i'll see you in the afterlife

– О, э-э, извиняюсь, агент… Задумался. Данте отмирает и первым одергивает руку; ладонь продолжает горячо покалывать. Возникает порыв смахнуть остаточное тепло, как попавший на кожу остывающий пепел, и чужой жар внезапно веет не чем-то, разжигающим дотошный интерес, а пробуждающим защитные рефлексы. Тело, как само, едва отшатывается; Леон недоуменно осматривает Данте, будто первый раз видит. Рука, только что его касавшаяся, предательски подрагивает на кончиках пальцах, выдавая растущее напряжение. И желание не медлить и отказаться от сотрудничества. Да что это за тип вообще? Улавливать запах, что даже в периоды течки Леон научился самостоятельно подавлять до минимума? Ягодный шлейф, что преследует Леона сколько он себя помнит, сейчас должен быть неразличим, спрятан под доминирующими феромонами. Он знает, отчетливо чувствует: так и есть, его никто, никто не в состоянии учуять. Так что, твою мать, происходит? Леон не перестает пялиться – и ему не стыдно, не неловко. Ему просто необходимо понять, как он это делает. Как случайный странный альфа – или маскирующийся бета – ясно чует его так тщательно подавляемый сладкий шлейф. Гаснущая уверенность твердит: это секундная осечка. Так бывает, особенно когда теряешь, по ощущениям, пол литра крови. Но Данте делает очередной глубокий вдох, тут же опускает голову и трет нос, как отмахиваясь от чего-то витающего вокруг. Показательно – не то слово, и от осознания по позвоночнику растекается отвратительная уязвимость; да он даже не напрягается, чтобы почуять Леона – тот для него как на ладони. – Тебе еще нужно это? – Данте, тем не менее, пришедший в себя и будто не стесняющийся пристального взгляда, протягивает рукоятью вперед нож. В жуткой тишине чужой голос привлекает внимание, вырывая из раздумий. Леон, наконец, возвращает себе хоть жалкое, но подобие защищенности, помещая оружие в ножны на поясе. Вопросы “как”, “почему”, и что-то похожее на “как ты это, сука, делаешь”, вероятно, бессмысленны – лучше молча держать при себе острое или дальнобойное. Кстати, про последнее; ему уже любезно протягивают кольт. “Какая услужливость” – рвется ироничное, но вместо этого Леон проверяет обойму. – За кого ты меня принимаешь? – недовольно цокает Данте. – Не знаю. А за кого должен, расскажешь? – парирует в слабой попытке выведать хоть малость и тихо выдыхает через нос, когда все патроны оказываются на месте. – Прежде всего, за чистейшей души альтруиста. Остальное не так уж важно, – с прежним легкомыслием продолжает увиливать тот и тянется куда-то за скамью. Вернув пистолет в кобуру и вернув себе более-менее бодрый вид, Леон машинально следит за его движением, и тут же приоткрывает рот в немом вопросе – с новым союзником они не перестают множиться. Данте держит в руке меч – массивный, с вычурными узорами, шипами и черепом – прямо-таки списанный со сказки про бесов и другой нечисти, пугающей детей; закидывает на плечо, словно тот ничего не весит. Бутафорский, что ли? Тогда нахрена он ему? Взгляд пытливо задерживается, и сталь клинка, как в доказательство, слабо переливается. – Хочешь что-то спросить? – заметив чужую озадаченность, смешливо бросает Данте, обходя Леона легким шагом по направлении к выходу. Леон только сводит брови, все еще не до конца понимая, куда ввязался. – …Нет. Вообще ничего. Двери храма, чудом оставшиеся на петлях, распахиваются с жалобным скрипом и впускают полночный воздух. Тело обдает едва уловимый ветер, а в ноздри опять бьет смрад. Голова дергается, как от удара – настолько душок резкий. И источник прямо под ногами. Перед входом даже в опустившейся темени отчетливо виднеются десятки тел, или их подобие – искромсанные, изрезанные на части с поразительным и пугающим мастерством, и в еще свежей крови бледно отражается лунный свет. Леона снова передергивает, не то от самой картины, не то от ее “автора”, что безо всякой тревоги перешагивает это месиво. Да. Меч, похоже, и вправду настоящий. – Гнездо, это Кондор, – активирует гарнитуру в ухе, бегло осматриваясь и двигаясь вслед за Данте. – Докладывай, – в моменте мелькает некое облегчение, когда ему отвечает знакомый голос. – Сколько я отсутствовал? – Тридцать две минуты, – без заминки отчеканивает Ханниган под еле различимые звуки нажатия на клавиатуру, – У тебя что-то случилось? – Нет, ничего такого, – откровенно врет Леон, тяжелым взглядом упершись в чужой затылок. От внимания не скрывается едва заметное движение, когда Данте заинтересованно ведет головой – прям-таки навострил уши, – Но ситуация удручающая. Поселение кишит мутировавшими койотами. Пришлось искать временное укрытие, пока они… не успокоились. – Койоты? – удивляется Ханниган, – Неожиданно… Что-нибудь еще? Леон останавливается, оборачивается: храм еле застилается ночной дымкой, оттого исцарапанные в животной ярости массивные двери и раскиданная перед ними гора трупов вселяет подобие опасности – даже если уже минувшей. И чуйка вновь пускает рой мурашек по спине, когда Леон явственно ощущает, что на него смотрят; чересчур внимательно и безотрывно. – Пока что ничего важного, – он сглатывает горькую слюну, не находя в себе силы отвернуться от храма, – Продолжу поиск источника заражения. – Как раз хотела обрадовать тебя. Порылась в файлах прошлого века, с горем пополам выяснила примерное местоположение шахт. Здесь их, м-м… – делает короткую паузу, раздумывая, – по меньшей мере, шестнадцать мелких. Но у меня получилось вытащить координаты входа в крупнейшую, которую и могли использовать, как основной проход, так что высылаю их тебе. Экран скромного рабочего гаджета на поясе подсвечивается принятыми данными. Леон споро считывает, на автоматизме прикидывает примерное место; на запад, метров четыреста отсюда, не больше. – Очень кстати, спасибо. Тогда выдвигаюсь. – Не за что, Кондор, – в тоне прослеживается довольная улыбка, – Будь на связи. Отбой. Пальцы отлипают от гарнитуры, тянутся к кобуре с кольтом. Нахождение на открытом пространстве, затихшем и не подающем признаков жизни, почему-то именно сейчас вызывает смутную тревогу. Леон делает хриплый выдох. – Почему не сказал про ранение? – тишину обрывает голос за спиной, неожиданно близко; как он так бесшумно подобрался? – Это не играет роли для задания, только застопорит выполнение, – равнодушно бросает Леон, не сильно вдумываясь в суть вопроса. Всем нутром ощущает, что за плечом выжидающе стоят, но обернуться сил отчего-то все равно находит; он перепроверяет данные и выуживает кольт, тихо надеясь, что по пути использовать его не придется, – Мне выслали координаты входа на базу. Пошли. Леон вынужденно разворачивается, обходит Данте, секундно встречаясь взглядами – даже в темноте невозможно не различить подобие пристального, нескрываемого интереса, – и твердым шагом направляется вперед, по едва освещенному переулку меж покосившихся зданий. В очередной раз игнорируя странный, легкий укол в седьмом позвонке, змеей сползающий вниз холодной рябью, и еле слышный выдох Данте.

