Волчонок

Летом 1818-го года Павел Пестель приехал по долгу службы на юг, в захолустный город Тульчин на стыке Малороссии, Бессарабии и Польши. Генерал Витгенштейн, адъютантом которого был Пестель, увидев впервые новое место службы, матернулся и сказал: «После Парижа выглядит как жопа жопы». На самом деле, город был не так и плох: климат лучше, чем на севере, холмы весьма живописны, на холме католический Доминиканский монастырь, в центре — красивый дворец графа Потоцкого и некоторые остатки польской каменной архитектуры, разделенной, увы, на воровливость местного градоначальника. Павел не ворчал на захолустье, поскольку мысли его были заняты карьерой и созданием нового филиала тайного общества. Однако с непривычки Павел в разгаре лета подхватил горячку, да и старая рана на бедре — память о Бородинском сражении — давала о себе знать. Так, из-за своей горячки Пестель и познакомился с доктором Фердинандом Вольфом. Из обрусевших немцев, арийские черты, пепельно-русые волосы, зеленые глаза, хищно поглядывающие сквозь линзы очков. «Волчонок», — сразу подумал Паша, любуясь в своем репертуаре мужской красотой. — На что жалуетесь, господин Пестель? — с едва заметным немецким акцентом, грубившим его французский, спросил доктор. — Горячка, — вздохнул Павел и подумал: «Черт возьми, когда ты так на меня смотришь, волчонок, моя горячка усиливается». — Банки не помогают, чай с медом не помогает, к утру лучше, к вечеру опять. Такая жара, а меня знобит. Зараза, — театрально вздохнул. — Я попрошу вас снять рубашку, сударь. — Извольте. Пестель обнажил ладное широкоплечее тело. Вольф принялся старательно слушать хрипы, комментируя: «Дышите-не дышите». — Ну что там, господин Вольф, пациент скорее жив, чем мёртв? Вольф, насупив брови, кивнул со всей серьезностью. — Полагаю, да, — задумчиво ответил он, не чувствуя юмора. — Вы были ранены на войне? — Да, был. Картечью в бедро. — Это состояние мне знакомо. Такого рода ранение может годами доставлять неприятности. Будьте так любезны обнажить ногу. «Черт возьми, — подумал Пестель, наблюдая, как доктор осматривает его шрамы.— У меня сейчас встанет. Как не вовремя! Какие у него руки, мм, явно не для скуки». — Я полагаю, причина вашей лихорадки— воспалившаяся от зноя старая рана, что терзает ваше бедро изнутри. — Снова лихорадка, — вздохнул Павел, поглядывая в глаза, хищно блистающие сквозь стекло.— Позволите мне одеться, не то знобит. — Постойте пока. Воспаление несерьезное, вам не о чем беспокоиться. Я нанесу мазь и выпишу лечебный отвар. Завтра должно будет наступить облегчение. Вольф деловито отвернулся к скляночкам с препаратами. — Н-да, не очень ласково меня встречает Малороссия, — хмыкнул Паша, следил за утонченным врачом, особенно взгляд цеплялся за низ его мундира. Горячка туманила голову. — Вы здесь недавно? — Да вот с неделю как. Вольф вернулся с травянисто пахнущей мазью и марлей. Стал умело втирать ловкими руками. Павел сморщился. — Больно здесь? — Вольф слегка надавил на рубец. — Немного. И все же Павлу безумно нравились прикосновения мужских рук. Пестель прикусил губу, чтобы болью отвлечься. Вольф закончил втирать мазь и обмотал ногу марлей. — Я дам вам мазь с собой, нанесете сегодня вечером и в течение недели два раза в день. Если не станет легче, приходите вновь. Еще вот липовый отвар, поможет снять жар. Принимайте после еды. — Хорошо, — Павел открыл глаза. Заметил, что Вольф сначала внимательно провел взором по его торсу, потом посмотрел в глаза и лишь затем отвел взгляд и поправил очки. — Рекомендую ближайшее время избегать перегрева, — заключил доктор. Павел покинул кабинет Вольфа, чуть прихрамывал, но на душе растеклось тепло, приятно контрастирующее с тяжёлой от горячки головой. Доктор Вольф, несмотря на свою молодость, 22 года, только закончил медико-хирургическую академию в Москве, оказался толковым специалистом: и правда от мази у Павла за неделю вышел нарыв, а с ним и ушла горячка. Пестель, избавившись