глубокого размышления или гипноза. Сейчас он чувствует, что полностью пришел в себя: сосредоточенный, в полном сознании и уж точно контролирующий свои феромоны. Данте не мог их учуять, нет – уж точно не после двух блокаторов. – Пахнуть как? – низко, почти угрожающе спрашивает Леон, готовый задействовать раненую руку, если давление не прекратиться и собеседник не придет в себя. Заметно, как челюсти Данте сжимаются, а в глазах, вместо ожидаемого Леоном накала и жажды, плещется неуверенность. – Не знаю, как описать… – тот мешкает, подбирая слова, – Как лес. И очень сладкая ягода. Сердце пропускает особенно гулкий удар, мерзко ударяясь о ребра. Какого вообще хера?