***

– Может, уже прекратишь? – неизменно терпеливый и собранный, в данный момент Леон находится в шаге от договоренности не нацеливаться на Данте без причины. Обстановка по прежнему напоминает больше забытую глубинку, чем точку сбора террористов, – на что-то из ряда вон намекают лишь глубокие следы шин. Зловонный дух постепенно спадает на нет, но будто прилипает намертво к стенкам носоглотки настолько, что рука то и дело тянется смахнуть фантомную горечь с горла. Немного напрягает, что кроме этого от ранее изобилующей популяции диких псов осталась максимум тишина, прерываемая разве что цикадами и шелестом кустарников; никакого лая, скулежа или ощущения преследования. Странно до дикости – не мог ведь Данте перебить всех. Пройдя две трети пути и не встретив и намека на что-либо мутировавшее, Леон позволяет себе чуть-чуть расслабиться в плечах. Ненадолго, однако. Идущий позади Данте хоть и молчал, но то и дело пытался принюхаться – коротко, почти беззвучно, но от Леона все равно не скрылась ни одна попытка. К сожалению или счастью – непонятно, потому что терпение к концу пути почти исчерпалось. – Ты о чем? – Данте, видимо, решивший строить из себя дурачка, звучит малость озадаченно. И выглядит тоже, когда Леон останавливается и смотрит на него с немым упреком. Произносить вслух вопрос, звучащий примерно “Кого конкретно ты вынюхиваешь, меня или мутантов?” совсем не тянет. Особенно после ни на миг не оставляющего в покое понимания, что он без проблем чует самый потаенный запах Леона, – как зудящее напоминание о собственной незащищенности. Потому Леон только скептически сводит брови. – …Все-все, не смотри ты так, – Данте хватает на пару секунд перед тем, как сдаться и стыдливо поправить волосы, – Я же говорил, что могу распознавать нахождение подобной дряни, так что без проблем бы мог найти ее источник без твоих карманных безделушек. Да и я почти нашел, а потом наткнулся на тебя, и всё, ну… – он неопределенно жестикулирует, – Похерилось. Твой запах все перекрывает, и я пытаюсь… – Хватит, – он резко отмахивается, а тон повышается до почти грубого; эта тема словно висит мертвым грузом на и без того уставших плечах, ни на миг не оставляя в покое. Стоило прикусить язык и вообще не провоцировать на разговор, – Не пори чушь. Здесь разит только мертвечиной. Другого оправдания, менее неправдоподобного, в моменте не находится, но самообладание стремительно утекает, раздражение саднит и подкатывает к горлу, вынуждая хоть как-то защищаться. Леон хмуро разворачивается и прибавляет шагу, искренне надеясь, что Данте не станет разгонять злосчастную, нервирующую до зубного скрежета тему. – Эй, я по-твоему не могу отличить сдохшую собаку от десерта? – тут же возмущается Данте, нагоняя Леона. Десерта. Десерта, сука. Леон не хочет вслушиваться, а уж тем более придавать значение чужим словам, но Данте снова каким-то образом удается выдать нечто из ряда вон. Услышанное, к сожалению, переваривается секундно и оседает глухим волнением. – Так, – Леон останавливается, трет веки и поворачивается к источнику раздражения, – Все, прекращай. Ни слова больше про мой запах, а то либо сдам тебя злым федералам, либо укорочу язык. Доходчиво? – Я же говорил, что запах – твой, а ты нос воротил, – победно расплывается в улыбке Данте, скрещивает руки на груди и, как всегда, пропускает мимо ушей все угрозы, – И ты меня не сдашь, по глазам вижу. Данте снова всматривается в чужое суровое лицо – так же пытливо, так же раздражающе несерьезно и абсолютно так же горделиво; потому что знает, что попал в точку. Изнутри грызет острая досада вперемешку с дробящей кости злостью, потому что этот гад прав – не сдаст. Данте ему нужен, как ресурс, как временный костыль, ради того, чтобы разведать обстановку и, желательно, выйти живым. Так что вариантов мало – только вобрать в легкие побольше воздуха, отвести взгляд и продолжить путь к треклятой шахте. – Да не смущайся, – все не унимается Данте, липнет пиявкой; встает рядом и подстраивается под торопливый шаг Леона, лишь бы лишний раз помозолить глаза, кажется, – Все щеночки разбежались, вот и скучаю. – Ты ждешь, чтобы я тебя развлек? – не поворачивая голову роняет Леон. – Надеялся на скромный разговор, – он пожимает плечами, – Ты наверняка отличный собеседник, когда не хмуришься и не строишь из себя волка-одиночку. – Нет, – отрезает, как он сам надеется, без шансов, а нутро нескончаемо волнуется: действительно ли Данте собрался выуживать что-то ценное или, что особенно просится на ум, просто валяет дурака, – Я плохой собеседник. – Как скажешь, – ответ однозначный, но так и сквозит озорством; как подтверждение этому, он чуть обгоняет Леона, будто бы в глупой попытке оставаться в поле зрения и лишний раз напомнить о своем существовании, – Если ответишь на пару вопросов, я подумаю над тем, чтобы оставить тебя в покое. – Заманчиво, – единственное слово, что удается подобрать на такое предложение. Ментальному здоровью и вправду нужна передышка, особенно рядом с таким, как Данте. Почти сразу же сбоку довольно хмыкают. Леон быстро перебивает порыв закатить глаза. – Почему ты один? – раздается вопрос спустя пару секунд притворных раздумий, – Серьезно, послать такую