Волчонок

Через два месяца к Тульчинской управе присоединился Иван Григорьевич Бурцов. Брюнет с романтичными кудрями, бачками под Байрона, шустрыми карими глазами и полудетскими щечками Бурцов был одним из активнейших членов «Союза Благоденствия». На два года младше Павла, прежде Иван был руководителем одной из Петербургских управ, и Пестель хорошо знал его. После конфликта с Петром Волконским Бурцов покинул столицу, перебрался в Тульчин и поступил на службу адъютантом Киселева. При встрече Пестель пожал союзнику руку и тут же обрадовал вестью об основании филиала «Союза Благоденствия». Они оба, как два коренных члена тайного общества, встали у руководства Тульчинской управы. Прыткий Иван Григорьевич развил бурную деятельность и агитацию: пользуясь положением адъютанта вступал в разговоры с армейскими и штабными офицерами и быстро достигал расположения у вольнодумно настроенных офицеров. Вскоре после своего приезда он принял в члены общества полковника Кальма, Краснокутского, военного чиновника Юшневского, полковника Аврамова. — Нам очень повезло, что Иван Григорьевич с нами, — признавался Павел Вольфу, когда они лежали в обнимку на диване. — Мне не достаёт его умения располагать к себе. — Не принижай себя. У тебя есть программа, а Бурцов лишь болтать горазд, — отвечал Вольф, не отрываясь от чтения труда Монтескье. — Вот это нам нужно, — отметил волчонок, остановившись взглядом на параграфе о республике. Павел зарылся носом в его волосы, радуясь всей душой, что нашёл в единомышленнике — любовника, но боялся показаться чересчур сентиментальным, оттого лишь довольно угукнул. Вольф деловито перевернул страницу. — «Свобода — это право делать всё, что дозволено законами» — прочитал волчонок. — Что думаешь, Поль? — Я не могу согласиться, пока законы не дозволяют мне любить мужчин, как иные любят женщин. Пошёл бы со мной под венец, мм? Вольф, непривычно для себя, рассмеялся. — Это невозможно, милый Поль. Ведь для церкви мы грешны. — А для медицины? — вдруг спросил Пестель. — Что ты думаешь, как врач? — Как врач? — уточнил волчонок, задумался. — Как врач я не нашёл бы у тебя ни горячки, ни телесных изъянов, ни слабоумия. Сердце стучит, рассудок ясен, рука тверда. Какая же это болезнь? Поль молчал. — Священник назовёт это грехом, нравственник — мерзостью, воинский артикул — преступлением, — продолжил Вольф. — А врач… врач не может назвать точно. Мы умеем пускать кровь, вправлять кости, лечить горячку, но что делать с человеком, который ищет любовь не там, где ему велено искать? Вольф чуть улыбнулся. — Может быть, это порок. Может быть, помрачение рассудка. Может быть, шутка природы. А может быть — мы лишь способны любить чересчур чутко. Вольф повернул голову и легонько поцеловал Павла в губы. — Не как врач, а просто как человек скажу, что я не считаю нас больными. Павлу было того довольно, и он, отбросив сомнения, позволил себе привычно окунуться в страсть. Молодые заговорщики, не соблюдая особой конспирации, часто сходились у Пестеля или Бурцова. Политика была, естественно, основной темой их разговоров. Пестель молча выслушивал горячие рассуждения Бурцова о пользе просвещения и о той роли, которую оно должно играть в воспитании народа. Путь мирного обновления России был, по мнению Бурцова, единственно верным путем, которым можно было установить новый порядок вещей. — Но эти учреждения надо вводить очень осмотрительно, — доказывал он на одном собрании. — Ничто не может быть ужаснее кровопролитий, подобных тем, что были во Франции. — А что делать, — спросил его однажды Вольф, — если без кровопролития и междоусобия невозможно будет установить новый порядок вещей в России? — Я так не думаю, — возразил Бурцов. — Междоусобия можно и нужно избежать. — А я полагаю, — сказал