от болезни, вздохнул с облегчением: верно говорят — сделай хуже, а потом верни, как было, и почувствуешь себя счастливым. ~~~ Пестель поселился в особняке недалеко от дворца Потоцких. В скромной квартире адъютанта Витгенштейна главным украшением стали книги, привезенные с собой: по экономике, политологии и философии. Особенно Павлу нравились труды Монтескье, Адама Смита и Детю де Траси. Вечерами, не зажигая свечей, Павел любил курить трубку, лежа на диване, или наигрывать на фортепиано Глюка или Моцарта со всей страстью. Если заходили знакомые — а особенно Павел сошёлся с Комаровым, приятелем Александра Муравьева, и с доктором Вольфом, который был чертовски симпатичен Пестелю после лечений и касаний, — они отправлялись в дом к Киселеву, начальнику штаба. Там разговоры велись весьма свободные, а Павел обнаруживал себя душой компании. Бранили порядки государства, Аракчеева и даже государя «коллежского асессора иностранных дел». Однажды, перебрав, и Киселев сказанул лишнего: — Я так полагаю, что какая-то часть организма нашего государя плохо функционирует последнее время, вот и стала политика импотентной. Павел довольно засмеялся. — Вся его страсть изливается на Польшу. Однако начальника штаба Пестель опасался посвящать в дела общества, ограничиваясь фрондерскими разговорами. Комарову же через некоторое время Павел открыл существование «Союза Благоденствия». Подумывал Павел и о том, чтобы завербовать Вольфа. «Комарик есть, — решил Паша, — дело за волчонком». Они с Вольфом проводили много свободного времени вместе. Волчонок всегда был сдержан, серьезен и увлечён своим делом до занудства. Вольф много рассказывал о случаях из практики, о профессорах и о древней столице России. — Удивительно, господин Пестель, что у смерти не существует правил. Я видел погибшего от лихорадки купца во цвете лет, что приехал из Казани, да-да, можете себе представить, приехал по торговым делам в Москву и сгорел за неделю. И видел 90-летнего старика, что служить начинал еще при Елизавете, прошел воины с турками без единой царапины. Что это если не рулетка? — Судьба? — Вы верите в судьбу? Я думал, вы атеист. — Атеист сердцем. Но разум подсказывает мне, что не избежать нам своего предназначения. — А, — улыбнулся Вольф, обнажив ровные зубы, — я вижу, куда вы клоните. Служение Отечеству — наша цель. Они гуляли по тульчинским полям на закате, и Павел отгонял от себя мысли о том, что хочет этого доктора, изо всех сил. — Что там в Москве? — спросил Паша, чтобы отвлечься от своих желаний. — Представьте себе, моя малая родина. Все так же шумна, кичлива и обижена на Петербург? — Большая деревня, — махнул рукой Вольф. — Старые предрассудки, новые дома. Да ярмарка невест. Все красавицы, пока не перевалит за 20 и не отъестся на баранках. Павел хмыкнул и спросил, скрепя сердце: — Приглядели там себе кого? — Нет, — как-то робко ответил Вольф и, глядя своими зелеными глазами, сейчас без очков, оттого рассеяно, спросил: — А у вас есть дама сердца? — Нет, — точно так же робко ответил Паша. — Я холостяк. «А что если волчонок наш голубых кровей, — внезапно подумал Пестель и тут же одернул себя. — Не выдавай желаемое за действительное, Павел Иваныч» — Впрочем, сильнее дел амурных меня волнует судьба Отечества. Слышали же про варшавскую речь государя? Сама скрытая воля монарха стремится к развитию либеральных идей в российском юношестве, — сказал то ли с иронией, то ли провоцируя, то ли всерьез. — Что вы имеете в виду? — заинтересовался Вольф. — Царь думает ввести в России Конституцию. И разве не обязаны мы усовершенствовать себя и постичь эти идеи, до времени тайно, конечно, — хитро подчеркнул Павел, —чтобы оказаться достойными нового правления? — Пожалуй, да… но как мы можем усовершенствовать себя? — Наш долг — стремиться к общей пользе, — продолжал Пестель, — а для этого надо образовать себя, чтобы со временем применить свои знания. Каждый из нас должен воспитывать в себе человека-гражданина, а для этого нет лучших помощников, чем труды разных философов вроде Беккариа, Сэя, Детю де Траси. К несчастью, у нас еще мало кто это понимает, но в Петербурге и в других местах уже составились из ооразованных людей небольшие кружки для чтений и рассуждений на эти темы. Следует и нам завести подобные, — Павел улыбнулся, довольно щурясь на заходящее солнце.