душку в гнилую глухомань – это в порядке нормы? – Не называй меня так, – подозрения о том, что Данте специально выводит его на эмоции, надоедливо занимают все внимание; хотя, и без случайных сомнительных комплиментов у него это удается, – И я сам вызвался. Ни больше, ни меньше – просто чтобы отстал. – А, так ты невероятно уверен в себе, – Данте ненадолго поворачивает голову к Леону, чтобы бросить оценивающий взгляд, – Или страдаешь суицидальными наклонностями, что вероятнее. Вас там обязывают проходить психологические тесты? – Они не обязательны, – отвечает, уже не удивляясь абсурдности вопросов. – Понял. Получается, такая обтягивающая форма тоже не обязательна? Леон медленным поворотом головы косится на теряющего границы собеседника. – Не то, чтобы я против. Смотрится чудно, – просто отзывается тот, ничуть не сбавляя обороты. Смысл сказанного доходит с небольшим опозданием. Просто потому что Леон старался сохранять бдительность и не поддаваться на ребяческие провокации, а не потому, что… ну. Смутился, что невозможно – твердит сам себе. – Еще не наговорился? – совсем немного обескураженно подает голос Леон. – Только разгоняюсь. Ладно, хорошо. Если его не заткнуть, пусть хотя бы скажет что-то полезное, иначе от количества вопросов к нему у Леона скоро заболит голова. – Класс, тогда твоя очередь, – успевает первым открыть рот Леон перед тем, как Данте, несомненно, выкинет очередной абсурд, – Расскажи что-нибудь, кроме своего имени. – Ого, я все-таки заинтересовал тебя? М-м… – Данте задумчиво потер щетину, – У меня свой бизнес, и здесь я как раз по работе. Типа, командировка. Все-таки не наемник. Конечно, кто-то из похожих рядов, но ни один наемник, даже самый желторотый или “не от мира сего”, не стал бы трепаться и выдавать себя, тем более перед тем, кто работает на правительство. Он же не настолько наивный, да? – И кто тебе платит за выполнение? – прищуривается Леон. – Я уже упоминал, что альтруист? “И еще донельзя скромный” – назойливо вертится на языке, но быстро проглатывается. Невольную улыбку Леон ровно так же подавляет. – Больше раз, чем требовалось. То есть, ты зачищаешь горячие точки за простое спасибо? – “Спасибо” получаю далеко не всегда, – Данте в раздумьях плотно сжимает губы, – Но, в общих чертах, да. Может быть, это странный способ произвести впечатление, – иначе нет ни малейшего понятия, зачем Данте выставляет себя благодетелем. Ни один человек ведь в здравом уме не станет на постоянной основе заниматься кровавым месивом из мутировавшего биооружия, не получая при этом ни цента; он сам-то это понимает? Для чего этот спектакль, ослабить бдительность? Но не то, чтобы Леон все еще видит в нем угрозу и при каждом слишком резком движении рефлекторно дергает рукой в сторону ножен. Что плохо, неимоверно ужасно. И просто дико непрофессионально: Данте до сих пор абсолютно ему неизвестен и является потенциальной угрозой… в каком-то смысле, что твердит протокол, но на ум ничего конкретного не приходит, кроме предположительных проблем с законом, может? Должно же быть что-то, хоть какой-нибудь намек на враждебность или грязную подноготную – не то сохранять вечную настороженность и готовность среагировать станет проблемой. Леон не хочет поддаваться и наступать на те же грабли. В то же время, очевидный вопрос, что созрел с самого первого появления Данте, не дает покоя, беспокойно и любопытно свербит в голове. Ответ, по сути, ничего важного не даст в рамках операции, однако Леону так будет намного проще. Точно определить нереально: простое ли, самодеятельное любопытство толкает разузнать этот неиграющий важной роли факт, или кое-что другое; например, подавленная блокаторами сущность. Леон резко выставляет поперек Данте руку, становится перед ним преградой. Чтоб уж точно не смог отвертеться. И глядит по особому серьезно, насколько может – вдруг сработает. – Меня больше волнует другое. Начистоту: ты ведь альфа, так? Он наблюдает, как Данте на мгновение замирает, поднимает брови в искреннем удивлении. Взгляд, ранее сверкающий озорством и легкостью, неуверенно отводит вбок, закусывает губу. Леон не торопит, но вновь наполняется неуверенностью насчет намерений Данте: нахрена он это скрывает? Данте уже было размыкает губы, чтобы дать ответ – уклончивый, может, по-обычному шутливый и вряд ли честный, – как сзади раздается донельзя знакомый звук, разлетающийся коротким эхом в ночи: одиночный лай здешних адских псин. На автоматизме тело разворачивается, нацеливается в сторону источника звука. Раненое плечо сводит мелкой судорогой, когда Леон различает в десятках метров, насколько возможно разглядеть, гротескные, агрессивно дергающиеся фигуры нескольких койотов. – А говорил, что собеседник так себе, агент, – присвистывают за спиной, – Смотри, как ты меня отвлек, я совсем расслабился. Леон ждет, когда мутанты начнут сближение – видимость все еще ужасная, патроны впустую тратить желания нет. Но псы стоят на месте, лишь устрашающе выгибают костлявые спины и особенно затравленно рычат-скулят. – Что это с ними? – Леон вглядывается, замечая их потасканный вид, будто не до конца пропущенный через мясорубку. – Похоже, я проморгал парочку у храма, – Данте выходит вперед, практически