Комаров, — что если без кровопролития нельзя будет обойтись, то не следует ничего затевать. Иначе разразится новая пугачевщина, которая кончится еще худшим деспотизмом. — Пугачевщина так пугачевщина, — пылко ответил Вольф. — Следует только стать во главе этой пугачевщины и направить ее по правильному руслу. Нам нечего бояться кровопролития… — Помилуйте, Фердинанд Богданович, — остановил его Комаров. — Никто пока не говорит о революции. Зачем она нам? — Зачем такие крайности? — обратился задумчиво слушающий дебаты Пестель к Вольфу. — Можно установить справедливую форму правления без кровопролития или по крайней мере без междоусобия. Республиканская форма кажется мне самой справедливой. — Но с установлением республики, — сказал Бурцов, — надо быть очень осторожными и никак нельзя торопиться. Республика — дело далекого будущего; может быть, дело наших внуков. Нам прежде всего нужны просвещение и конституция. Непросвещенный народ при республике легко ввергнется в анархию. — Улита едет, когда-то будет, да и будет ли вообще — неизвестно, — рассмеялся Пестель. — Пока вы одного помещика уговорите освободить десять крестьян, другой сотню их вгонит в землю. Нет, сперва надо установить республику, уничтожить сословия, уравнять всех граждан, и это будет лучшей основой для просвещения народа. — Стало быть, вы тоже стоите за революцию? — спросил Бурцов. — Да, потому что революция, направленная твердой рукой, к анархии не приведет. — Но революция и анархия неотделимы! — горячо возразил Бурцов. — Неправда! Россия жаждет благоденствия, и ваша медлительность скорее приведет ее к анархии. Ваши капли добра только дразнят ее. — А вы хотите напоить ее кровью! — вскричал Бурцов. — Нет, я почту за великое счастье, если за свою жизнь сумею хоть на одну каплю, но чистую каплю, улучшить нравственность народа. Под нравственностью Бурцов понимал и презрение к мужеложцам. Вечно ему мерещилось, что «карьера делается через жопу, если вы понимаете, о чем я», что тот или иной деятель — пидор либо покушался на его цветок невинности. Очевидно, что-то напугало офицера в юности, либо то были подавленные желания, либо предрассудки века. Наслышан был Бурцов и о некоей ложе, закрытой высочайшим рескриптом, куда принимали геев. Знал он, что кто-то из людей Витгенштейна был замазан в этом деле и чудом избежал огласки, только кто? Мужественный Пестель долгое время был вне подозрений, пока не потребовался доктор Вольф в неподходящий момент. Дело было в том, что два приятеля Бурцова поругались как-то глупо и устроили дуэль на заре. Иван Григорьевич был секундантом. К счастью, обошлось без смертей, но один из офицеров все же получил ранение в руку — понадобился доктор. Зайдя к Вольфу «по неотложному делу», Бурцов не обнаружил его дома. Снимавший соседнюю комнату офицер сказал: «Так он у Пестеля остался, они не разлей вода». И правда, на удивление, Вольф был обнаружен у Пестеля. Сам Павел Иванович хмуро, заспанно открыл дверь и кивнул, мол, да, Вольф у меня. Бурцову показалось, что доктор вышел аккурат из спальни адъютанта. Нет, ну может, они, конечно, в шахматы до утра играли или проект конституции писали, но не естественнее ли было найти Вольфа в веселом доме или у веселой вдовы в столь ранний час? Доктор прекрасно справился со своей миссией, подлечил дуэлянта, и вроде как теперь они повязаны одной тайной. Но отныне Бурцов нехорошо смотрел на Пестеля с Вольфом и подозревал всякое. Он даже навел справки об адьютанте Витгенштейна, но тот оказался тёмной лошадкой. О Павле Ивановиче говорили либо какой он блестящий офицер, либо ничего не знали, о личной жизни и подавно. Споры Пестеля с Бурцовым всколыхнули всех. Мнения разделились. Вольф, хоть и не во всем соглашался с Пестелем, поддерживал его больше