— Знаете, приходите завтра вечером ко мне на квартиру. Обсудим положение России и мудрые мысли именитых философов. — Спасибо за предложение, приду, — Вольф интеллигенто улыбнулся, глаза увлеченно блеснули. ~~~ Вечером в доме адъютанта Вольфа встречал Комаров и сам Пестель, оба серьезные и загадочные, будто знали какой-то секрет на двоих. Вольф несколько занервничал, потому что были у него свои тайны и не хотелось ему быть раскрытым в некоторых вещах. Мужчины за светскими беседами о погоде да о службе выпили коньяка, раскурили трубки, наконец, чуть, расслабившись, начали вновь беседовать о политике. — Все же я не понимаю отчего финнам дали Конституцию, а нам нет? — недоумевал Вольф. — Вся система мне непонятна, — ответил Пестель.— Почему калужских или рязанских крестьян можно купить, а эстляндских освободили? — Всех должно освободить, — заявил Вольф. — Послушайте, господа, разве владение людьми как собственностью красит честного человека? Пестель улыбнулся уголками губ. — А знаете ли, господа, — горячо продолжил тему Комаров, — что наш Киселев подавал записку императору «О постепенном уничтожении рабства»? Толково составлено. По две десятины за душу. За выкуп из казны. — И что же наш кроткий государь? — иронично уточнил Пестель. — И государь оной запиской, надо полагать, подтерся, раз Киселев теперь с нами скучает в Тульчине. — А про поселения слышали? — разоткровенничался Вольф. — Потихоньку начали. С Новгорода. А теперь, глядишь, чуть ли не в каждой губернии. Люди, как я слышал, мрут, как мухи. Строем пашут. Какая чушь эти поселения! А у государя сродни навязчивой идее у больных. — А что с армией творится, господин Вольф? — Павел курил свою трубку и смотрел то на Комарова с хитринкой, то на волчонка со страстной хищностью. — Набрали в офицеры всякой дряни из гатчинцев. Герои не нужны, нужны винтики системы. — Государь в прошлом году был в Москве, — подхватил Комаров, — а на Бородинское поле не изволил поехать. Под Ватерлоо ездил, где ни одной русской пули не просвистело. Так чей же он государь? — Так что же делать? — спросил Вольф.— Простите, но моя профессия учит искать средство к излечению, а не причитать над раною… Комаров и Пестель переглянулись — Поклянитесь честью сохранить тайну… Доктор поклялся, и Пестель рассказал ему о тайном обществе «Союз Благоденствия», дал ему прочесть «Зеленую книгу». Тот, прочитав ее, оказался очень воодушевлен и сказал, что вполне разделяет сии взгляды. Теперь Пестель прямо предложил Вольфу вступить в члены союза, и, когда Вольф согласился, он дал расписку, которая гласила: «Я, нижеподписавшийся, находя цель и законы «Союза Благоденствия» совершенно сходными с моими правилами, обязуюсь деятельно участвовать в управлении и занятиях его, — покоряться законам, установленным его властями: и, сверх того, даю честное слово, что, даже по добровольном или принужденном оставлении Союза, не буду порицать его, а тем паче противодействовать оному. В противном случае добровольно подвергаюсь презрению всех благомыслящих людей» — Добро пожаловать, господин Вольф! — Павел торжественно положил ему руку на плечо, задержа ее чуть больше обычного. Так начала действовать Тульчинская управа «Союза Благоденствия». Все трое — Комаров, Вольф и Пестель — чаще всего собирались на квартире у Павла. Разговоры обычно велись о делах союза, обсуждались политические новости. Пестель охотно давал друзьям читать выписываемые им иностранные газеты и журналы, снабжал книгами из своей библиотеки. Беседы их скоро свелись к обсуждению сокровенной цели общества — освобождению крестьян и введению в