закрывая собой обзор, –  Сейчас исправлю. Он без капли страха двигается вперед, рука ложится на рукоять меча за спиной. Леон уже готов был схватить того за плечо и хорошенько встряхнуть, чтобы не творил самоубийственных глупостей, когда собаки вдруг взвизгивают и тут же скрываются за поворотом; жалобные визги отдаются коротким эхом, как из пещеры. Видимо, одна из шахт. Леон заторможенно опускает кольт, переваривая увиденное. – Дай угадаю. Они тебя испугались? – он встает рядом, старательно разглядывает, куда удрали койоты – там различаются очертания какого-то сооружения. – Пф. Местная нежить слишком впечатлительная, – Данте разочарованно разводит руками. Леон качает головой, пряча задержавшийся на чужом профиле взгляд. Под ногами начинает хрустеть гравий, заменяя бездорожье; каменистая поверхность возвышающейся рядом горы по мере приближения к, предположительно, входу в главную шахту переходит к бетонным плитам, отгораживающим от обвала. Признаков, указывающих на нахождение прямо под ногами продвинутой исследовательской базы, все еще не видно. На месте, откуда только что скрылись псы, их встречает грубо высеченная, крупная каменная арка, ведущая в неизвестную, угрожающе чернющую глубину, откуда веет могильным льдом – хоть глаз выколи, а сраные койоты сгрызли единственный фонарик. – Возьмемся за ручки, чтоб не потеряться? – стоит задуматься о том, как действовать дальше, Данте не теряет возможности высказаться. – И не мечтай, – Леон коротко отмахивается и делает шаг в темноту, не имея других вариантов. Надежда на лучшее оправдывается: под неожиданно высоким потолком с тихим гулом загораются мелкие, опасно искрящиеся лампы, видимо, с датчиком движения. Слабое освещение открывает обзор на зловещий тоннель, уходящий все дальше и дальше. Внимание цепляет другое – стены. Грубо высеченные штольни сплошь покрыты темными фресками и надписями, немного размытыми маслянистыми разводами; кривовато, но с искренним почитанием выведенными чем-то, похожим на охру – или, как менее приятный вариант, кровью. Леон не стремится заостряться на переводе, но то и дело выхватывает узнаваемые слова – жуткие, как выпавшие из одной большой молитвы или покаяния. Чувство, что они на верном пути, приходит спонтанно и уж очень внезапно, когда на кожу резким контрастом с сухой теплотой ложиться влажный, пропитанный ржавчиной воздух, и в ноздри бьет смесь холода, железа и мерзкой сладости – пробивающимся издалека душком разложения. Уже прямо-таки не терпится встретиться с источником этой гадости. Леон с внезапной решимостью продвигается вперед, перешагивая лужи с застоявшейся водой, остатки шахтерского инвентаря и упавшие деревянные балки. С особым вниманием вслушивается в окружение, где помимо собственных шагов по угольной крошке и гальке, эха капающей воды и далекого монотонного гула ничего сверхъестественного не различается. – Ты все еще ничего… не чуешь? – подает голос Леон после очередного неясного звука из непроглядно черного чрева шахты. – С этим до сих пор проблемы, но-о… – задумчиво тянет Данте, а затем выходит вперед и медленно вертит головой, осматриваясь; удается поймать его особенно сосредоточенный вид – наверное, впервые за все прошедшее бок о бок время , – Я что-то улавливаю в стенах. Копошение, такое мелкое, как будто какая-то гадость волнуется. И ее неприлично много. После выжидающей паузы Данте вдруг ускоряет шаг, коротко бросив что-то похожее на “идем”. Леон первые секунды медлит, смотря вслед. Не то, чтобы ему не по себе от перспективы остаться с ним один на один в промерзших темных лабиринтах шахты, пропахшими мертвечиной, совсем нет. Стопроцентного доверия Данте до сих пор не вызывает, а путей отхода в складываемой ситуации остается немного – точнее, ноль, если без оптимизма. Но Леон отступать не хочет – зачем-то бегло оборачивается, глянув на выход, где свет уже зловеще потух, и с обреченным вздохом следует за Данте. Штольня начинает уходить под легкий наклон вниз, путать разветвлениями и нагонять жути своим полуразрушенным видом. Работающие на износ лампочки загораются с перебоями, тем не менее, позволяют разглядеть путь с проросшей на стену странной плесенью и – вполне ожидаемо – костями. Мелковатыми для человеческих – животных, к малому облегчению; кажется, и здесь успели поорудовать дикие собаки. Данте, однако, не обращает ни на что внимание, равнодушно ступая по хрустящим костям и не сбавляя шаг. – Ты точно знаешь, куда идешь? – решает удостовериться Леон, подустав созерцать чужую спину с этим причудливым монструозным мечом, и заодно проверить, в своем ли все еще уме Данте – а то воздух здесь чересчур спертый. – Обижаешь, агент, – тот тормозит, поворачивается налево, к очередному проходу – и присвистывает, – Полюбуйся. Леон встает рядом, под мерцающий тусклый свет, и от открывшегося вида по телу молнией пробегает ледяной разряд, заставляя мышцы по новой напрячься. Вмонтированные в камень гермодвери выделяются светлым, грязным пятном в конце едва освещенного тоннеля. Наспех отесанное ответвление штольни из блестящей влагой породы резко перетекает в панели из матовой стали, покрытой чем-то скользким и похожим на ту плесень из прошлых частей шахты. С огромным