всех. Юшневский и Аврамов тоже стали на сторону Пестеля. Бурцова по-настоящему поддерживал один Комаров. Пестель с Бурцовым спорили всякий раз, когда встречались, спорили ожесточенно, легко переходя в крайности. Пестель в спорах был резок и не щадил самолюбия противника. Бурцов отвечал тем же, смотрел свысока, ехидствовал. — Волчонок, мне кажется Бурцов испытывает ко мне какую-то личную неприязнь, — недовольным тоном заявил Павел в постели. — Может он прознал о нас? — Да он боится нашего республиканства, только и всего, — меланхолично произнес Вольф. — И рвётся в лидеры общества. Нельзя ему этого позволить! — Волчонок показывает зубки, — поддразнил его Павел. — Я серьезно, Поль! С Бурцовым мы дальше разговоров не уйдём. А я жажду скорее прекратить страдания народные! — Я тоже того желаю, — Павел гладил его по рукам. — Но мне кажется, у тебя здесь замешано что-то личное? Я прав? Вольф минуту молчал, затем вздохнул. — Да. У меня до сих пор перед глазами истерзанные чугуевцы. Пестель замер. — Ты был там? — Да, и лучше бы не был… — Расскажи, — попросил Поль. — Что ж… ~~~ В марте этого года Вольф с отличием закончил Московскую лечебную академию и выпустился военным врачом. По распределению оказался под Харьковом неподалёку от Чугуевских военных поселений. Служба в госпитале оказалась не такой сложной, как его пугали профессора. Вольф быстро освоился. Ему нравилось лечить людей, особенно мужчин. Со временем он заметил, что в госпиталь поступает много солдат, исхлестанных плетьми до рваных ран или же с десятками ужасных синяков от палок. Вольф исполнительно врачевал их. — За что вас так? — спросил он одного особенно битого. — Да как, батюшка, натер ногу, не мог шагать ровно, — жаловался солдат.— Пытался… но не мог… Батальонный командир вывел из строя, велел стягивать рубашку. Я сделал сие, закрыл глаза, и плетью меня, плетью… А я Париж брал, Бонапарта бил! Но командир бьёт сильнее французов… ох, Господи Всеблагий… Вольф чрез силу смолчал, но душа негодавала. Действительно, отчего освободители Европы, вернувшись в Россию, живут хуже рабов на плантациях! А вскоре случилось особенно страшное. Полсотни избитых до полусмерти шпицрутеннами. Те, кого прогоняли сквозь строй, кому наносили сотни ударов хлесткими палками, до кровавых ран. Ох, страшнее сего Вольф никогда не видел. Один из молодых солдат, когда страниями Вольфа пошел наконец на выздоровление, рассказал доктору, что произошло. В начале весны начались волнения в Чугуевских военных поселениях. Повод был незначительныи: поселенцы отказались пахать землю для прокорма действующих эскадронов. Эта работа навязанная сверх обычной, была каплей, переполнившей чашу народного терпения. — Лошади не наши, их у нас отобрали в казну, пусть казна их и кормит! — отвечали чугуевцы на увещевания своего начальства. В скором времени, прибывший на место несколькими эскадронами генерал Лисаневич распорядился окружить мятежников, собравшихся на поле за городом, плотным кольцом. Кавалерия, построенная в каре, с четырех сторон двинулась на поселенцев. Те начали отступать и вскоре сбились в плотную толпу — Что, не сладко? — кричал им Лисаневич. Выдаите зачинщиков — всех отпущу Толпа молчала. Лисаневич еще раз потребовал выдать зачиншиков и снова молчание. — Ах, так! — рассвирепел генерал. — Загнать всех в манеж, завтра поговорим. Толпу мятежников оттеснили к манежу и заперли там. Но поселенцы не стали спокойно дожидаться генеральского разговора. Уже в ночь после того, как часть чугуевцев была заперта в манеж, по окрестным деревням стали распространяться «обязательные листы» с призывом, участвовать в согласии с чугуевцами. Положение явно обострялось. Через два дня Лисаневич приказал окружить Чугуев двумя батальонами Нижегородского полка и