России конституции. В этих обсуждениях Пестель занимал среднюю позицию между умеренным Комаровым и якобински настроенным Вольфом. И с каждой беседой Пестель все яснее ощущал необходимость совершенно точно определить образ будущего правления в России. Без этой работы невозможно было расширять общество, надеяться на то, что оно от теоретических дискуссий перейдет к реальным действиям. Оттого Пестель теперь усиленно занимался «Запиской о государственном правлении» и много обсуждал ее с решительно настроенным волчонком. Мужчины сближались все сильнее, но сомнения о том, есть ли мужеложские влечения у Вольфа, останавливали пылкого Пашу от большего, чем крепкая дружба. ~~~ Выдалось знойное воскресенье, безоблачное, с теплым ветром-суховеем. Солдаты квартировавшегося в Тульчине Вятского и Орловского полка, выдохнув на день от нелёгкой службы, с утра могли заняться своими делами, и многие из них отправились мыться в реке. Если офицеры позволяли себе баловаться ванной, а Павел после знакомства с чрезвычайно чистоплотным Тимченко взял за правило принимать ванну каждые три дня, то солдат в холодное время года водили в баню, а летом один исход — купайся и стирайся в реке. Рекруты служили 20лет, большинство из нынешних прошли горнило войны бок о бок с офицерами. Разные были у них лица — красивые, рябые, искореженные битвами и тяготами службы. Но тела солдат были подтянуты регулярными занятиями и активным образом жизни — это не писари в штабе. Оттого зрелище обнаженных мужских тел, заполонивших реку, было чрезвычайно опасно для сбившихся с пути офицеров… Павел с утра пораньше зашел к доктору пригласить его пообедать в трактир, но мужчины не оказалось дома. «Ну и ладно», — подумал Павел, взял гнедого коня и поскакал до речки развеяться. Привязал коня, думал сам искупаться или прогуляться пешком, однако каково же было его удивление неожиданно обнаружить в зарослях господина Вольфа. Мундир военного врача был легкоузнаваем, однако непохоже на то, что волчонок хотел быть узнанным. «Что же он там делает в кустах? — подумал Пестель, приметив доктора издали. — По нужде что ли? Не похоже» Вольф стоял — хищно всматривался сквозь свои очки куда-то вдаль. Рука его явно поглаживала свой пах — это было видно даже со спины. Наблюдательный Павел прикинул, куда мог смотреть Вольф. «Ивашка, тащи рубашку!», — послышались солдатские крики с реки. «Что ты мне своим хером трясешь, мойся давай и освободи место». «Он смотрит на голых солдат!» —триумфально решил Павел и незаметно подкрался к наблюдателю. Волчонок стоял в засаде. Бачки, щеки, шея — взмокли, лишь неизменно прямой силуэт прикрывал его тайные желания. Доктор смотрел и ласкал себя рукою. — Волчонок…— невольно вырвалось из уст Пестеля, хотя сперва он решил сделать вид, будто ничего не понял.— Я поймал тебя в силки! Вольф дернулся от неожиданности. Павел стоял сзади совсем близко. — А, это вы… Господи, что ж вы так пугаете… — Вольф потупил взгляд, рукой пытался прикрыть пах. — Я просто гулял… — нелепое, конечно, оправдание. — Красивое зрелище, не правда ли? — Павел чуть наклонил голову, сделал шаг ближе, глаза хищно блестели. Вольф сглотнул. Хотел отступить назад, но спиной упёрся в дерево. Чувство опасности, запретности и возбуждения подстегивало обоих. Пестель решительно прижался к его губам и получил свой первый поцелуй в Тульчине. Губы волчонка казались такими страстными, сладкими, будто спелым южным медом обмазанные. Языки переплелись в солнечном танце, однако Вольф отпрянул первым, не дав до сыта насладиться голодному Пестелю. Доктор отстранился, прижался к дереву. — Чеерт… — пробормотал он. — Значит, вы… — Что я? — прошептал Паша и погладил рукав мундира своего смущенного друга. — Вы…— волчонок будто подбирал слова. — Я знаю твой секрет, — Вольф снова дёрнулся в попытке вырваться, Павел смотрел прямо в глаза сквозь блики очков. — В том нет ничего страшного, мой дикий волчонок, — Павел вновь погладил аккуратно мундир и скользнул к паху, нащупав выпуклость. «Мда, не стоило прерывать дроч человеку, — подумал Пестель и тут же вновь страстным сердцем решил.