отличием: разрослась она лучше любой другой заразы, точнее, мутировала в нечто, напоминающее древесные корни, или того хуже. Из пропитанной неизвестной мутью стен растут те отростки-черви, что извивались из туш койотов, только в размерах помноженные на десять: свисающие с потолка, разъедающие камень и тянущиеся из-за вскрытой гермодвери. В щели незакрытого прохода тягуче мигает оранжевым, что бликует на влаге и еле дотягивается светом до чего-то на полу в паре метрах от двери. Леону не требуется тщательного осмотра, чтобы опознать в крупном, заросшем налетом бугре труп. – М-да, – Данте цокает , – Тут не помешает дезинфекция. Леон красноречиво косится на него. Задерживается дольше, чем осознает – потому что Данте вообще не выглядит удивленным, только, может, с оттенком досады. Видимо, про свой особый “бизнес” и правда не соврал, иначе кем надо быть, чтобы при виде мутировавшей плесени-людоеда спокойно скорчить недовольную мину. Или Данте просто психопат, что погоды все равно не скрасит. – Гнездо, прием, – Леон касается гарнитуры и ступает вперед, тут же несколько медля: под подошвами хрустящая насыпь переходит в мягкий органический слой, – У меня плохие новости. – Кондор? – с задержкой отзываются на том конце, – Кондор, пропадаешь, плохо тебя слышу, прием. Что у тебя там? С трудом, но все же удается различить слова сквозь помехи; Леон подходит к трупу, наскоро осматривает. – Я нашел вход на базу в главной штольне. Здесь все очень плохо, но, видимо, все еще глушится связь. Понять, сколько тело пролежало вот так, нереально: полностью покрытый темным слоем плесени в нем с трудом узнается человек, а запах разложения перебивается, похоже, самим грибком – тяжелым, липким и мокрым. Кое-где, однако, торчат серые кости, и само оно кажется будто распотрошенным. Леон слабо ведет раненым плечом – вот откуда псы нахватались заразы. – Здешние эксперименты пошли не по плану, как минимум верхний ярус хорошо пропитался непонятной мерзостью. Не могу сказать конкретно, но тут явно поработали с чем-то… – он снова оглядывается на стены с переплетениями корней-червей, пока еще недвижимых, – Грибком, плесенью, может, какой другой дрянью. Койоты снаружи как-то смогли вынюхать одного из зараженных, так и подцепили вирус. – Интересно… Выжившие есть? – Пока не наблюдаю, – в проходе незакрытой двери размеренно мигает оранжевым, создавая дрожащие тени, – И вряд ли уже найду. – В таком случае, придется сменить вектор действий. Операция все еще разведывательная, – многозначительная пауза Ханниган слегка сбивает с толку: упрек ли это, или проблема со связью, – Многого от тебя не требуется, нужна только информация: документация, данные об исследованиях, все, что обнаружишь. И постарайся достать имена тех, кто стоит за поставками и снабжением, нам необходимо понять, насколько крупная эта сеть. Справишься? Из-за плеча выглядывает Данте, на что Леон тут же прикладывает палец к своим губам – на опережение перед тем, как тот что-нибудь ляпнет. – Будет сделано. И… могу я узнать, что будет предпринято по окончании моей разведки? – Хм… Точно сказать не получится, возможно, потребуется какое-то время для устранения последствий… – Ты же понимаешь, что я имею в виду, – перебивает Леон, и Ханниган осекается, – Как скоро будет устранена угроза? – На данный момент никакой угрозы нет, – внезапно твердо отвечает Ханниган, – И статус опасности не определен. Поэтому и необходимо собрать данные и уже после действовать. – То есть, будете рыться в бумажках, пока кто-нибудь извне не пострадает? – не сдержавшись огрызается Леон, за годы работы несчетное количество раз слыша одно и то же. – Кондор, – отрывисто произносит женский голос, пропитанный профессиональной строгостью, – Не лезь в это. У твоих полномочий есть границы, и я тебе их обозначила. Все, что выходит за рамки, тебя не касается. Не в первый раз он слышит подобное, не в первый раз его тычут носом в его компетенции, в этот сучий список того, что позволено. Понимание вперемешку с тихим смирением пришло очень быстро и давно: Леон – животное на поводке, коротком и удушающем, и без команды “фас” действовать ему не дадут. До зубного скрежета гадко; Леон качает головой, отворачивается от Данте, жестко трет веки. Ничего страшного, не впервой. Перебьется. Только закончить бы поскорее эту гребанную операцию… – Кондор, прием, – сквозь помехи слышится усталый вздох, – Прости. Бывает, вырывается из меня зануда-указчица. Просто давай действовать согласно инструкциям, хорошо? Без самовольностей и ссор. Ты же… Ты сам понимаешь, что нам с тобой позволено, а что нет. – Да. Да, ладно, я все понял, – бормочет Леон, проглатывая досаду, – Ты тоже прости. Сделаю все, что требуется. – Отлично, тогда жду обратной связи, – отчеканивает выверенно, как по приказу, – Будь осторожен. Отбой. Несмотря на скребущее во внутренностях разочарование, которое даже спустя годы ощущается, как впервые, ему необходимо взять себя в руки. Не медлить и не сомневаться – просто сделать свою работу. Но как же тошно, каждый раз… – Агент, не вешай нос, – плеча мимолетно касаются, привлекая внимание, – Все сделаем по красоте, тебя еще благодарить будут. Леону не удается скрыть горькую усмешку.