артиллерийской батареей, а сам отправился в церковь, куда собрали всех не сидевших в манеже чугуевцев с женами и детьми. — Последний раз говорю, — обратился генерал к чугуевцам, — бросьте бунтовать, выдаите зачинщиков и ступайте раскапывать землю. — Не бывать этому! — раздалось в ответ. — Не хотим военного поселения, это служба Аракчееву, а не государю — Как вы смеете! — задохнулся от негодования генерал. — Да я… Но ему не дали договорить. — А Аракчееву скажи, — кричали Лисаневичу, — что мы его непременно решили истребить, мы знаем: ему конец — и поселениям конец. Генерал, красный от гнева, позабыв надеть двууголку, выбежал из церкви. А тем временем к Чугуеву уже подходили крестьяне окрестных деревень на подмогу чугуевцам, но войска не подпустили их к городу. Только в начале мая мятеж стал стихать, начальству удалось арестовать его главарей. Вскоре был наряжен суд. Распорядителем суда был Аракчеев. — Моего друга, Ярослава, прогнали чрез строй десять раз, — плакал солдат, которого лечил Вольф. — Он умер там, Господи. Меня прогнали два раза и лучше б я тоже отправился к Господу нашему. Вольф закусывал губы, еле сдерживая слезы. Дома, наедине с собой и учебниками по врачеванию, он отпустил себя и заплакал… И после поклялся бороться с сей несправедливостью. ~~~ — Когда закончили поступать искалеченные той расправой, я перевёлся в Тульчин. И вот встретил тебя, — Вольф замолчал. Лишь часы звучали в этой мрачной тишине, опустившейся в пашиной квартире. Павел внимательно смотрел на Вольфа, как его правильные холодные черты исказило страдание. — Мой бедный волчонок, — произнёс Павел. — Мне знакома горечь несправедливости. Рассказ о чугуевском возмущении заставили Пестеля глубоко задуматься. Военные поселения были как пороховой склад. Безумное правительство, создавая их, само подносило факел к этому складу; он мог взорваться в любую минуту, и тогда — новая пугачевщина. А это значит… И в голове Пестеля встали страшные видения: горит их дом в Васильеве, отца, мать и Софи связанными ведут к атаману… Может это случиться не у них, а у Муравьевых, Трубецких Якушкиных не все ли равно. Может, стать во главе восставших? Но что он способен сделать? Ведь пугачевщина — стихия, и не ему совладать с ней. Нет, надо успеть сделать переворот раньше. Для народа, но без народа. — Что же ты, такой смелый в своих личных стремлениях, — пылко воскликнул доктор, — считаешь, что солдат нужно держать в узде вместо того, чтобы дать им свободу? — Ты хочешь пугачевщины, мон шер? Я полагаю, целью всякого русского офицера — спасения отечества и от кровавого бунта в том числе — А чем офицер лучше солдата, объясни мне? — чуть подумав, продолжил гнуть свою линию волчонок.— Родителями? Павел задумался. — Волчонок рычит? — и потянулся поцеловать Вольфа, но тот отстранился. В этот момент сердце Павла кольнула саднящая и сладостная боль преграды. Чем больше волчонок порыкивал и отстранялся, тем больше хотелось его целовать — Ты столь страстный, Поль, что я полагал, что ты спал с солдатами. Или ты брал их и все еще противишься равенству? — Я не брал солдат, — отрезал Павел.— У меня есть принципы. — Но такие, как мы, скрываются от общества. Где же ты находишь себе любовников? — А ты что ль среди солдат находишь? — воскликнул Паша. — Ну… не то что бы, — Вольф замялся. — Ну я думал об этом… — Это низость! И если уж возникнет необходимость, можно сходить в бордель за мальчиком. — О боже, — возмутился волчонок, — так чем же это лучше, чем солдаты?! И ты мне еще говоришь о принципах! — Тем, что я плачу деньги, а не принуждаю! Происходит обмен. — Обмен? Уж явно они подставляют зад не от хорошей жизни. Заразу подцепить не боишься? Знал бы ты сколько сифилисных мне довелось повидать… Вольф вдруг подозрительно отпрянул