— А впрочем…» — Тебе нравится смотреть? — томно прошептал Павел. — Бога ради, Павел Иванович, — взмолился доктор, — отпустите меня. Паша чуть отстранился освобождая дорогу Вольфу. — А я предлагаю не смотреть, но действовать, — решительно произнес Пестель. — Во всем! В политике, в любви! Если позволишь, я покажу, волчонок. Пестель соблазнительно снял перчатки. Вольф облизнул губы и в миг передумал уходить. Снял очки, стянул перчатки и спрятал их в карман. Вновь языки мужчин соединились в танце. Павел на ощупь ловко расстегнул пуговку на штанах волчонка и обхватил теплый твёрдый член. — Господи, — тихо простонал Вольф, чуть отстранился, посмотрел на руку Паши на своём достоинстве. Минуту подоставляв удовольствие, Павел растегнул и свои штаны. Соединил члены, с удовольствием отметив, что свой размер чуть больше. Волчонок явно любовался пашиним членом, облизнул тонкие губы, взял его в ладонь. Мужчины довели друг друга руками, прячась в кустах от осуждающих взглядов закостенелого мира. Кончая, Вольф низко простонал, уткнувшись Паше в шею, прикусил кожу под челюстью. — Ах, тш, волчонок… — шикнул Паша, но спустя несколько ярких секунд и быстрых движений руки доктора излился ему в кулак. — Seligkeit… Отдышавшись, мужчины привели себя в порядок. Вышли из кустов с видом, будто ничего не было, но с обещанием повторить ныне вечером на пашиной квартире. Пестель довольным котом подставлял лицо жаркому солнцу Малороссии. ~~~ Вечером Павел в предвкушении ждал свою нечаянную радость в гости. Купил лучшее в городе вино, надушился, на всякий случай, достал ноты своих любимых вариаций Моцарта, чтобы ублажить душу, и масло, чтобы ублажать тело. «А ну как не придет?» — что-то екнуло внутри, но тут же Павел отогнал сомнения, как привык делать всю жизнь. Если жить, то без промедления, без запретов и страхов, ведь жизнь так коротка… И правда, Вольф пришел ровно в семь. Скупо ответил на дружеский поцелуй в дверях и, войдя в дом, тут же проговорил: — Признаться, я обескуражен нашей сегодняшней встречей. — Мне тоже есть, что вспомнить, — довольно улыбнулся Пестель. — Я не привык, — ершисто проговорил волчонок, — не привык откровенно говорить, простите… — Давай на ты, — подхватил Павел. — Мы уже достаточно сблизились. Не против, если я буду называть тебя волчонком? — А как же мне звать вас… Тебя? Кто же ты? — Меня можешь звать Поль. Вольф посмотрел сквозь линзы очков, и Павел невольно подумал: «Как же ему идет! Идеальный прусский мальчик». Волчонок кивнул. Мужчины ужинали в столовой, за вином Вольф расслабился и рассказал свою историю, что с юности его влекут мужчины и опыт с крестьянским юношей в конюшне навсегда изменил его жизнь. — Но ведь надо опасаться, Поль? Я слышал об одной масонской ложе, участники которой с их влечениями поплатились карьерой… Павел внезапно от души расхохотался. — Что же ты смеешься? — Я там был! Да, разогнали душители свободы опасные сборища, но вот я перед тобой и не собираюсь прощаться с карьерой. Волчонок сперва задумался, а затем хищно улыбнулся. — Поль, должен признать, ты меня поразил. Я в жизни не встречал такого свободного человека. После ужина они занялись любовью, долго, упоительно, в нескольких позах. Павел был доволен, однако отметил, что у волчонка свои повадки. Он любил наблюдать. Он попросил Павла раздеться, как тогда, на осмотре, и долго изучал его упругое подтянутое тело, перекаты мышц, шрамы — не то доктор, не то любовник. Доктор с страстью смотрел, как Павел надрачивал себе, готовясь к вторжению. Так и сказал: «Пожалуйста, не останавливайся». Хотя Павел уже был нацелен на покорение тылов, пришлось помедлить. Впрочем, терпение получило свою награду— Вольф оказался на удивление опытным любовником, чутким и выносливым. «И главное без религиозных предрассудков», — выдохнул Павел после любовных утех.