***

Контраст между грубой структурой туннелей, внушающих паранойю и клаустрофобию, и когда-то стерильных, больнично белых лабораторных помещений почти не заметен: низкие потолки, навязчивое ощущение давящих стен, затхлый душок и оседающий липкой влагой воздух; видно, что база была спроектирована в спешке. И, конечно, вышедший из-под контроля дилетантский эксперимент в виде хищной грибницы, что поглотила все, до чего дотянулась. Жутко убаюкивающее мигание аварийных ламп освещает неровные поверхности некогда высокотехнологичного бункера, сейчас представляющего из себя единое, омерзительное и живое. Темное, как сгнившая кровь, оно тянется по стенам толстым слоем, корневидными нитями и белесым мицелием, свисает с потолка кишками-червями и едва заметно светится, будто глубоководный организм. Присматриваться к этому нет никакого желания, Леон не задерживает взгляд и сильно не приближается, но все равно твердо уверен, что за монотонным гулом вентиляции скрывается дыхание этой грибницы-мутанта. – Ты это имел в виду про “волнующуюся гадость”? – перешагивая очередной корень спрашивает Леон, и звук собственного голоса кажется здесь особенно инородным; он выискивает подсказки, но за сетью мицелия с трудом проглядывается только вездесущая маркировка Амбреллы и желтые предупреждающие таблички на испанском и английском. – Нет, – ему отвечают, и Леон вопросительно оборачивается, – В смысле, не совсем. То, что здесь – считай, милая оранжерея, – Данте беззаботно шагает вслед, петляя меж свисающих с потолка отростков, – Главный сорняк сидит глубже. Рубанем его – и дело с концом. Леон кивает и не спрашивает, но до зудящего раздражения как хочется. Как минимум, насчет его адски острого чутья – все-таки как он это делает?.. Пройдя через очередные вскрытые двойные двери, удается выйти на чуть более просторное пространство – обширное помещение с кучей незапертых гермодверей и массивным столом посередине, освещаемым неустойчиво висящими над ним лампами. Грибница не сбавляет обороты, становясь только гуще. Одно отличие, заметное не сразу из-за количества грибка – здесь Данте и Леон не одни. Замурованные в органике – в стенах, на полу, даже под потолком, оплетенные огромными щупальцами, – повсюду вырисовываются человеческие силуэты, видимо, уже хорошо переваренных плесенью, настолько заросших и едва узнаваемых. Лишь в тех, кто расположен за столом, перед все еще горящими мониторами можно разглядеть подобие людей. – Приехали, твою мать… – не сдерживает комментария Леон, после замечая, что в середине не просто мониторы – полноценные компьютеры, еще работающие, к счастью; вот и путь к нужной информации. Он подходит к столу, опасливо поглядывая на потолок, где ненадежно покачиваются трупы и отростки, что будто вот-вот – оживут и оплетут мертвой хваткой. За столом – персонал в белых халатах, кто откинувшийся на стул, кто лежащий на клавиатуре лицом, но каждый буквально прирос к рабочему месту: из глазниц и рта тянется что-то схожее с огромными дождевыми червями, намертво прикрепляя их к панели, а тело покрывает толстый слой мицелия. На едва задетых плесенью мониторах застыло предупреждение о нестабильности испытуемого в секторе Cri-4.3. – Ну и бедолаги, – раздается сзади голос Данте, немного тише обычного, а затем приближающиеся, трескуче-мокрые на сети грибницы шаги. – Не торопись их жалеть, – поморщившись, Леон касается почерневших клавиш на панели, и предупреждение исчезает, открывая обзор на общий план секций второго и третьего ярусов; “Criadero” – гласит общее название. Ясно. Питомник, или инкубаторий, похоже – секции, где внедряли подопытным экспериментальную погань. – Эти “бедолаги” ставили эксперименты на людях, – короткий поиск не дает ничего определенного: на большей половине попыток открыть что-либо всплывает требование ввести пароль или предоставить допуск категории выше. – Так это всё люди сделали? Леон вопросительно сводит брови и оборачивается через плечо, встречаясь взглядом с чужим, полным искреннего любопытства. – К сожалению, – недоуменно кивает Леон, – А ты как думал? Данте едва заметно хмурится, сжимает губы в тонкую линию, в раздумьях переводит взгляд на мониторы и обратно, в конце концов неопределенно пожимая плечами и отворачиваясь от пытливого взгляда. Он и правда считал, что грибок-переросток, пожирающий людей, мог образоваться сам по себе? Леон возвращается к поискам, стараясь выбросить из головы ненужное и сконцентрироваться. – Ты погляди, – в момент, когда получается открыть полную карту верхних сегментарных ярусов, Леон поворачивается на звук чужого голоса, со стороны, куда с трудом дотягивается аварийный свет и переплетаются вертикальные громоздкие трубы. Лишь спустя пару секунд приходит понимание – это не трубы, а еще одни корни; подобно балкам в штольне, они тянутся из поросшего пола и уходят вверх, раздробив стальные плиты потолка и прорастая дальше. Эту хрень легко можно спутать с гротескным стволом дерева, если бы не что-то жидкое внутри, переливающееся за темной полупрозрачной “кожей”. К низу крепится нечто, что Леон едва способен опознать – те самые мутировавшие псы, что сбежали от них на входе; замершие с запрокинутыми головами и покрытые белесым слоем грибницы, они оставшимися отростками сцепились со стволом-трубой.  