от Павла. — Я не больной! — заверил его Паша. — Ну есть небольшая угроза, конечно… но с одной рукой что-ли жить? И солдаты тоже могут быть больны! — Н-да… — задумчиво протянул Вольф. — И что, в Тульчине тоже есть бордель с мальчиками? — чуть успокоившись, поинтересовался волчонок. — Ещё не проверял. Я приручаю волчонка. Павел подался к нему и наконец чмокнул в губы, но Вольф своевольно отстранил пылкого любовника. — Хватит, Поль, ты чересчур страстен. Я не хочу. Павел раздосадованно ткнулся ему в плечо. — Слушай, — продолжил волчонок, — а давай мы… разведаем, есть ли мальчики в местном борделе? — Зачем тебе? Мы ж есть друг у друга. — Сходим вдвоём… — Вольф облизнулся. — Я хочу посмотреть на тебя со стороны, — доктор вплел руку в короткие пашины прядки, ласкающе гладил по щекам и бачкам. Павел рассмеялся, опалил дыханием мягкую кожу любовника. — Волчонку нравится подсматривать? — дразнил его Павел. — Не совсем… Не то, чтобы… Я наблюдаю по долгу службы и призванию своему, —оправдываясь и заметно нервничая, волчонок отстранился.— Впрочем, как хочешь. — Нет, отчего же. Я хочу сходить с тобой в бордель. Спросим у Бурцова? Он говорил о гостеприимстве полячек, а уж я знаю, что за этим стоит. — И я знаю. Насмотрелся на последствия гостеприимства полячек Павел хмыкнул. Волчонок задумчиво смотрел в потолок, и по его арийски холодному взгляду, по его строгим чертам трудно было понять, что этот красавчик думает, оттого Паше хотелось узнать. ~~~ На следующий день Павел заехал к Бурцову обсудить письмо от Никиты Муравьева, северного участника общества, и как бы невзначай, за беседой о делах «Союза Благоденствия», прикурив трубку, сказал: — Иван Григорьевич, у меня к вам деликатный вопрос. Бурцов встрепенулся, отчего-то дернулся уголками губ. — Слушаю вас. — Где здесь находится приличный веселый дом? — доверительно спросил Пестель. — И даже если неприличный, все же рассчитываю на рекомендации, — непринуждённо засмеялся Павел. Иван Григорьевич как будто бы выдохнул с облегчением. — Вот уж не ожидал, Павел Иванович… Простите, конечно же, просьбу вашу я легко уважу. Тут бесподобно работают полячки, знаете ли, своего рода семейное дело с прошлого века. — Прекрасно, — ответил Павел и подумал про себя: «Надеюсь, поляки там найдутся».— Мы пойдём с другом, надеюсь, дело останется между нами. Сами понимаете, Витгенштейн любит, когда с виду все шито-крыто. — Конечно, конечно. Позвольте полюбопытствовать, уж не с господином Вольфом вы туда пойдете? — Угадали, Иван Григорьевич. Мы чудесно с ним сдружились. Иван просиял, как если бы нашел простое решение сложной задачи. — Понимаю вас. Что ни говори, а лучше полячек в этом деле никого нет. Скажу больше, — взбодрился Бурцов, — одна прелестная полячка при дворе, говорят, вытворяет невероятные вещи с великими князьями, вот вам свежие петербургские новости, — Бурцов радостно болтал, а Павел делал вид, что слушает, на самом деле его мало волновали братья лживого сатрапа. — Великий князь Михаил привел эту полячку Николаю, пока супруга нашего Аполлона донашивает ребёнка… Так что император ударился в религию да дела Европы, а младшие разгулялись в его отсутствие… — Пусть веселятся, пока могут, — Пестель подмигнул Бурцову. — Даа, — тут Бурцов осекся — не на убийство ли царствующей фамилии намекает Павел Иванович? — В общем, я дам вам адрес. Как придёте, скажите, что от пятничного друга, кто любит Оленьку, — игриво улыбнулся Бурцов. — Тогда вас обслужат с особым почтением. — Мы с Вольфом вам премного благодарны. И я надеюсь, однажды мы придём с вами к единому мнению и по вопросам спасения Отечества. — Да, распри только на руку нашим недругам. Павел удовлетворенно покинул дом Ивана Григорьевича, посмеиваясь над простофильством адъютанта Киселева.