Данте, опустившись на колено, рассматривает это вблизи, а у Леона от тошнотворной картины в очередной раз подступает ком. – Эти скотины регенерируют, – задумчиво тянет Данте, затем потянувшись к рукояти меча, – Но я это поправлю. – Не вздумай! – выпаливает Леон и рефлекторно дергается в его сторону, а Данте застывает с рукой на рукояти, – Сдурел? Неизвестно, как эта херня отреагирует, но уж точно даст знать всей колонии, что мы здесь. – Ну-у… и пусть? – как ни в чем не бывало пожимает плечами, словно в упор не видя проблемы, – Да не пугайся, я любую зверюгу укрощу, – и в полутьме Леону – он надеется, что только кажется, – игриво подмигивают. Леон не успевает открыть рот или понять что-либо, когда их прерывают. В глубине одной из открытых гермодверей, в неосвещаемой, влажной темноте, раздается низкий звук – протяжный рокот, пускающий гулкую вибрацию по окружению. И затем вдох нечта крупного. Что-то, блять, проснулось. – Сука, – шепчет Леон под нос; так и не успев толком найти что-то стоящее, он пробегается глазами по плану сегментов: второй и третий, нижний ярус – инкубация, лабораторные секторы, выше – коммуникационная, где они сейчас находятся, отходящая кучей ответвлений на нижние этажи, мелкие аппаратурных комнат, даже неработающие шахты лифтов. И что за идиоты это проектировали? Еще пару минут на изучение вполне бы хватило, но пол буквально оживает – под подошвами взволнованно шевелится ковер мицелия, а разлетающиеся эхом звуки издалека перетекают в полноценные, тяжелые шаги. – Наблюдай, агент, – Леон в секундной панике упускает момент, когда Данте выпрямляется и целенаправленно идет прямо по направлению нечта, разминая кулаки. Нет, нет, еще этого не хватало, реально поехавший! – Я одной левой уложу эту х… Не договаривает, – Леон молниеносно оказывается позади, хватает за ворот пальто и втаскивает за ближайшую приоткрытую дверь. Проигнорировав недовольный возглас, спешно ее захлопывает – и искренне готов пожать руку тому, кто напихал в планировке немыслимое количество серверных. Прислонившись спиной к стене, Леон жестко прижимается к ней затылком и жмурится, стараясь одновременно унять разогнавшееся сердце и не врезать безрассудному напарнику, решившему пойти прямиком в пасть к невесть насколько опасному монстру. – Я понять не могу, ты бессмертный? Нахера такое вытворяешь? – с трудом сдержавшись в выражении, Леон с громким шепотом накидывается на Данте и уже собирается сказать еще пару ласковых, отчитать, как какого-то полоумного. Он запинается, когда глаза привыкают к полумраку – Данте излишне близко. Это служебное помещение толком помещением назвать язык не поворачивается – едва хватает места для двух человек. Единственный источник света в виде мелкого окошка на двери подсвечивает тесное пространство: стул, узкий стол и стены, увешанные погасшими мониторами, на удивление, намного меньше подверглись грибку. Возможно, сыграла гудящая над головой вентиляция, но воздух все равно донельзя тяжелый. И, видимо, тяжелеет еще больше из-за тесноты, или у Леона по неизвестной причине спирает дыхание. – Снова сомневаешься во мне? – не понижая тона, Данте со смесью возмущения и удивления разводит руками, – Я не хочу поджимать хвост перед какой-то… – Тише! – шикает Леон, перебивая тираду; спиной ощущает, как неясные вибрации на стали стены нарастают, и разносящиеся ужасающим эхом звуки существа по ту сторону с каждой секундой приближаются. – Слушай, агент, я справлюсь, дай мне… На волоске от обнаружения Леон не хочет объяснять, что спрятаться – лучший вариант. Что, насколько Данте не был бы ахеренным бойцом и бесстрашным дураком, он не допустит, чтобы тот пошел на конфронтацию с плесневелым чудовищем. Не потому, что волнуется за его жизнь. Еще не хватало. Просто потому что резню начинать нельзя – дышащая на ладан техника однозначно повредится и вряд ли переживет развернувшуюся под боком бойню, а бродить по бесконечным тупикам и черт знает скольким ярусам без карты времени нет. Леон не дает договорить и не церемонится: зажимает ладонью чужой рот и прижимает палец к своим губам. Долго смотрит в глаза, красноречиво и прозрачно намекая: замолчи уже. Хвала богам, срабатывает. Данте оторопело моргает, но быстро принимает поражение – закатывает глаза и легким движением руки отнимает чужую от лица. Сама уступчивость. Тусклый свет из окошка меркнет почти полностью одним моментом: что-то загорождает его снаружи. Рассмотреть нечто за мутным стеклом с тонкой грибной сетью не получается, но дыхание само собой задерживается, когда виднеется нечто чернеющее, с мерзким копошащимся месивом вместо кожи и глубоко, влажно дышащее. Леон отводит взгляд от стекла, не готовый подолгу созерцать тошнотворную погань. Челюсти нервно сжимаются, тело напряженно жмется к холодной стене в ожидании. Свет, наконец, возвращается в комнатушку – нечто не спеша, плавно, но все-таки проходит мимо. Воздух вырывается из легких долгим беззвучным выдохом. Тем не менее, копошение за дверью продолжается – выходить рано. Леон терпеливо ждет, пока пульс уймется. Проходит достаточно времени, которого раньше хватало для того, чтобы прийти в чувство, но сейчас этого не происходит. Явной, кричащей опасности нет, и он сам прекрасно понимает, что находится в относительной безопасности. До тела, почему-то, не доходит. Причина, похоже, вообще не в угрозе быть замеченным мутантом – возникает худшее предположение, когда Леон обнаруживает себя разглядывающим Данте. Седые волосы по большей части закрывают лицо, отвернутое в сторону, но Леон настырен и достаточно привык к липнущей темноте; у Данте сведены брови и сжаты губы. Не как злость или недовольство, а, скорее, странная напряженность. Внезапный интерес, что упорно подавлялся с первой встречи, подступает с новой силой, накрывает не волной, а ярким всплеском. Нет смысла списывать это на профессиональную деформацию, на необходимость в его работе держать все под контролем, на любую другую мелочь. Леон прекрасно понимает – это личное любопытство – такое сладко зудящее и заполняющее сознание, – сейчас достигающее апогея, когда между ними едва насчитывается пара метров. – Ты так и не ответил, – на грани слышимости шепчет Леон, прерывая затишье. Данте молчит. Реагирует не сразу, держит паузу, а Леон не может заставить себя оторвать пытливый взгляд и отделаться от абсурдного желания, чтобы на него посмотрели в ответ. Слышен медленный вдох; Данте слегка наклоняет голову, наконец, поднимая глаза. – О том, кто ты такой, – продолжает Леон, ощущая, как стремительно сгущающийся воздух забивает легкие и нагревает нутро. Окутывающий полумрак действует на нервы, хотя минутой ранее было все равно – потому что труднее считывать реакцию, твердит подсознание. Леон больше не спорит: с неожиданной, судорожной нуждой цепляется за чужой взгляд и ловит там зарождающееся и беспокойное. – И правда, – чуть громче отвечает Данте, незаметно, задумчиво кивает; мимолетно облизывает губы, вызывая теплую волну от загривка вниз, – Не ответил. Продолжает упорствовать, скрывается неясно от чего; еще тогда, в храме, Леона наверняка бы взбесило это бессмысленное стойкое упрямство. Он ждет укола раздражения, ждет, когда охладевшие ладони сожмутся в кулаки от досады. Но улавливает только приятное волнение, разливающееся по венам, остывающее на кончиках пальцев. Под внимательным, темным взглядом Леон не может спутать это ни с чем, кроме чистой интриги, спутанной с туманным желанием. Задевает легкий дискомфорт: Леон, похоже, забывает моргать. Данте слабо шевелиться, тем не менее, глаз не отрывает. Завлекающая игра в гляделки будоражит, и пространство вокруг густеет, заглушая счет времени и стук сердца в ушах; торопиться смысла нет, потому что он знает – Данте загнан в угол. Видит, что тот не спешит отступать. Леон упускает момент, когда тело чуть подается вперед, а дыхание замедляется, становясь глубже; собственная суть изо всех сил рвется наружу, выискивает в сыром воздухе то, до чего не могла дотянуться с самого начала. Сейчас он с особым удовольствием готов пойти у нее на поводу. Подавшись вперед на жалкие сантиметры, он бесшумно вдыхает. Ничего. Все еще ничего, кроме промозглости, ржавого металла и далекой сладости разложения. Нутро накаляется от жажды узнать правду, от дразнящего, почти отсутствующего расстояния между телами. Кажется, протяни руку, прижмись теснее – и все станет ясно. Леон этого и ждет. Он отрывается от глаз напротив, мельком оглядывает чужую фигуру, будто подавая призрачный шанс на бегство. В ответ – еле уловимое дыхание во внезапно громкой тишине и ни намека на движение. Леон снова поднимает взгляд, ровный, с трепещущей внутри острой нуждой. С молчаливым вопросом, граничащим с предупреждением. Данте ничего не говорит, в моменте отмирает – вдруг сжимает челюсти и отворачивает голову, опять уходя от ответа. Секундное разочарование ударяет по восприятию, почти вырывает из пленительного вакуума обратно в реальность; Леон так же резко собирается отпрянуть, пока не замечает показательное, характерное движение – во вздернутом подбородке, в отведении плеча, как если бы Данте намеревался дать больше доступа к… О, ясно. Это приглашение. От внезапного смирения за подреберьями скапливается жар, разгоняет кровь, подталкивает к действию. Сглотнув вязкую слюну, Леон без колебания тянется к открытой коже, к шее, что становится до безобразия манящей. Руками упирается по бокам от чужого торса, уже окончательно отрезая от возможности ретироваться, и льнет так, как просит тело. Жар вновь бьет по рецепторам, теперь уже не только собственный, поднимающийся изнутри терпким трепетом; так Леону не показалось – от Данте и впрямь веет… Нет, почти обжигает зноем, ярко контрастируя с окружающим холодом. Леон прислоняется вплотную, ловя этот жар каждой клеткой, блаженно волнующейся от близости. На пробу вдыхает, совсем рядом с сонной артерией, но еще недостаточно близко для того, чтобы унять отчаянное желание. Не стесняясь, аккуратно ведет носом выше, по контуру челюсти с колкой щетиной, полностью захваченный моментом, теряя всякий стыд; внутри что-то изнывает, царапает горячим по ребрам, а когда Леон замечает дергающийся от частых сглатываний кадык, различает мерное, почти замершее дыхание, ему с трудом удается сдержать довольное урчание. Но все это не то. Леон, пересиливая себя и отказываясь от лишних поддразниваний, опускается чуть ниже, к месту слияния шеи и плеча – туда, где запах должен быть наиболее насыщенным. Беззвучно втягивает нагретый воздух, стремясь поскорее ощутить феромоны. Он ничего не чует. В легких – пустота, а собственная сущность, не получившая желаемого, голодная до чего-то незримого, жадно просит еще. Леон еще раз принюхивается – продолжительнее, вдумчивее, и… Все так же. Ничего. Не то, что запаха альфы – хоть подавленного, хоть очень слабого; даже того, чем пахнут беты или просто живой человек: пот, соленая кожа, терпкость человеческого тела. Только аномальный, дурманящий жар. Снаружи давно все стихло. Могильная тишина перетекает в звон в ушах, отрезвляет и едва ли перекрывает кричащий в голове вопрос: кто, блять, он вообще такой?